| |
| Статья написана 24 мая 2020 г. 21:12 |
Первого августа 1934 года, возвращаясь из Ленинграда домой в Детское Село,. Александр Романович Беляев, наверное, не раз заново вспоминал свой разговор с Гербертом Уэллсом. В этот день издательство «Молодая гвардия» организовало для литераторов и ученых встречу с английским писателем-фантастом. В разговоре с Беляевым Уэллс, в частности, сказал ему: «Я с удовольствием, господин Беляев, прочитал ваши чудесные романы «Голова профессора Доуэля» и «Человек-амфибия». О! Они весьма выгодно отличаются от западных 202 книг. Я даже немного завидую их успеху». И на вопрос о том, чем же они отличаются, Узллс ответил: «В современной научно-фантастической литературе на Западе невероятно много фантастики и столь же невероятно мало науки...» Основоположника советской научной фантастики А. Р. Беляева часто называют советским Жюлем Верном. Его первый же научно-фантастический роман, появившийся в печати в 1925 году, «Голова профессора Доуэля», принес автору широкую известность. Для произведений Беляева характерны не только увлекательный сюжет и удивительное мастерство популяризации новых научных идей. Убежденный в том, что главной задачей научной фантастики является служение гуманизму в самом широком значении этого слова, писатель постоянно ставил в своих произведениях большие и важные морально-этические проблемы. В 1920 и 1930-х годах многих прогрессивных писателей и ученых начинал все больше волновать вопрос о судьбе ученого и его открытия в современном мире, о совершенно особой ответственности ученого и изобретателя не только перед современниками, но и перед грядущими поколениями. Еще Жюль Верн когда-то предостерегал против использования научных достижений во вред человечеству. Этой же теме посвятил роман «Гиперболоид инженера Гарина» Алексей Толстой. Не прошел мимо этой темы и Беляев. Он постоянно подчеркивал, что сама по себе наука не враждебна людям, как это стараются представить некоторые зарубежные фантасты. Писатель утверждал, что наука может принести человечеству неисчислимые блага — все зависит от того, в чьи руки попадет научное открытие. В Детское Село Беляев переехал из Ленинграда с женой и маленькой дочерью в конце января 1932 года. Он поселился в доме № 15 по улице Жуковского. Дом этот, довольно большой, был двухэтажный, деревянный, барачного типа, стоял он в самом конце улицы. До наших дней дом не сохранился. Семья писателя занимала две небольшие комнаты во втором этаже, в коммунальной квартире. В 1932 году А. Р. Беляеву исполнилось сорок восемь лет. Это был на редкость одаренный человек. В молодости он увлекался театром, и в свое время К. С. Станиславский говорил, что он мог бы стать актером. Беляев хорошо играл на скрипке, был талантливым журна203 листом. ' Окончив юридический лицей, он некоторое время служил помощником присяжного поверенного, затем присяжным поверенным, а позже — уже после революции — переменил несколько профессий: работал в уголовном розыске, в детском доме, в Наркомпочте, юрисконсультом в Наркомпросё. Беляев немало в жизни видел, немало пережил. Он побывал за границей — видел Париж;, Рим, Неаполь, Венецию, Геную. В конце 1915 года Беляев тяжело заболел туберкулезом позвоночника. Несколько лет ему пришлось пролежать в гипсе. Ко времени переезда Беляева в Детское Село кроме научно-фантастического романа «Голова профессора Доуэля», сделавшего имя писателя необычайно популярным, уже вышли в свет многие другие его произведения— повесть «Последний человек из Атлантиды», рассказ «Остров погибших кораблей», романы «Челозекамфибпя», «Борьба в эфире», «Властелин мира», очерк «Гражданин Эфирного острова» и другие. В 30-х годах Беляев пристально следил за работами К- Э. Циолковского, которому в 1930 году посвятил очерк «Гражданин Эфирного острова». Полету в ракетном корабле, построенном в соответствии с теорией межпланетных полетов Циолковского, посвящен роман «Прыжок в ничто». На основе изучения работ Циолковского о межпланетном дирижабле возник и замысел романа «Воздушный корабль». Произведения Беляева заинтересовали Циолковского. Между писателем и ученым завязалась переписка, которая оборвалась только со смертью Циолковского в 1935 году. Циолковский высоко ценил талант писателя-фантаста и значение его произведений в деле популяризации научных идей. Ученый писал Беляеву о романе «Прыжок в ничто»: «Ваш рассказ содержательнее, научнее и литературнее всех известных мне работ на тему «межпланетных путешествий»... Он более будет распространять знание и интерес к великой задаче 20-го века, чем другие популярные рассказы...» Писателя привлекала и сама личность ученого. «Я перебираю его книги и брошюры, изданные им на собственный счет в провинциальной калужской типографии,— писал Беляев в 1935 году в статье, посвященной памяти К. Э. Циолковского,— его письма, черновики его рукописей, в которые он упаковывал посылаемые книги, его портреты,— и раздумываю над этим челове204 ком, который прожил тяжелую и в то же время интересную жизнь. Он знал солнечную систему лучше, чем мы — свой город...» Константину Эдуардовичу Циолковскому Беляев посвятил свою книгу «Звезда КЭЦ». В феврале 1935 года Беляев переселился в Ленинград, но дочь писателя часто болела, ухудшилось и его здоровье, и по совету врачей летом 1938 года семья снова переехала в Пушкин. Здесь прошли последние четыре года жизни писателя. По свидетельству дочери писателя, Светланы Александровны Беляевой, их квартира находилась в третьем этаже четырехэтажного дома № 216 по улице Первого Мая (во дворе за кинотеатром «Авангард»). Во время Великой Отечественной войны дом разрушен, теперь на его месте стоит новый трехэтажный дом (№ 19). Квартира состояла из шести небольших, но уютных комнат. В самой маленькой, пятиметровой, рядом с кабинетом писателя, была библиотека. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами по самым различным отраслям науки и техники, среди них была полная энциклопедия Брокгауза, Советская энциклопедия, путеводители, много различных справочников. Стеллажи с книгами были и в кабинете. Там же на стене висела большая карта Советского Союза. С. А. Беляева рассказывает: «На кинотеатр смотрели окна библиотеки, папиного кабинета и балконной комнаты. На другую сторону выходили балкон, окно гостиной, окно моей комнаты и столовой...» Из кухни и ванной окна выходили в ту сторону, где сейчас сквер. Тяжелобольной Беляев часто подолгу вынужден был лежать неподвижно, и тогда его связывало с миром радио. Он любил слушать и разнообразные звуки, доносившиеся с улицы... Когда в «Авангарде» заканчивался очередной сеанс, писателю слышно было, как из кино выходила публика. Летом в открытые окна доносились обрывки разговоров, смех... Незадолго до войны Беляеву поставили телефон. Он мечтал о телевизоре, причем таком, по которому можно было бы самому настраиваться на любое расстояние, видеть весь мир. Но тогда телевизоров еще не было. Весной 1941 года писателя посетил корреспондент пушкинской газеты «Большевистское слово» Е. Головко. В статье «Мастер научной фантастики», опубликованной в этой газете 1 апреля 1941 года, он писал: «Скромно 205 обставлен кабинет. Полупоходная копка. По стенам картины с фантастическими изображениями. Мерно гудит ламповый радиоприемник. Настольный телефон и книги... книги... книги... Ими завалены стол, этажерка, шкаф и до потолка вся соседняя комната-библиотека. На койке лежит человек с высоким лбом, лохматыми черными бровями, из-под которых смотрят ясные, проницательные глаза. И кажется, что это один из героев книги «Звезда КЭЦ» в своей межпланетной обсерватории, откуда в специальные телескопы он видит и изучает жизнь далеких планет. Когда находишься в рабочем кабинете писателя, «Голова профессора Доуэля» и «Звезда Константина Эдуардовича Циолковского» уже кажутся действительностью, и Александр Романович вот-вот возьмет телефонную трубку и прокричит своим помолодевшим голосом: — Алло! Алло! Слушай меня, Марс! Говорит Земля!» Это был мужественный человек. Вынужденный носить ортопедический корсет и ходить, опираясь на палку, он всегда был образцом дисциплины и корректности. А тогда, когда ему приходилось подолгу лежать в гипсе, он, как рассказывала вдоза писателя Маргарита Константиновна, писал в письмах: «Жив, здоров, лежу в постели без движения». Ему часто снился один и тот же сон: он свободно парит в воздухе. Прикованный к постели, он мечтал о полетах. Так возник замысел «Ариэля», написанного незадолго до войны. Многие произведения Беляева рождались необычно. Вспоминая о том, как создавался роман «Голова профессора Доуэля», писатель отмечал, что это произведение в значительной степени автобиографическое. «Болезнь уложила меня однажды на три с половиной года в гипсовую' кровать,— писал Беляев. — Этот период болезни сопровождался параличом нижней половины тела. И хотя руками я владел, все же моя жизнь сводилась в эти годы к жизни „головы без тела”, которого я совершенно не чувствовал... Вот когда я передумал и перечувствовал все, что может испытать „голова без тела”». Беляев получал много писем, газет, журналов. Лишенный возможности широкого общения с людьми, он особенно внимательно присматривался к фотографиям в журналах. Иногда он вырезал из газеты чем-то обра206 ткзшую на себя внимание фотографию и потом использовал ее, описывая внешность кого-нибудь из своих героев. Последние годы жизни Беляев выходил из дому очень редко и ненадолго: здоровье ухудшалось. Его навещали люди самых разнообразных профессий. К нему приходили ученые, врачи, изобретатели, студенты, школьники. Когда школьники одной из школ города Пушкина решили поставить пьесу по роману «Голова профессора Доуэля», несколько репетиций прошло в квартире писателя, который помогал детям своими советами, подсказывал, как лучше сыграть ту или иную сцену. Писателя навещал художник Травин, живший в Пушкине. Бывал у него и поэт В. Б. Азаров, работавший тогда в Ленинградском радиокомитете. Беляев хорошо рисовал и часто сам делал эскизы для иллюстраций своих произведений или давал художникам свои указания. Он очень любил музыку и, когда чувствовал себя лучше, играл на скрипке. Дочь писателя Светлана Александровна рассказывает, что иногда в их семье устраивали целые концерты: Беляев играл на скрипке, Маргарита Константиновна на гитаре, а она, тогда школьница, на кастаньетах или треугольнике. Несмотря на болезнь, писатель очень много работал, всегда был полон самых различных идей и замыслов. «Писал он очень легко,— вспоминает С. А. Беляева. — Стоило ему вечером начать, и он мог продолжать до рассвета. Чтобы избежать этого, он составил себе распорядок дня и строго его придерживался. В девять часов утра просыпался. В десятом завтракал. С десяти до часу дня писал. В час у него был второй завтрак. После него продолжал работу: отвечал на письма, читал газеты и журналы. В четыре часа обедал, потом часа полтора спал. Отдохнув, читал, слушал радио. По вечерам занимался со мной. Иногда мы рисовали, лепили из пластилина, сообща сочиняли сказку». Беляев любил город Пушкин и много думал о его будущем. В конце ноября 1938 года он выступил на страницах газеты «Большевистское слово» с призывом бережно охранять пушкинские парки, превратив их в заповедник. А в той части Александровского парка, которая будет отведена для отдыха, создать «парк чудес» для детей — нечто вроде филиала Дома занимательной науки и техники и Дворца пионеров,— где отдых детей сочетался 207 бы с познанием природы и знакомством с последними достижениями науки. По его мысли, в этом «парке чудес» должна быть зона астрономии и звездоплавания с ракетодромом; зона ботаники и зоологии и т. д. Предложение Беляева встретило горячую поддержку руководителей Ленинградского Дома занимательной науки и техники профессора Н. А. Рынина, Я. И. Перельмана, В. И. Прянишникова, но из-за большой стоимости проект «парка чудес» не был осуществлен. С января 1939 года Беляев стал постоянным сотрудником газеты «Большевистское слово». Почти каждую неделю он публиковал в ней свои статьи, очерки, рассказы. В новогоднем номере газеты был напечатан его фантастический рассказ «Визит Пушкина». В газете «Большевистское слово» в январе—феврале 1939 года Беляев публиковал фантастический роман «Лаборатория Дубльвэ». В этой же газете был напечатан ряд биографических очерков, посвященных ученым, изобретателям, писателям — Ф. Нансену, К. Э. Циолковскому, И. П. Павлову, Г. Уэллсу, Ж. Верну, М. В. Ломоносову и другим. Когда началась Великая Отечественная война, Беляев писал в статье, опубликованной в газете «Большевистское с л о Е о » 26 июня 1941 года: «Труд создает, война — разрушает... Нам навязали войну-разрушительницу. Что же? Будем «разрушать разрушителей». Наша доблестная Красная Армия докажет вероломному врагу, что рабочие и крестьяне, из которых она состоит, умеют не только строить заводы и фабрики, но и разрушать «фабрики войны». Какие бы тяжкие испытания ни пришлось нам пережить, армия великого народа не сложит оружия, пока враг не будет отброшен и уничтожен». К Пушкину подходили фашистские войска. Незадолго до войны Беляев перенес тяжелую операцию, и об эвакуации нечего было и думать: ему нельзя было двигаться. 17 сентября 1941 года город был оккупирован... 6 января 1942 года Беляев умер от голода. Две недели тело его пролежало в соседней пустой квартире, так как у родных не было возможности его похоронить. 6 февраля 1942 года жену и дочь писателя фашисты угнали в Германию. Только после войны им удалось вернуться на Родину. Сейчас в Ленинграде живет дочь Беляева. 203 1 ноября 1968 года на Казанском кладбище города Пушкина состоялось открытие памятника-стелы на могиле писатели-фантаста. В торжественном митинге приняли участие представители Ленинградского и Московского отделений Союза советских писателей, Института русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР, управления культуры Ленгорисполкома и исполкома Пушкинского райсовета, Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры и других организаций. А в 1979 году — к 95-летию со дня рождения Беляева, на фасаде дома № 19 по улице Первого Мая была торжественно открыта мемориальная доска. На ней написано: «В этом доме с 1938 года по 1942 год жил писатель-фантаст Александр Романович Беляев». Бунатян Г. Город муз: Литературные памятные места города Пушкина. Л. Лениздат. 1987, с. 202 — 209
|
| | |
| Статья написана 19 мая 2020 г. 22:41 |
Сёння, 17 траўня спаўняецца 60 год майму малодшаму брату – Канстанціну Міхайлавічу Міцкевічу. Ён поўны цезка свайго знакамітага дзеда Якуба Коласа (Канстанціна Міхайлавіча Міцкевіча). А другі дзед – Янка Маўр – напісаў пра яго праўдзівую гісторыю “Першае выпрабаванне”, якая была надрукавана ў ЛіМе і якую ўспамінаем у гэты дзень.
ПЕРШАЕ ВЫПРАБАВАННЕ Мой унучак, Канстанцін Міхайлавіч Міцкевіч, за сваю першую пяцігодку прайшоў вялікі жыццёвы шлях: быў міліцыянерам, лётчыкам, пажарнікам, не мінулі яго і прафесіі шафёра, паштальёна, узыканта і г.д. Можна смела сказаць, што колькасць пасад, якія ён займаў, значна перавышалаколькасць гадоў, якія ён пражыў, нават уключаючы сасунковы перыяд. І за ўвесь гэты час ён ні разу не пакрывіў душой, ніколі нікога не ашукаў, ні разу не схлусіў, быў смым прынцыповым членам грамадства. Але нарэшце надышоў дзень, калі і да яго прыйшла гадзіна выпрабавання, першага выпрабавання. У адзін святочны дзень маці захацела весці яго ў цырк, пад вечар. Хоць праграма цырка наогул была дзіцычая, але такіх малышоў, як Косцік, не пускалі. Тады мама пачала падрыхтоўваць яго: – Косця, хочаш у цырк? – Хачу. – Колькі табе гадоў? – Праз два месяцы будзе пяць, – упэўнена сказай ён. – Дык вось, калі мы прыйдзем у цырк, цёця спытае: колькі табе гадкоў, скажы, што пяць і яшчэ месяцы два. У Косціка аж вочы на лоб палезлі. – А... а... навошта хлусіць? – У цырк сёння не пускаюць дзяцей да пяці гадоў, вось ты і скажы, што табе больш. – А хіба можна казаць няпраўду? Цяпер ужо ў мамы вочы на лоб палезлі. – Бачыш, – замармытала яна, – хлусіць, вядома, нядобра, але тут нікому ніякай шкоды не будзе. Маці і так і гэтак выкручвалася, пакуль не супакоіла яго ваганні сваім аўтарытэтаі. Але ў цырк хлопчык уваходзіў вельмі напружаны, са страхам пазіраючы то на маму, то на “цёцю”. Нарэшце ён не вытрымаў і спытаўся ў мамы: – А пасля мне можна будзе казаць праўду? – Можна, можна! – пажхапіла маці. – А цяпер ты проста можаш сказаць – не ведаю. – Гэта таксама няпраўда – нахмурана бухнуў хлопчык. На гэты раз выпрабаванне скончылася “шчасліва”: цёця спытала ся не ў Косціка, а ў мамы, якая і павінна была схлусіць сама. Доўга яшчэ ў гэты вечар тата і мама абмяркоўвалі сённяшняе здарэнне. І чым больш яны разважалі, тым велізарней рабілася гэтае пытанне... А тым часам нашаму Кастусю прысніўся дзед, Канстанцін Міхайлавіч Міцкевіч, які сказаў, як той Тарас Бульба: – Добра ўнучак! Трымай так і далей! *** 11 мая дзень нараджэння майго дзеда Янкі Маўра – аднаго з заснавальнікаў беларускай літаратуры для дзяцей і юнацтва, пачынальніка прыгодніцкага і фантастычнага жанраў у беларускай літаратуры. У часе другой сусветнай вайны Янка Маўр быў у эвакуацыі ў Казахстане. Нягледзячы на цяжкасці жыцця, выступаў у працоўных калектывах, на розных сходах. Вершаванае слова больш успрымалася людзьмі, і Янка Маўр напісаў некалькі баек. Вось адна з іх: СМЕРЦЬ ШМУЦКЕРА (байка) “ для сваіх раненых афіцэраў немцы гвалтоўна забіраюць апошнюю кроў савецкіх людзей, пакідаючы іх на смерць”. (з апошніх паведамленняў) Маёру Шмуцкеру прыйшоў зусім канец: Скалечыў яго здорава савецкі наш баец. Бяда гразіла, каб маёр Ад заражэння не памёр. А як маёр заядлым быў эс-эсам І нават сваяком быў з Гесам, То смерць яго была б для немцаў горам, І трэба было ратаваць жыццё маёра. Не спяць урачы Ні ўдзень і ні ўначы, Усё думаюць, як гору памагчы. “Крыві яму, крыві ўліць свежай, чыстай!” Сказаў галоўны ўрач, мяснік плячысты. “Але якой крыві?” спыталі дактары ̶ “Павінны разглядаць пытанне прынцыпова. Не трэба забываць, што да пары Мы тут знаходзімся ў палявых умовах. І дзе дастаць крыві належнай, чыстай? Ці будзе гэта толькі кроў эсэсаўца-фашыста, Ці можа і звычайнага нямецкага нацыста? Або арыйца з стажам стогадовым, Дакумантамі даказаць гатовым? Адкуль-жа ўзяць крыві нам лішак, Калі яе ў нас усяго келішак! Не можам чыстую арыйскую мы кроў Псаваць крывёй мясцовых жыхароў!!... “Сябры мае, — спыніў дыскусію галоўны ўрач, - Не будзем ставіць мы сабе такіх задач Адно – палітыка і прапаганда ў друку, Другая рэч – практычная навука! А практыка гаворыць другі год Што на карысць нямецкіх малайцоў Прыгодна ўсё: і неарыйскі хлеб, і неарыйскі скот, І неарыйская таксама кроў.” Схапілі лепшую савецкую дзяўчыну І ябяскровіўшы яе начыста, Улілі той крыві паганаму нацысту. Але ... фашыст адразу закрычаў, Закурчыўся, заенчыў, задрыжаў І ў той-жа міг сканаў у пакутах Нібы ад страшнае атруты. І зноў Сярод урачоў Дыскусія пайшла, Пакуль дазналіся, дзе тут прычына: Кроў Шмуцкера атручана была Нянавісцю савецкае дзяўчыны. Алма-Арасан, 3 красавіка 1943 г.
|
| | |
| Статья написана 30 апреля 2020 г. 12:15 |
"Лишний день в июне» — незаслуженно забытый, но тем не менее памятный и дорогой очень многим телеспектакль, открывающий таланты широко известных ныне артистов, когда они были молоды. В нем был занят цвет ленинградской актерской школы: М.Боярский, Л.Луппиан, А.Равикович, В.Костецкий, М.Светин, К.Черноземов, Р.Лебедев. Премьерный показ шел по Второй программе (Ленинградское телевидение) 30 июня 1977 года, повторный (и последний) показ по многочисленным просьбам зрителей — 31 января 1978 года.
Блестящий актерский состав, замечательная постановка Олега Рябоконя, прекрасный сценарий и стихи Бориса Гершта, и такая же прекрасная музыка Игоря Цветкова и Вадима Шеповалова. В фильме было 21 музыкальный номер, съемки происходили в павильоне Первой студии ЛТ на Чапыгина 6, натурных съемок не было, смонтированный оригинал фильма был записан на хорошую импортную видеопленку фирмы "Ampex" 50,8 мм (стандарт студийного видеомагнитофона «Кадр-3»), вокально-инструментальный ансамбль записывал на телевидении звукорежиссер Григорий Франк, иногда даже по ночам, а вокальные партии главных героев на уже готовую фонограмму — в небольшой студии ЛО издательства "Музыка" на Нарвском проспекте (где как раз был главным редактором Вадим Шеповалов). Фильм был двухсерийный (1 серия длилась один час, 2 — полтора часа), цветной. Казалось бы — бесспорный шедевр, смотреть бы и смотреть нынешнему и будущим поколениям и наслаждаться великолепной режиссурой и игрой актеров... Но увы, странную и печальную судьбу этого фильма решило одно обстоятельство: в 1983 году исполнилось 60 лет Г.В.Романову, 1-му секретарю ЛОК КПСС. Личным распоряжением тогдашнего директора Главной редакции программ Ленинградского телевидения О.Н.Веряскина около 15 бобин с фильмами были изъяты из архиваа ЛТ в целях повторного использования для записи видеосюжетов посвященных биографии Романова (всего 24 часов записи, около полутора десятка фильмов и передач которые наверняка сейчас многие разыскивают). Так, в порыве угодить партийному лидеру и сэкономить на дефицитной видеопленке (это не значит, что на студии свободной пленки совсем не было, просто для Романова взяли ту, что получше) безжалостно был пущен в расход в том числе и оригинал «Лишнего дня в июне». В том же году Романов был переведен в ЦК КПСС в Москву, а еще через три года, с началом «перестройки» снят со всех должностей и отправлен на пенсию... Как и многие уничтоженные таким образом фильмы «Лишний день в июне» не дожил совсем немного до той поры, когда бытовые видеомагнитофоны получили широкое распространение в стране и перепись со студийных лент на VHS-видеокассеты (а в последствии и на диски) стала делом относительно доступным, благодаря чему сохранились много снятого на ЛТ (и не только) в 60-е – 80-е годы. До настоящего времени от этого фильма кроме воспоминаний телезрителей и участников съемки сохранилась полная звуковая дорожка с диалогами и музыкальными номерами записанная в 70-е годы Д.Соболевым во время второго показа этого спектакля на магнитофон с радиолы "Ригонда", ловившей на УКВ звук эфира ЛТ, найдены в архиве ЛТ оригиналы аудиозаписей всех песен. Наверняка сохранились рукописи сценария и музыкальных партитур, фотографии из личных архивов — в настоящее время известны несколько фотографий из архива В.Костецкого (сняты на фотоаппарат с телеэкрана во время эфира), одна фотография из архива О.Рябоконя, фотография из газеты "Телевидение-радио". Но может где то сохранились и другие материалы? Правда, в каталогах архивов Госфильмофонда и Гостелерадиофонда этого фильма нет, так, как до размагничивания он хранился на ЛТ — со слов О.Рябоконя эта постановка снималась в рамках вещания Главной редакции литературных программ ЛТ, то есть имела статус обычной телепередачи а не фильма как такового, поэтому обязательный экземпляр не отсылался ни в ГТРФ ни в ГФФ. Увы в личных архивах исполнителей главных ролей записи этого спектакля тоже нет. Видеоряд для клипа М.Боярского на Песню Сэма "Ожидаю тебя", где он с гитарой плывёт на паруснике был переснят годом позже для фильма-концерта "Городская фантазия". Но всё таки жива надежа отыскать эту запись. Возможно за период 1977 — 1983 гг. кто ни будь из неравнодушных работников телевидения смог официально, или неофициально, для себя, или по чьей либо просьбе скопировать этот фильм, хотя бы частично, что было не просто в те далекие годы — студийные видеобобины были все под строгим учетом, так просто не возьмешь, а в свободной продаже их не было. Техническая возможность записать фильм на бытовой катушечный видеомагнитофон типа «Электроника-видео» с телеэфира (через специальное согласующее устройство) тоже была, уже тогда в СССР они выпускались небольшими партиями, но из за запредельной цены (2000 тогдашних рублей) их могли позволить себе купить лишь избранные. Остается только надеяться на чудо, что где ни будь у кого-то копия этого фильма все же сохранилась. По воспоминаниям телезрителей «Лишний день в июне» был веселей и смешней "31 июня" Л.Квинихидзе снятого на кинопленку на тот же сюжет, более остроумный. Существует еще предположение, что ленинградский телеспектакль ликвидировали, в том числе потому, что он составлял конкуренцию московскому фильму, но это не так. «31 июня» тогда показали по ЦТ всего 2 раза (1-я серия 31 декабря 1978г., 2-я 1 января 1979 г., и повтор на старый новый год), а через полгода на долгое время положили на полку из за того, что один из актеров во время гастролей остался в США, стал невозвращенцем. Мотивация конечно могла быть — раз, мол есть московский фильм, то значит этот в расход не жалко, тем более в нем было много того что запросто могло не понравиться или показаться подозрительным осторожным чиновникам (например — некоторые явно стилизованные под западную рок-музыку вокальные номера). Если бы "Лишний день в июне" тоже был снят на кинопленку (как многие ранние телеспектакли ЛТ), а не на видео, он тоже мог бы однажды вернуться к зрителю, так как кинопленку смывали крайне редко, чаще — просто клали на полку. Те, кому повезло в свое время посмотреть «Лишний день в июне» до сих пор вспоминают его; и песни оттуда, говорят, долго были на тогда еще у многих на магнитофоне. А если помнится так долго значит было в нём что то. И было этого "что то" — не мало. Жаль только, что пока нельзя снова его посмотреть, и очень не хочется думать, что такой фильм пропал безвозвратно... Тем не менее, зная всех этих прекрасных артистов, слушая даже аудиозапись можно в воображении хорошо представить себе их игру. "Лишний день в июне" стал очередным символом уязвимости и незащищенности искусства перед произволом чиновников. P.S. На втором месте в розыске — телеспектакль "Еще о Шерлоке Холмсе" 1974 года, с С.Юрским и М.Даниловым в главных ролях так же показанный только два раза. По последним сведениям в архиве ЛТ он не числится, возможно что он оказался среди фильмов уничтоженных вместе с "Лишним днем в июне" ЛИШНИЙ ДЕНЬ В ИЮНЕ (2 серии, цветной) Ленинградское телевидение, 1977 г. Режиссер: Олег Рябоконь Авторы сценария: Борис Гершт, Григорий Франк, Олег Рябоконь Автор стихов: Борис Гершт Композиторы: Игорь Цветков, Вадим Шеповалов Арранжировщик: Семен Добров (Шнейдер) Художник-постановщик: Т.Венецианова Художник по костюмам: Т.Венецианова Балетмейстер: Н.Волкова Ведущий оператор: Б.Волох Звукорежиссер: Г.Франк В ролях: Сэм Пэнти : Михаил Боярский Мелисента: Лариса Луппиан (поет Елена Дриацкая) Волшебник Марлаграм: Михаил Светин Магистр Мальгрим: Виктор Костецкий Планкет (Желтый рыцарь): Кирилл Чернозёмов (поёт Олег Рябоконь) Дэн Диммок (Дракон): Рэм Лебедев (поёт Олег Рябоконь) Король Мелиот: Анатолий Равикович Леди Нинет: Марина Гаврилова (поёт Ольга Юферева) Карлик Грумет: Борис Смолкин Вопл Стонли: ? (поёт Альберт Асадуллин) Эл, помощница Диммока: Лейла Киракосян Фил, помощник Диммока: Семен Сытник Лэмисон: ? (поёт Альберт Асадуллин) Глашатай: Сергей Заморев Телеведущий: Сергей Паршин Барменша: Пегги, секретарша: ? Домохозяйка миссис Шайни: ? Комментатор рыцарского турнира: ? Музыкальное сопровождение: вокально-инструментальный ансамбль, созданный при организационной поддержке Лоры Квинт, в который вошли музыканты из "Поющих гитар" и приглашенные музыканты (среди них — Виль Окунь, Н.Рзаева, С.Добров, А.Субботин (Герштейн), В.Бровко, В.Леонов, А.Фомин), объединившиеся под названием "Солнце". http://avtandil.narod.ru/proj.html#31June Собственно, видеоколлаж В. Нестерова:
https://www.facebook.com/100002331800472/... Литературный источник: https://fantlab.ru/work66440
|
| | |
| Статья написана 11 апреля 2020 г. 23:59 |
Считается, что история Соломенки начинается в XIX веке. На самом же деле в этой местности люди жили еще во времена неолита. Во время археологических раскопок на Соломенке были обнаружены кремневые наконечники стрел, каменные ножи, скребки, а также обломки керамики с орнаментом. Как киевское предместье Соломенка известна с 1830-х годов. Она представляла собой небольшую слободку, на которой стояли крытые соломой мазанки(отсюда и название местности), принадлежавшие крепостным Киево-Печерской лавры, отставным солдатам и малоимущим людям. В 1858 году часть Соломенки была присоединена к Киеву как компенсация за земли, отобранные у города при строительстве Новой Печерской крепости.
Быстрому росту села Соломенки, переселению в район речки Лыбеди людей способствовало начатое в 1834 г. строительство Киево-Печерской крепости и железнодорожной линии Киев — Балта. В 1870 г. открылось регулярное сообщение с Балтой. В том же 1870 г. стал в строй построенный в стиле английской готики архитектором Вишневским железнодорожный вокзал. В 1860-е годы население предместья начало быстро расти. Этому способствовало строительство в долине реки Лыбедь железной дороги. Вначале жителями Соломенки стали те, у кого отобрали земли под прокладку железнодорожного полотна. Затем, когда при железной дороге были созданы вагонные и паровозные мастерские, их работники поселились на Соломенке. Так возникла Железнодорожная колония. Известный певец и композитор А. Вертинский вспоминал: Как только приходила весна, мы устраивали чудесные «пасовки» (от карточного слова «пас») то на Батыевы горы, то в Голосеевскую пустынь, то в Дарницу. Обычно утром мы встречались в заранее условленном месте и, оставив ранцы и связки с книгами в какой‑нибудь лавочке, шли гулять. Весна ещё только высовывала нос на улицу, а мы уже в распахнутых пальто шли ей навстречу. На Батыевых горах снег едва начинал таять, и большие куски его белели в овражках, остекленевшие и грязные, как куски разбитой тарелки, но сквозь весеннее марево уже пробивались синие и белые головки подснежников, лиловели фиалки, высовывался сиреневый «сон» с серыми пушистыми цветами. Чуть начинала зеленеть рыжеватая прошлогодняя травка… Мы разводили костёр, жарили на палочках старое украинское сало, курили до тошноты и бегали взапуски, собирая хворост, и пили, пили воздух. Украинский воздух! Воистину это были самые счастливые дни моего детства. Наша последняя киевская квартира находилась в Железнодорожной колонии, за вокзалом. Надо было перейти железнодорожные пути, и вы оказывались в маленьком городке с одноэтажными домиками, окружёнными цветущими палисадниками. В колонии этой находились вагонные и паровозные мастерские юго-западных железных дорог. Дядя мой, Илларион Яковлевич, муж тётки, заведовал вагонным цехом. Ему по должности полагалась казённая квартирка из пяти комнат, с ванной и кухней, с верандой, выходящей в небольшой садик. В саду были несколько старых деревьев, выкрашенная в зелёный цвет беседка, а вдоль невысокого забора стояли серебристые украинские тополя, клейкие и душистые весной, а летом засыпавшие улички, или «линии», как они назывались, своим белым лёгким пухом. Я любил этот садик. В нем были кусты малины, смородины, несколько грядок клубники, можно было потихоньку рвать эти чуть начинающие поспевать ягоды и наедаться зеленой кислятиной до боли языка. Зимой можно было сбивать палками ещё уцелевшие с лета где‑то на верхушках деревьев крупные волошские орехи, лепить бабу из снега или просто бегать с собакой Баяном, воображая себя то пожарным, то путешественником, попавшим на плавучую льдину, то Робинзоном. Особенно запоминались праздники. На Рождество, в сочельник, после тщательной уборки в квартире натирали полы. Здоровенный весёлый мужик Никита танцевал на одной ноге по комнатам с утра до вечера, возя щётками по полу и заполняя всю квартиру скипидарным запахом мастики и собственного пота. Потом тот же Никита приносил с базара высокую пышную ёлку. Ёлку укрепляли в спальной, и она, оттаивая, наполняла квартиру уже другим запахом — запахом хвои, запахом Рождества. Этот запах заглушал мастику. Старый кот Кануська подозрительно глядел на ёлку, долго и тщательно обнюхивал её, немилосердно чихая при этом. На кухне одна из Наталий варила обед, или, вернее, ужин, потому что в этот день ничего нельзя было есть до вечерней звезды. Это не мешало мне, конечно, воровски наедаться всяких вкусных вещей, которые пеклись и жарились к ужину и которые я виртуозно таскал из буфета под самым носом тётки и кухарки. А в шесть-семь часов вечера, когда сгущались сумерки, высоко в темно-синем украинском небе — прямо над большим тополем во дворе — зажигалась звезда. Крупная, нежно-зеленоватая, единственная на фоне быстро темнеющего неба. — Это моя звезда! — сказал я себе однажды и с тех пор часто смотрел на неё вечерами, отыскивая её первую на вечернем небе. Я разговаривал с ней, поверяя ей все свои детские планы и желания, а она тихо мерцала своими золотыми ресницами, точно во всем соглашалась со мной. Потом я уехал из Киева и потерял её. И теперь, как‑то попав в Киев, я пошёл на эту квартиру и уже не нашёл ни садика, ни тополя, ни звезды… Итак, в семь часов подавали ужин. На первое был украинский, или, как его называли, «гетманский», борщ. Подавали его в холодном виде. Был он, конечно, постный, без мяса. Приготовленный на чистом подсолнечном масле. В нем плавали «балабушки» — маленькие шарики из молотого щучьего мяса, поджаренные на сковородке, потом маленькие пельмени, начинённые рублеными сухими грибами, потом маслины и оливы, потом жаренные опять же в подсолнечном масле небольшие карасики, вывалянные в муке. Ещё к борщу подавались жареные постные пирожки с кислой капустой, или с кашей, или с грибами. На второе была огромная холодная рыба — судак, или карп, или щука. Потом шла кутья. Рисовая кутья с миндальным и маковым сладким молоком в высоких хрустальных кувшинах и взвар, или «узвар», из сухих фруктов, и ещё компот из яблок, чернослива и апельсинов. Что это был за ужин! Нельзя было оторваться от него! В столовой потрескивал камин, за белыми оледенелыми стёклами окон, разрисованными китайскими причудливыми узорами мороза, смутно качались деревья в саду, седые и мохнатые от инея и снега. И я, маленький, глупый и нежный, но уже поэт — писал: И в снегах голубых за окном, Мне поёт Божество! Да, воистину, это пело Божество. Это был зимний рождественский гимн! Потом зажигали ёлку. Убирали её заранее. Сначала вешали на неё крымские румяные яблочки, потом апельсины и мандарины на красных гарусных нитках, потом золотые и серебряные орехи, потом хлопушки, потом конфеты и пряники — все по порядку, потом игрушки, а под самый конец — свечи. Ёлка стояла нарядная, огромная, до потолка, и была похожа на какую‑то древнюю царицу, разубранную в жемчуга и парчу, гордую и прекрасную. Я долго смотрел на неё, пока не догорали свечи и комнаты не наполнялись особым угарным дымком от чуть подожжённых веток и запахом парафина. Потом ёлку тушили, и все шли спать. А я ещё долго ворочался на своём деревянном сундуке в передней, где я спал на твёрдом солдатском ковре, и мечтал… О чем? Уже не помню. Ночью, когда все засыпали, я тихонько вставал и таскал апельсины, конфеты и пряники, которые и съедал тут же, вынимая из‑под подушки… Напротив нас жила семья Держинских. Старшая из их дочерей, Танечка, хрупкая и нежная, была больна ревматизмом в очень тяжёлой форме и еле передвигалась с помощью палки, а младшая, Ксеша, наоборот, была крупной и здоровой девушкой. Таня ничего не делала, занималась только, кажется, музыкой, а Ксеша училась петь у преподавательницы пения флоры Паш. Впоследствии Ксеша стала, как, вероятно, вы знаете, прекрасной певицей Большого театра — Ксенией Держинской. Она умерла недавно[1]. Я встречался вначале с ними по-соседски, в палисаднике, и даже был принят у них в доме. Но по мере своего «падения» стал видеть их все реже и реже. В дом к ним меня уже не пускали как опасного, дурно влияющего на девушек молодого человека. Потом я вообще исчез с их горизонта и встретил Ксешу только в 1948 году, вернувшись на родину из‑за границы, уже известной певицей, незадолго до её смерти. Тани я так и не видел с тех пор. А когда‑то я был в неё немножко влюблён. Впрочем, не я один. Были там в колонии благовоспитанные мальчики Саша и Ваня Ватагины, учившиеся на золотые медали, которых мне постоянно ставили в пример и которых я за это ненавидел. Они тоже были неравнодушны к Тане. Вот и все почти о нашей колонии. " Еще одним примечательным жителем Железнодорожной колонии была Ксения Держинская – будущая оперная звезда, солистка Большого театра в Москве, народная артистка СССР. *** Появление железной дороги привело к разделению Соломенки на Нижнюю (вдоль реки Лыбидь и железнодорожного полотна, ныне – промзона) и Верхнюю (по обе стороны современной улицы Урицкого). В 1857 г. построен Владимирский кадетский корпус -по проекту И.В. Штрома. В 1874 году на обеих Соломенках проживало 3910 человек, насчитывалось 379 домов, из них 76 – землянок и мазанок, и лишь один дом был каменным. Из 212 дворов только 36 имели колодцы. В январе 1901-го Сенат постановил отделить Верхнюю Соломенку от Киева, и слободка стала самостоятельным селом. Лишь в 1910 году вся Соломенка полностью вошла в городскую черту. К Соломенке присоединили поселки Верхнюю и Нижнюю Соломенку, Батыеву Гору, Протасов Яр. В том же 1910-м на Верхней Соломенке, в усадьбе Стрекаловых, поселился будущий классик украинской литературы Степан Васильченко, тогда 32-летний новеллист и драматург. «Я живу в конце города, в хорошем месте, в саду возле Кадетского гая, – писал он. – Комната просторная. Адрес: Соломенка, Новая улица, дом №22, усадьба Стрекаловых. Это недалеко от станции». Местность, в которой поселился писатель, называлась Стрекаловкой – по имени владельца усадьбы. На современной карте Киева это улица Островского, неподалеку от церкви. У Стрекалова было великолепное собрание книг, настолько большое, что при советской власти его превратили в районную библиотеку. Наверняка Васильченко пользовался книгами Стрекалова. Именно на Соломенке писатель создал ряд известных произведений, включая «Мужицкую арифметику», изучаемую в школе. Советская власть, бойко взявшаяся переименовывать киевские улицы и целые районы, не оставила без внимания и Соломенку. Ее назвали Сичнивка – в честь восстания в Киеве в январе 1918 года. Впрочем, новое название не прижилось, и спустя десятилетие местности официально вернули ее историческое название. В 1926 году улицу Игнатьевскую, центральную магистраль Соломенки, назвали улицей Урицкого. По ней пустили трамвай 8-го маршрута – на нем можно было доехать до университета и далее до Михайловского собора. Соломенка гордилась своими оригиналами. Например, до войны здесь проживал железнодорожник ростом около двух с половиной метров. Когда он шел по улице, его всегда сопровождала толпа детей, кричавших: «Дядя Степа, достань воробушка». После смерти этого уникума гипсовый слепок его фигуры был установлен в анатомичке Киевского мединститута. «Соломенка в те времена утопала в садах, – вспоминал ее тогдашний житель Микола Щербак, впоследствии известный зоолог, член-корреспондент НАНУ. – Мы часто делали набеги за яблоками… Неподалеку от бани (в районе теперешней Соломенской площади) был пруд, куда мы ходили купаться… В ярах мы делали шашлыки из стреляных воробьев, пекли краденую на огородах картошку, иногда покупали в складчину в лавке Шапиро тарань (20 коп. за килограмм), чувствовали себя робинзонами». Эти яры ждала невеселая участь – в довоенные годы их начали засыпать мусором. В результате на Соломенке возникла городская мусорная свалка, около которой начали крутиться всевозможные старьевщики и заготовители вторсырья. В 1938 г. был официально основан Зализничный район. Он стал полноправным наследником истории и культуры Соломенки. В 1960–70-е годы облик Соломенки кардинально изменился. Прежние усадьбы ушли в прошлое (хотя и поныне еще кое-где можно обнаружить остатки прежней застройки), им на смену пришли 9–18-этажные дома. Центральная улица Соломенки – улица Урицкого – в результате реконструкции расширилась в несколько раз. А в 2002 году на карте столицы появился Соломенский район. ———- Соломенский район. Беда с этими переделами и переименованиями, все, что резко изменилось, становится неестественным, как новая обувь. Особенно плохо с названиями. Ну, как теперь назвали район — Соломенский, словно нельзя было придумать что-то поизящнее. Хотя, если разобраться, то из чего выбирать — Жовтневый, Ленинградский, Железнодорожный, Чоколовка или Шулявка. Последнее как-то лучше, а то Соломенский, как-то представляешь мазанки под соломенной крышей, хотя в Киеве есть и аналогия — Куреневка. Но это лирика, возьмем официально название — Соломенка, которое как географическое понятие на карте Киева возникла в середине XIX ст., с 1858 г. как пастбище для скота, а потом как предместье Киева. Происхождение названия само напрашивается, от хат под соломенной стрехою. Потом с 1860-х гг. появились два рабочих поселка. Верхняя Соломенка (район Кавказской и Кубанской улиц) и Нижняя Соломенка (вокруг площади П. Кривоноса). Большинство жителей работала как по строительству, так и на обслуживании Юго-Западной железной дороги. Поэтому значительная часть поселка получила название Железнодорожная колония. Сейчас это район вдоль Брюллова, Лукашевича, Фурманова и других маленьких улиц, о которых знают только проживающие там и таксисты. И напрасно, эти непритязательные улочки, где и ныне стоят двухэтажные домики, когда-то составляющие все постройки города, помнят многих знаменитостей. Тут на ряде улиц-линий размещались Главные мастерские для ремонта подвижного состава, лаборатория, училище. Часть из них имеют архитектурную и историческую ценность. В зданиях Главных мастерских располагается Электровагоноремонтный завод, бывший одним из ведущих предприятий города, где в 1879 г. произошла первая рабочая забастовка. Но не это было главным, именно тут в 1878 г. известный инженер- новатор Александр Бородин впервые в Киеве провел электрическое освещение. Знаменитый писатель Николай Островский работал в этих мастерских, о чём свидетельствует памятная доска. В одном из зданий мастерских еще 15 лет тому существовал один из интереснейших музеев с ценнейшими экспонатами, но с переменой акцентов и мировоззрения общегосударственной политики, музей «антинационалистического направления» был закрыт. На ул. Фурманова № 3/8, (писатель никогда не был в Киеве), расположена оригинальное кирпичное строение конца ХIХ ст. с элементами романского стиля — первая в России железнодорожная лаборатория (арх. З. Журавский, А. Кобелев). Рядом в №1/5 в бывшем сиротском приюте, построенном тем же, выдающимся архитектором Александром Кобелевым (автор Национального банка Украины), прошли детские годы Анатолия Петрицкого, одного из лучших художников нашей страны. Перед этим зданием с 1910 г. стоял бюст царя Александра III, к которому постоянно клала цветы его вдова Мария Федоровна, мать последнего царя. Она любила Киев, выбрав его своей резиденцией с 1915 по конец 1917 гг. После революции это здание использовалось как техучилище железнодорожников, где получал образование В.С. Кудряшов. Он был одним из руководителей антифашистского подполья и был казнен в 1942 г. Поэтому на месте императорского бюста в 1972 г. появилась работа скульптора Г. Молдавана — памятник Герою Советского Союза. На ул. Кавказской жил писатель Василий Шевчук (1932 — 1998), на ул. Кудряшова с 1956 г. по 1975 г. — Иван Сенченко. В автобиографической повести "В дни поражений и побед" Аркадий Гайдар от лица персонажа С. Горинова рассказывает о своих занятиях в 1919 г. на Киевских командных курсах красных командиров, находившимися в Кадетском корпусе на Кадетском шоссе (теперь — Воздухофлотский пр.). "Весь день кипела работа. Часам к пяти, когда койки были расставлены, а матрацы набиты, курсантам объявили, что они свободны, и для первого дня желающие могут, даже без увольнительных, отправляться в город. — Ты пойдешь куда-нибудь? — спросил Николай у Сергея. — Нет. Не хочется что-то. — Ну, а я пойду. По делам, — добавил он. — Какие же у тебя могут тут быть дела? — удивился Сергей. — В поиски, брат. У моей матери тут где-то сестра живет, то-есть, значит, моя собственная тетка. Но кроме того, что она живет на какой-то Соломинке, я ничего не знаю. Он ушел, а Сергей и Владимир спустились вниз, повернули налево за угол и очутились в роще. Воздух был теплый, пряный и немножко сыроватый. Приятели прошли через небольшое болотце. Потом поднялись в гору и добрались до того места, где проходила линия железной дороги. Тут роща обрывалась, и дальше шли овраги и поля. Лежа под деревом, они разговорились. — Ты добровольцем пошел? — спросил Сергей. — Ага, — ответил тот. — Когда отца убили, я убежал и поступил в первый попавшийся отряд. — Кто убил?.. От кого убежал? Владимир рассказал о том, как в Луганске к ним нагрянула банда Краснова, а у его отца скрывался раненый коммунист. После чьего-то доноса отца повесили, коммуниста замучили, а он сам, выпрыгнувши из окошка, разбил себе здорово голову, но все же убежал. — Сволочи какие! — заметил Сергей. — Ничего не сволочи, — возразил Владимир. — Были бы наши на их месте — то же самое сделали бы.... Пока приятели разговаривали, Николай разыскивал тетку. Соломинка оказалась совсем рядом, и он без труда узнал от первой же повстречавшейся местной жительницы, где живет Марья Сергеевна Агорская. Подошел к беленькому домику с небольшим садом, засаженным кустами сирени, и остановившись заглянул сначала в щелку забора. За небольшим столиком в саду сидели две женщины и пили чай. Внимательно приглядевшись, он узнал в одной из них свою тетку. Николай отворил калитку. Обе старухи испуганно смотрели на него, но он уверенно подходил к столу. — Здравствуйте, тетя. — Что?.. Что такое? — с беспокойством спросила одна из сидящих. — Не узнали, должно быть? Николай, ваш племянник. — Ах, батюшки мои! — взмахнула тетка руками. — Да откуда же ты? Ну, иди, поцелуемся. — Эммочка, Эмма, — закричала она после первых приветствий, — иди сюда, беги скорее, смотри, кто к нам пришел. На ее зов из двери выбежала девушка лет девятнадцати в ситцевом беленьком платьице, с книжкой в руках, и удивленная остановилась. — Твой двоюродный брат. Да поздоровайся же, чего же столбом стоять? — Здравствуйте, — подошел к ней Николай, протягивая руку. — Здравствуйте, — ответила Эмма. — Да вы что? — вскричала тетка. — Или на балу познакомились? Вместе на стульях верхом катались, а теперь з-д-р-а-в-с-т-в-у-й-т-е! — Это еще от непривычки, — звонко засмеявшись, сказала Эмма. — Садись пить чай. Николай сел. Старуха засыпала его разными вопросами. — Ну, как мать, сестры? — Ничего, живут. — А отец? Ох! — вздохнула она, — непутевый он у тебя был. Наверно в большевики пошел. Николаю ничего не оставалось делать как подтвердить, что отец точно "в большевики пошел". — А ты что в эдаком облачении? — ткнула она пальцем на его гимнастерку. — Или тоже забрали? — Забрали, — уклончиво ответил Николай. Он не хотел сразу огорчать ее. — Вот что... В полку что ли служишь? — Нет, на курсах учусь. — Учишься? — протянула она. — Юнкер значит вроде как? Ну, доброволец видно, а то и коммунист, пожалуй? — Мама, — прервала ее Эмма. — Уже давно звонили. Опоздаете намного. — Правда, правда, — засуетилась старуха. — Не пропустить бы. Поди уж "от Иоанна" читают." ... Юная Лия Соломянская была для него как спасительная соломинка (первая жена Гайдара) ... 21 июля 1941 года Аркадий Петрович Гайдар уехал на Юго-Западный фронт, в Киев, военным корреспондентом «Комсомольской правды». С передовой он прислал несколько очерков и статей. "Обращение к тимуровцам Киева и всей Украины." Ребята! Прошло меньше года с тех пор, как мною была написана повесть "Тимур и его команда". Злобный враг напал на нашу страну. На тысячеверстном фронте героически сражается наша Красная Армия. Новые трудные задачи встали перед нашей страной, перед нашим народом. Все усилия народа направлены для помощи Красной Армии, для достижения основной задачи — разгрома врага. Ребята, пионеры, славные тимуровцы! Окружите еще большим вниманием и заботой семьи бойцов, ушедших на фронт. У вас у всех ловкие руки, зоркие глаза, быстрые ноги и умные головы. Работайте безустанно, помогая старшим, выполняйте их поручения безоговорочно, безотказно и точно, поднимайте на смех и окружайте презрением белоручек, лодырей и хулиганов, которые в этот час остались в стороне, болтаются без работы и мешают нашему общему священному делу. Мчитесь стрелой, ползите змеей, летите птицей, предупреждая старших о появлении врагов — диверсантов, неприятельских разведчиков и парашютистов. Если кому случится столкнуться с врагом — молчите или обманывайте его, показывайте ему не те, что надо, дороги. Следите за вражескими проходящими частями, смотрите: куда они пошли? какое у них оружие? Родина о вас позаботилась, она вас учила, воспитывала, ласкала и часто даже баловала. Пришел час доказать и вам, как вы ее бережете и любите. Не верьте шептунам, трусам и паникерам. Что бы то ни было — нет и не может быть такой силы, которая сломала бы мощь нашего великого, свободного народа. Победа обязательно будет за нами. Пройдут годы. Вы станете взрослыми. И тогда в хороший час, после радостной мирной работы вы будете с гордостью вспоминать об этих грозных днях, когда вы не сидели сложа руки, а чем могли помогали своей стране одержать победу над хищным и подлым врагом. Арк. Гайдар "Советская Украина", 1941, 9 августа ПРИМЕЧАНИЯ Во время обороны Киева в июле-сентябре 1941 года в осажденном фашистами городе активно действовала тимуровская Центральная команда. Создать ее помогла М. Т. Боярская, директор детского кинотеатра "Смена". Во главе штаба стоял "киевский Тимур" — Норик Гарцуненко. ...... "... И тут я вздохнул свободно, уснул крепко, а проснулся в купе вагона уже тогда, когда ярким теплым утром мы подъезжали к какому-то невиданно прекрасному городу. С грохотом мчались мы по высокому железному мосту. Широкая лазурная река, по которой плыли большие белые и голубые пароходы, протекала под нами. Пахло смолой, рыбой и водорослями. Кричали белогрудые серые чайки — птицы, которых я видел первый раз в жизни. Высокий цветущий берег крутым обрывом спускался к реке… А на горе, над обрывом, громоздились белые здания, казалось — дворцы, башни, светлые, величавые. И, пока мы подъезжали, они неторопливо разворачивались, становились вполоборота, проглядывая одно за другим через могучие каменные плечи, и сверкали голубым стеклом, серебром и золотом. — Друг мой! Что с тобой: столбняк, отупение? Я кричу, я дергаю... — Это что? — как в полусне, спросил я, указывая рукой за окошко. — А, это? Это все называется город Киев. Светел и прекрасен был этот веселый и зеленый город. Росли на широких улицах высокие тополи и тенистые каштаны. Раскинулись на площадях яркие цветники. Били сверкающие под солнцем фонтаны. И то ли это слепило людей южное солнце, то ли не так, как на севере, все были одеты — ярче, проще, легче, — только мне показалось, что весь этот город шумит и улыбается. — Киевляне! — вытирая платком лоб, усмехнулся дядя. — Это такой народ! Его колоти, а он все танцевать будет! Сойдем, Сергей, с трамвая, отсюда и пешком недалеко." "Судьба барабанщика" *** СОЛОМЕНКУ ПЕРЕИМЕНОВАТЬ В АЛЕКСАНДРИЮ? Куприн называл ее Соломинкой*. В старых же путеводителях находим Соломянку. Местность прославил в своих "Соломенских рассказах" Сенченко, а на заполненных платформах киевского вокзала часто можно было услышать песню беспризорных "бардов": "Никак не мог жениться -- Соломенка мне снится, там первая любовь пришла ко мне..." Даже Гайдар одну из новелл о гражданской войне посвятил этому району Киева: "Белые домики окраин, утопающие в цветущих вишнях, окруженные зеленью массивные постройки центральной части, и солнце -- теплое весеннее солнце, обливающее ярким светом красивый, как будто новый, город". Такой пейзаж открывался ему из окна кадетского училища (ныне здание Министерства обороны). Белые домики Соломенки постоянно фигурируют в произведении писателя. На самом же деле это были мазанки, живописные украинские хаты, крытые соломой -- еще в 1874 году на слободке в числе 379 жилых зданий насчитывалось 76 землянок и мазанок, 74 из которых имели соломенные крыши. Отсюда и Соломенка. Возникновению поселка способствовало сооружение Новой Печерской крепости в первой половине XIX века, когда тысячи переселенцев вынуждены были осесть в долине Лыбеди, а также строительство первой железной дороги Киев--Балта, завершившееся в 1870 году. Что касается Чоколовки, то происхождение топонима в "застойные" времена особенно не рекламировалось. Да и о меценатах и благотворителях говорить тогда было не принято. Поэтому название местности всячески обыгрывалось: "чокаться", "чокнуться"... В 1956 году за железнодорожным полотном Караваевых дач развернулось грандиозное строительство первого жилого массива. "А нравятся ли вам наши Черемушки -- Первомайский массив? -- писал Николай Ушаков. -- Не очень? Чересчур однообразно?" Критические замечания появлялись и в прессе. Однако киевляне очень гордились своим новым микрорайоном: десятки тысяч семей в годы послевоенной разрухи получили здесь комфортабельные (по тем временам) квартиры. Первомайский массив как-то отодвинул на задний план имя Чоколова, с которым было связано название старого поселка. А ведь именно Николай Иванович Чоколов, купец 2-й гильдии, гласный городской Думы и основатель "Киевской артели рабочих, мастеровых и служащих для приобретения жилья" внес недостающие 8 тысяч рублей (из требующихся 16,8 тысяч) на приобретение земель, лежащих за Кадетской рощей, где в 1902 году и образовался разделенный на 39 участков рабочий поселок. События вокруг наименования Александровской слободы развивались в остросюжетном ключе. Правда, к Александрии, основанной Македонским, название не имеет никакого отношения. Зато к "Александрии-киевской" -- самое прямое. После того как Соломенка получила право самостоятельного сельского поселения, сход его жителей постановил назвать данную местность (включая Батыеву гору, Протасов и Кучмин яры)... городом Александрия в честь императрицы Александры Федоровны. Сколько шума поднялось тогда в верхах! Дума -- против, губернатор -- за. Вопрос четырежды обсуждался в столице империи. Наконец, в 1910 году "бунтарская" Соломенка была включена в состав Киева, но название осталось прежним. Приблизительно в это же время за Соломенкой, в районе села Совки, образовалось новое поселение -- Александровская слобода. Ее обитателями стали рабочие и мастеровые Юго-Западной железной дороги. В 1913 году поселок имел 9 улиц, на которых разместилось 300 усадеб. Было ли это попыткой вольнолюбивых александрийцев осуществить свой план? Возможно. Но, скорее всего, слободу назвали в 1911 году по имени императора Александра II, когда городская общественность отмечала 50-летие отмены крепостного права. Тогда же в центре Киева, на Царской (сейчас -- Европейской) площади, был воздвигнут памятник царю-освободителю. ____ * А. Куприн. Киевские типы. 15. Бенефициант Эскиз Насколько мне известно, в Киеве нет ни одного специально игорного дома. В этом отношении, несмотря на свою американскую внешность, праматерь русских городов далеко отстала от Петербурга, Москвы и даже Одессы. Впрочем, старожилы рассказывают, что когда-то на Соломинке был целой компанией, во главе с каким-то отставным ротмистром, основан игорный притон. Однако это солидное учреждение недолго продолжало свои операции, потому что своевременно было разрушено полицией. 1895 *** газета "Сегодня" 2003 г.
|
| | |
| Статья написана 11 апреля 2020 г. 21:47 |
На Соломенке (так назывался рабочий железнодорожный район) пятеро создали маленькую коммуну. Это были — Жаркий, Павел, веселый белокурый чех Клавичек, Окунев Николай — секретарь деповской комсы, Степан Артюхин — агент железнодорожной Чека, недавно еще котельщик среднего ремонта. Достали комнату. Три дня после работы мазали, белили, мыли. Подняли такую возню с ведрами, что соседям померещился пожар. Смастерили койки, матрацы из мешков набили в парке кленовыми листьями, и на четвертый день, украшенная портретом Петровского[13] и огромной картой, сияла, комната еще не тронутой белизной.
Между двумя окнами полочка с горкой книг. Два ящика, обитых картоном, — это стулья. Ящик побольше — шкаф. Посреди комнаты здоровенный бильярд без сукна, доставленный сюда на плечах из коммунхоза. Днем это стол, ночью кровать Клавичека. Снесли сюда свое имущество. Хозяйственный Клавичек составил опись всего добра коммуны и хотел прибить ее на стенке, но после дружного протеста отказался от этого. Все стало в комнате общим. Жалованье, паек и случайные посылки — все делилось поровну. Личной собственностью осталось лишь оружие. Коммунары единодушно решили: член коммуны, нарушивший закон об отмене собственности и обманувший доверие товарищей, исключается из коммуны. Окунев и Клавичек настояли на добавлении: и выселяется. На открытие коммуны собрался весь актив районной комсы. В соседнем дворе был одолжен здоровенный самоварище, и на чай ухлопали весь запас сахарина, а покончив с самоваром, грянули хором: Слезами залит мир безбрежный, Вся наша жизнь — тяжелый труд. Но день настанет неизбежный… Таля с табачной фабрики дирижирует. Кумачовая повязка чуть сбита набок, глаза — как у озорного мальчишки. Близко в них всматриваться никому еще не удавалось. Смеется заразительно Таля Лагутина. Сквозь расцвет юности смотрит эта картонажница на мир с восемнадцатой ступеньки. Взлетает вверх ее рука, и запев, как сигнал фанфары: Лейся вдаль, наш напев, мчись кругом — Над миром наше знамя реет… Оно горит и ярко рдеет, — То наша кровь горит огнем… Разошлись поздно, разбудив молчаливые улицы перекличкой голосов. Жаркий протянул руку к телефону. — Потише, ребята, ничего не слышно! — крикнул он голосистой комсе, набившейся в комнату отсекра. Голоса сбавили на два тона. — Я слушаю. А, это ты! Да, да, сейчас. Повестка? Все та же — доставка дров с пристаней. Что? Нет, никуда не послан. Здесь. Позвать? Ладно. Жаркий поманил пальцем Корчагина: — Тебя товарищ Устинович, — и передал ему трубку. — Я думала, что тебя нет. У меня вечер не занят случайно. Приходи. Брат проездом заехал, мы с ним два года не виделись. Брат! Павел не слушал ее слов. Вспомнились и тот вечер, и то, о чем решил тогда же ночью на мосту. Да, надо пойти к ней сегодня и сжечь мостки. Любовь приносит много тревог и боли. Разве теперь время говорить о ней? Голос в трубке: — Ты что, не слышишь меня? — Нет, нет, я слушаю. Хорошо. Да, после бюро. Положил трубку. Он прямо смотрел в ее глаза и, сжимая дубовый край стола, сказал: — Я, наверное, не смогу дальше приходить к тебе. Сказал и увидел, как вскинулись густые ресницы. Карандаш ее остановил свой бег по листу и неподвижно лег на развернутой тетради. — Почему? — Все труднее становится выкраивать часы. Сама знаешь, дни пошли у нас тяжеловатые. Жаль, но приходится отложить… Прислушался к последним словам и почувствовал их нетвердость. «Для чего вертишь мельницу? Не находишь, значит, мужества ударить по сердцу кулаком!» И Павел настойчиво продолжал: — Кроме того, давно хотел тебе сказать, плохо я тебя понимаю. Вот когда с Сегалом занимался, у меня в голове все задерживалось, а с тобой у меня никак не выходит. От тебя каждый раз к Токареву ходил, чтобы разобраться. Коробка моя не варит. Тебе надо взять кого-нибудь помозговитей. И отвернулся от ее внимательного взгляда. Закрывая для себя возврат к девушке, упрямо договорил: — И вот выходит, что нам с тобой нельзя время зря тратить. Встал, осторожно отодвинул ногой стул и посмотрел сверху вниз на склоненную голову, на побледневшее в свете лампы лицо. Надел фуражку: — Что же, прощай, товарищ Рита. Жаль, что я тебе столько дней голову морочил. Надо было сразу сказать. Это уж моя вина. Рита механически подала ему руку и, ошеломленная его неожиданной холодностью, смогла лишь произнести: — Я тебя не виню, Павел. Раз я не смогла подойти к тебе и быть понятной, то я заслужила сегодняшнее. Тяжело переступали ноги. Без стука прикрыл дверь. У подъезда задержался — можно еще вернуться, рассказать… Для чего? Для того, чтобы получить в лицо удар презрительным словом и опять очутиться здесь, у подъезда? Нет! *** Жизнь в городе плелась обыденным ходом. На пяти базарах копошились в гомоне людские скопища. Властвовали здесь два стремления: одно — содрать побольше, другое — дать поменьше. Тут орудовало во всю ширь своих сил и способностей разнокалиберное жулье. Как блохи, сновали сотни юрких людишек с глазами, в которых можно было прочесть все, кроме совести. Здесь, как в навозной куче, собиралась вся городская нечисть в едином стремлении «облапошить» серенького новичка. Редкие поезда выбрасывали из своей утробы кучи навьюченных мешками людей. Весь этот люд направлялся к базарам. Вечером пустели базары, и одичалыми казались торговые переулки, черные ряды рундуков и лавок. Не всякий смельчак рискнет ночью углубиться в этот мертвый квартал, где за каждой будкой — немая угроза. И нередко ночью ударит, словно молотком по жести, револьверный выстрел, захлебнется кровью чья-то глотка. А пока сюда доберется горсть милиционеров с соседних постов (в одиночку не ходили), то, кроме скорченного трупа, уже никого не найти. Шпана невесть где от «мокрого» места, а поднятый шум сдунул ветром всех ночных обитателей базарного квартала. Тут же напротив — кино «Орион». Улица и тротуар в электрическом свете. Толпятся люди. А в зале трещал киноаппарат. На экране убивали друг друга неудачливые любовники, и диким воем отвечали зрители на обрыв картины. В центре и на окраинах жизнь, казалось, не выходила из проложенного русла, и даже там, где был мозг революционной власти — в губкоме, — все шло обычным чередом. Но это было лишь внешнее спокойствие. В городе назревала буря. О ее приближении знали многие из тех, кто входил в город со всех концов, плохо пряча строевую винтовку под мужицкой «свиткой». Знали и те, кто под видом мешочников приезжал на крышах поездов и держал путь не на базар, а нес мешки до записанных в своей памяти улиц и домов. Если эти знали, то рабочие кварталы, даже большевики, не знали о приближении грозы. Было в городе лишь пять большевиков, знавших все эти приготовления. Остатки петлюровщины, загнанные Красной Армией в белую Польшу, в тесном сотрудничестве с иностранными миссиями в Варшаве готовились принять участие в предполагаемом восстании. Матрос в Особом отделе округа не засыпал ни на минуту уже шестую ночь. Он был одним из тех большевиков, которые знали все. Федор Жухрай переживал ощущение человека, выследившего хищника, уже готового к прыжку. Нельзя крикнуть, поднять тревогу. Кровожадная тварь должна быть убита. Лишь тогда возможен спокойный труд, без оглядки на каждый куст. Зверя нельзя спугнуть. Тут, в этой смертельной борьбе, дает победу лишь выдержка бойца и твердость его руки. Наступали сроки. Где-то здесь, в городе, в лабиринте явок и конспирации, решили: завтра ночью. Те пятеро большевиков, что знали, предупредили. Нет, сегодня ночью. Вечером из депо тихо, без гудков, вышел бронепоезд, и также тихо закрылись за ним деповские огромные ворота. Прямые провода спешили передать шифрованные телеграммы, и везде, куда прилетали они, забывая про сон, сторожевые республики обезвреживали осиные гнезда. Жаркого вызвал к телефону Аким. — Ячейковые собрания обеспечены? Да? Хорошо. Сам сейчас приезжай с секретарем райкомпарта на совещание. Вопрос с дровами хуже, чем мы думали. Приедешь — поговорим, — слушал Жаркий твердую скороговорку Акима. — Ну, мы все скоро на дровах помешаемся, — проворчал он, кладя трубку. Оба секретаря вышли из автомобиля, на котором их примчал Литке. Поднявшись на второй этаж, они сразу поняли, что дело не в дровах. На столе управделами стоял «максим», около него возились пулеметчики из ЧОН.[14] В коридорах — молчаливые часовые из горактива партии и комсомола. За широкой дверью кабинета секретаря губкома заканчивалось экстренное заседание бюро губкома партии. Через форточку с улицы шли провода к двум полевым телефонам. Приглушенный разговор. Жаркий нашел в комнате Акима, Риту и Михаилу. Не сразу узнал Школенко в длиннополой шинели под поясом, с портупеей и кобурой нагана. Рита, как когда-то в свою бытность политруком роты, — в красноармейском шлеме, в защитной юбке, поверх кожанки ремень к тяжелому маузеру. — Как это все понимать надо? — с удивлением спросил ее Жаркий. — Опытная тревога, Ваня. Сейчас поедем к вам в район. Сбор по тревоге в Пятой пехотной школе. Прямо с ячейковых собраний ребята двигаются туда. Главное — это проделать незаметно, — рассказывала Рита Жаркому. Тихо в «кадетской» роще. Высокие молчаливые дубы — столетние великаны. Спящий пруд в покрове лопухов и водяной крапивы, широкие запущенные аллеи. Среди рощи, за высокой белой стеной, — этажи кадетского корпуса. Сейчас здесь Пятая пехотная школа краскомов. Глубокий вечер. Верхний этаж не освещен. Внешне здесь все спокойно. Всякий, проходя мимо, подумает, что за этой стеной спят. Но тогда зачем открыты чугунные ворота и что это похожее на две громадные лягушки у ворот? Но люди, шедшие сюда с разных концов железнодорожного района, знали, что в школе не могут спать, раз поднята ночная тревога. *** Склады остались позади, миновали мостик, переброшенный через речонку, и пошли по привокзальному шоссе к туннельному проезду, что пролегал внизу, под железнодорожными путями, соединяя эту часть города с железнодорожным районом. Вокзал остался далеко в стороне, вправо. Проезд проходил в тупик за депо. Это были уже свои места. Наверху, где железнодорожные пути, искрились разноцветные огни на стрелках и семафорах, а у депо утомленно вздыхал уходящий на ночной отдых «маневрик». Над входом в проезд висел на ржавом крюке фонарь, он едва заметно покачивался от ветерка, и желто-мутный свет его двигался от одной стены туннеля к другой. Шагах в десяти от входа в туннель, у самого шоссе, стоял одинокий домик. Два года назад в него плюхнулся тяжелый снаряд и, разворотив его внутренности, превратил лицевую половину в развалину, и сейчас он зиял огромной дырой, словно нищий у дороги, выставляя напоказ свое убожество. Было видно, как наверху по насыпи пробежал поезд. — Вот мы почти и дома, — облегченно сказала Анна. Павел незаметно попытался освободить свою руку. Подходя к проезду, невольно хотелось иметь свободной руку, взятую в плен его подругой. Но Анна руки не отпустила. Прошли мимо разрушенного домика. Сзади рассыпалась дробь срывающихся в беге ног. Корчагин рванул руку, но Анна в ужасе прижала ее к себе, и когда он с силой все же вырвал ее, было уже поздно. Шею Павла обхватил железный зажим пальцев, рывок в сторону — и Павел повернут лицом к напавшему. Прямо в зубы ткнулся ствол парабеллума, рука переползла к горлу и, свернув жгутом гимнастерку, вытянувшись во всю длину, держала его перед дулом, медленно описывающим дугу. Завороженные глаза электрика следили за этой дугой с нечеловеческим напряжением. Смерть заглядывала в глаза пятном дула, и не было сил, не хватало воли хоть на сотую секунду оторвать глаза от дула. Ждал удара. Но выстрела не было, и широко раскрытые глаза увидели лицо бандита. Большой череп, могучая челюсть, чернота небритой бороды и усов, а глаза под широким козырьком кепки остались в тени. Край глаза Корчагина запечатлел мелово-бледное лицо Анны, которую в тот же миг потянул в провал дома один из трех. Ломая ей руки, повалил ее на землю. К нему метнулась еще одна тень, ее Корчагин видел лишь отраженной на стене туннеля. Сзади, в провале дома, шла борьба. Анна отчаянно сопротивлялась, ее задушенный крик прервала закрывшая рот фуражка. Большеголового, в чьих руках был Корчагин, не желавшего оставаться безучастным свидетелем насилия, как зверя, тянуло к добыче. Это, видимо, был главарь, и такое распределение ролей ему не понравилось. Юноша, которого он держал перед собой, был совсем зеленый, по виду «замухрай деповский». Опасности этот мальчишка не представлял никакой. «Ткнуть его в лоб шпалером раза два-три как следует и показать дорогу на пустыри — будет рвать подметки, не оглядываясь до самого города». И он разжал кулак: — Дергай бегом… Крой, откуда пришел, а пикнешь — пуля в глотку. И большеголовый ткнул Корчагина в лоб стволом. — Дергай, — с хрипом выдавил он и опустил парабеллум, чтобы не пугать пулей в спину. Корчагин бросился назад, первые два шага — боком, не выпуская из виду большеголового. Бандит понял, что юноша все еще боится получить пулю, и повернулся к дому. Рука Корчагина устремилась в карман. «Лишь бы успеть, лишь бы успеть!» Круто обернулся и, вскинув вперед вытянутую левую руку, на миг уловил концом дула большеголового — выстрелил. Бандит поздно понял ошибку: пуля впилась ему в бок раньше, чем он поднял руку. От удара его шатнуло к стене туннеля, и, глухо взвыв, цепляясь рукой за бетон стены, он медленно оседал на землю. Из провала дома, вниз, в яр, скользнула тень. Вслед ей разорвался второй выстрел. Вторая тень, изогнутая, скачками уходила в черноту туннеля. Выстрел. Осыпанная пылью раскрошенного пулей бетона, тень метнулась в сторону и нырнула в темноту. Вслед ей трижды взбудоражил ночь браунинг. У стены, извиваясь червяком, агонизировал большеголовый. Потрясенная ужасом происшедшего, Анна, поднятая Корчагиным с земли, смотрела на корчащегося бандита, слабо понимая свое спасение. Корчагин силой увлек ее в темноту, назад, к городу, уводя из освещенного круга. Они бежали к вокзалу. А у туннеля, на насыпи, уже мелькали огоньки и тяжело охнул на путях тревожный винтовочный выстрел. Когда наконец добрались до квартиры Анны, где-то на Батыевой горе запели петухи. Анна прилегла на кровать, Корчагин сел у стола. Он курил, сосредоточенно наблюдая, как уплывает вверх серый виток дыма… Только что он убил четвертого в своей жизни человека. Есть ли вообще мужество, проявляющееся всегда в своей совершенной форме? Вспоминая все свои ощущения и переживания, он признался себе, что в первые секунды черный глаз дула заледенил его сердце. А разве в том, что две тени безнаказанно ушли, виновата лишь одна слепота глаза и необходимость бить с левой руки? Нет. На расстоянии нескольких шагов можно было стрелять удачнее, но все та же напряженность и поспешность, несомненный признак растерянности, были этому помехой. Свет настольной лампы освещал его голову, и Анна наблюдала за ним, не упуская ни одного движения мышц на его лице. Впрочем, глаза его были спокойны, и о напряженности мысли говорила лишь складка на лбу. — О чем ты думаешь, Павел? Его мысли, вспугнутые вопросом, уплыли, как дым, за освещенный полукруг, и он сказал первое, что пришло сейчас в голову: — Мне необходимо сходить в комендатуру. Надо обо всем этом поставить в известность. И нехотя, преодолевая усталость, поднялся. Она не сразу отпустила его руку — не хотелось оставаться одной. Проводила его до двери и закрыла ее, лишь когда Корчагин, ставший ей теперь таким дорогим и близким, ушел в ночь. Приход Корчагина в комендатуру объяснил непонятное для железнодорожной охраны убийство. Труп сразу опознали — это был хорошо известный уголовному розыску Фимка Череп, налетчик и убийца-рецидивист. Случай у туннеля на другой день стал известен всем. Это обстоятельство вызвало неожиданное столкновение между Павлом и Цветаевым. В разгар работы в цех вошел Цветаев и позвал к себе Корчагина. Цветаев вывел его в коридор и, остановившись в глухом закоулке, волнуясь и не зная, с чего начать, наконец выговорил: — Расскажи, что вчера было. — Ты же знаешь. Цветаев беспокойно шевельнул плечами. Монтер не знал, что Цветаева случай у туннеля коснулся острее других. Монтер не знал, что этот кузнец, вопреки своей внешней безразличности, был неравнодушен к Борхарт. Анна не у него одного вызывала чувство симпатии, но у Цветаева это происходило сложнее. Случай у туннеля, о котором он только что узнал от Лагутиной, оставил в его сознании мучительный, неразрешимый вопрос. Вопрос этот он не мог поставить монтеру прямо, но знать ответ хотел. Краем сознания он понимал эгоистическую мелочность своей тревоги, но в разноречивой борьбе чувств в нем на этот раз победило примитивное, звериное. — Слушай, Корчагин, — заговорил он приглушенно. — Разговор останется между нами. Я понимаю, что ты не рассказываешь об этом, чтобы не терзать Анну, но мне ты можешь довериться. Скажи, когда тебя бандит держал, те изнасиловали Анну? — В конце фразы Цветаев не выдержал и отвел глаза в сторону. Корчагин начал смутно понимать его. «Если бы Анна ему была безразлична, Цветаев так бы не волновался. А если Анна ему дорога, то…» Павел оскорбился за Анну: — Для чего ты спросил? Цветаев заговорил что-то несвязное и, чувствуя, что его поняли, обозлился: — Чего ты увиливаешь! Я тебя прошу ответить, а ты меня допрашивать начинаешь. — Ты Анну любишь? Молчание. Затем трудно произнесенное Цветаевым: — Да. Корчагин, едва сдерживая гнев, повернулся и пошел по коридору, не оглядываясь. Однажды вечером Окунев, смущенно потоптавшись у кровати друга, присел на край и положил руку на книгу, которую читал Павел. — Знаешь, Павлуша, приходится тебе рассказывать об одной истории. С одной стороны, вроде ерунда, а с другой — совсем наоборот. У меня с Талей Лагутиной получилось недоразумение. Сначала, видишь ли, она мне понравилась. — Окунев виновато поскреб у виска, но, видя, что друг не смеется, осмелел: — А потом у Тали… что-то в этом роде. Одним словом, я всего этого тебе рассказывать не буду, все видно и без фонаря. Вчера мы решили попытать счастья построить жизнь нашу на пару. Мне двадцать два года, мы оба имеем право голосовать. Я хочу создать жизнь с Талей на началах равенства. Как ты на это? Корчагин задумался. — Что я могу ответить, Коля? Вы оба мои приятели, по роду из одного племени. Остальное тоже общее, а Таля особенно дивчина хорошая… Все здесь понятно. На другой день Корчагин перенес свои вещи к ребятам в общежитие при депо, а через несколько дней у Анны был товарищеский вечер без еды и питья — коммунистическая вечеринка в честь содружества Тали и Николая. Это был вечер воспоминаний, чтения отрывков из наиболее волнующих книг. Много и хорошо пели хором. Далеко были слышны боевые песни, а позже Катюша Зеленова и Волынцева принесли баян, и рокот густых басов и серебряный перезвон ладов заполнили комнату. В этот вечер Павка играл на редкость хорошо, а когда на диво всем пустился в пляс верзила Панкратов, Павка забылся, и гармонь, теряя новый стиль, рванула огнем: Эх, улица, улица! Гад Деникин жмурится, Что сибирская Чека Разменяла Колчака… Играла гармонь о прошлом, об огневых годах и о сегодняшней дружбе, борьбе и радости. Но когда гармонь была передана Волынцеву и слесарь рявкнул жаркое «яблочко», в стремительный пляс ударился не кто иной, как электрик. В сумасшедшей чечетке плясал Корчагин третий и последний раз в своей жизни.
|
|
|