| |
| Статья написана 21 марта 2021 г. 22:33 |
Посвящаю памяти Константина Эдуардовича Циолковского
Оглавление 1. ВСТРЕЧА С ЧЕРНОБОРОДЫМ 2. ДЕМОН НЕУКРОТИМОСТИ 3. Я СТАНОВЛЮСЬ СЫЩИКОМ 4. НЕУДАВШАЯСЯ ПОГОНЯ 5. КАНДИДАТ В НЕБОЖИТЕЛИ 6. «ЧИСТИЛИЩЕ» 7. КОРОТКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ 8. НЕБЕСНЫЙ МЛАДЕНЕЦ 9. В БИБЛИОТЕКЕ 10. У ДИРЕКТОРА 11. УЧЁНЫЙ ПАУК 12. ТЮРИН ТРЕНИРУЕТСЯ 13. К ЛУННОЙ ОРБИТЕ 14. НА ЛУНЕ 15. ЗВЁЗДНЫЕ БУДНИ 16. У КРАМЕРА ПОРТИТСЯ ХАРАКТЕР 17. ЗООЛАБОРАТОРИЯ 18. НОВЫЙ ДРУГ 19. СТРАННОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ 20. ЧЕРНОБОРОДЫЙ ЕВГЕНЬЕВ-ПАЛЕЙ 21. НАКОНЕЦ Я ВЫДЕРЖИВАЮ ХАРАКТЕР 22. ЗЕМЛЯ И ЗВЁЗДЫ 1. ВСТРЕЧА С ЧЕРНОБОРОДЫМ Кто бы мог подумать, что незначительный случай решит мою судьбу. В то время я был холост и жил в доме научных работников. В один из весенних ленинградских вечеров я сидел у открытого окна и любовался на деревца сквера, покрытые светло-зелёным молодым пушком. Верхние этажи домов пылали палевыми лучами заката, нижние погружались в синие сумерки. Вдали виднелись зеркало Невы и шпиль Адмиралтейства. Было удивительно хорошо, не хватало только музыки. Мой ламповый радиоприёмник испортился. Нежная мелодия, заглушённая стенами, чуть доносилась из соседней квартиры. Я завидовал соседям и в конце концов пришёл к мысли, что Антонина Ивановна, моя соседка, без труда могла бы помочь мне наладить радиоприёмник. Я не был знаком с этой девушкой, но знал, что она работает ассистентом физико-технического института. При встрече на лестнице мы всегда приветливо раскланивались. Это показалось мне вполне достаточным для того, чтобы обратиться к ней за помощью. Через минуту я звонил у дверей соседей. Дверь мне открыла Антонина Ивановна. Это была симпатичная девушка лет двадцати пяти. Её большие серые глаза, весёлые и бодрые, глядели чуть-чуть насмешливо и самоуверенно, а вздёрнутый нос придавал лицу задорное выражение. На ней было чёрное суконное платье, очень простое и хорошо облегавшее её фигуру. Я почему-то неожиданно смутился и очень торопливо и сбивчиво стал объяснять причину своего прихода. — В наше время стыдно не знать радиотехники, — шутливо перебила она меня. — Я биолог, — пробовал оправдаться я. — Но у нас даже школьники знают радиотехнику. Этот укор она смягчила улыбкой, показав свои ровные зубы, и неловкость растаяла. — Пойдёмте в столовую, я допью чай и пойду лечить ваш приёмник. Я охотно последовал за ней. В просторной столовой за круглым столом сидела мать Антонины Ивановны, полная, седая, розоволицая старушка. Она с суховатой любезностью поздоровалась со мной и пригласила выпить чашку чаю. Я отказался. Антонина Ивановна допила чай, и мы направились ко мне. С необычайной быстротой она разобрала мой приёмник. Я любовался её ловкими руками с длинными, подвижными пальцами. Говорили мы немного. Она очень скоро поправила аппарат и ушла к себе. Несколько дней я думал только о ней, хотел зайти снова, но без повода не решался. И вот, стыдно признаться, но я нарочно испортил свой приёмник… И пошёл к ней. Осмотрев повреждение, она насмешливо взглянула на меня и сказала: — Я не буду чинить ваш приёмник. Я покраснел как варёный рак. Но на другой день снова пошёл — доложить, что приёмник мой работает великолепно. И скоро для меня стало жизненной необходимостью видеть Тоню, как я мысленно называл её. Она дружески относилась ко мне, по её мнению, я, видите ли, был только кабинетный учёный, узкий специалист, радиотехники не знал, характер у меня нерешительный, привычки стариковские — сиднем сидеть в своей лаборатории или в кабинете. При каждой встрече она говорила мне много неприятного и советовала переделать характер. Моё самолюбие было оскорблено. Я даже решил не ходить к ней, но, конечно, не выдержал. Больше того, незаметно для себя я начал переделывать свой характер: стал чаще гулять, пытался заняться спортом, купил лыжи, велосипед и даже пособия по радиотехнике. Однажды, совершая добровольно-принудительную прогулку по Ленинграду, я на углу проспекта Двадцать Пятого Октября и улицы Третьего Июля заметил молодого человека с иссиня-чёрной бородой. Он пристально посмотрел на меня и решительно двинулся в мою сторону. — Простите, вы не Артемьев? — Да, — ответил я. — Вы знакомы с Ниной… Антониной Герасимовой? Я видел вас однажды с ней. Я хотел передать ей кое-что о Евгении Палее. В это время к незнакомцу подъехал автомобиль. Шофёр крикнул: — Скорей, скорей! Опаздываем! Чернобородый вскочил в машину и, уже отъезжая, крикнул мне. — Передайте — Памир, Кэц… Автомобиль быстро скрылся за углом. Я вернулся домой в смущении. Кто этот человек? Он знает мою фамилию? Где он видел меня с Тоней или Ниной, как он называл её? Я перебирал в памяти все встречи, всех знакомых… Этот характерный орлиный нос и острая чёрная борода должны были запомниться. Но нет, я никогда не видал его раньше… А этот Палей, о котором он говорил? Кто это? Я пошёл к Тоне и рассказал о странной встрече. И вдруг эта уравновешенная девушка страшно разволновалась. Она даже вскрикнула, услыхав имя Палей. Она заставила меня повторить всю сцену встречи, а потом гневно набросилась на меня за то, что я не догадался сесть с этим человеком в автомобиль и не расспросил у него обо всём подробно. — Увы, у вас характер тюленя! — заключила она. — Да, — зло ответил я. — Я совсем не похож на героев американских приключенческих фильмов и горжусь этим. Прыгать в машину незнакомого человека… Слуга покорный. Она задумалась и, не слушая меня, повторяла, как в бреду: — Памир… Кэц… Памир… Кэц. Потом кинулась к книжным полкам, достала карту Памира и начала искать Кэц. Но, конечно, никакого Кэца на карте не было. — Кэц… Кэц… Если не город, так что же это: маленький кишлак, аул, учреждение?.. Надо узнать, что такое Кэц! — воскликнула она. — Во что бы то ни стало сегодня же или не позже завтрашнего утра… Я не узнавал Тоню. Сколько неукротимой энергии было скрыто в этой девушке, которая умела так спокойно, методически работать! И всё это превращение произвело одно магическое слово — Палей. Я не осмелился спросить у неё, кто он, и постарался поскорее уйти к себе. Не стану скрывать, я не спал эту ночь, мне было очень тоскливо, а на другой день не пошёл к Тоне. Но поздно вечером она сама явилась ко мне, приветливая и спокойная, как всегда. Сев на стул, она сказала: — Я узнала, что такое Кэц: это новый город на Памире, ещё не нанесённый на карту. Я еду туда завтра, и вы должны ехать со мной. Я этого чернобородого не знаю, вы поможете отыскать его. Ведь это ваша вина, Леонид Васильевич, что вы не узнали фамилию человека, который имеет сведения о Палее. Я в изумлении вытаращил глаза. Этого ещё недоставало. Бросить свою лабораторию, научную работу и ехать на Памир, чтобы искать какого-то Палея! — Антонина Ивановна, — начал я сухо, — вы, конечно, знаете, что не одно учреждение ждёт окончания моих научных опытов. Сейчас я, например, заканчиваю работу по задержке дозревания фруктов. Опыты эти давно велись в Америке и ведутся у нас. Но практические результаты пока невелики. Вы, вероятно, слыхали, что консервные фабрики на юге, перерабатывающие местные фрукты: абрикосы, мандарины, персики, апельсины, айву — работают с чрезмерной нагрузкой месяц-полтора, а десять-одиннадцать месяцев в году простаивают. И это потому, что фрукты созревают почти одновременно и переработать их сразу невозможно. Поэтому каждый год гибнет чуть ли не девять десятых урожая… Увеличить число фабрик, которые десять месяцев в году находятся на простое, тоже невыгодно. Вот мне и поручили текущим летом отправиться в Армению, чтобы на месте поставить чрезвычайно важные опыты искусственной задержки созревания фруктов. Понимаете? Фрукты снимаются немного недозревшими и затем дозревают постепенно, партия за партией, по мере того как заводы справляются со своей работой. Таким образом, заводы будут работать круглый год, а… Я посмотрел на Тоню и запнулся. Она не перебивала меня, она умела слушать, но лицо её всё больше мрачнело. На лбу, меж бровей, легла складка, длинные ресницы были опущены. Когда она подняла на меня глаза, я увидел в них презрение. — Какой учёный-общественник! — сказала она ледяным тоном. — Я тоже еду на Памир по делу, а не как искательница приключений. Мне во что бы то ни стало надо разыскать Палея. Путешествие не продлится долго. И вы ещё успеете попасть в Армению к сбору урожая… Гром и молния! Не мог же я сказать ей, в какое нелепое положение она меня ставит! Ехать с любимой девушкой на поиски неведомого Палея, быть может, моего соперника! Правда, она сказала, что она не искательница приключений и едет по делу. Какое же дело связывает её с Палеем? Спросить не позволяло самолюбие. Нет, довольно с меня. Любовь мешает работе. Да, да! Раньше я засиживался в лаборатории до позднего вечера, а теперь ухожу, как только пробьёт четыре. Я уже хотел ещё раз отказаться, но Тоня предупредила меня: — Вижу, мне придётся ехать одной, — сказала она поднимаясь. — Это осложняет дело, но, может быть, мне удастся найти чернобородого и без вашей помощи. Прощайте, Артемьев. Желаю вам успешного дозревания. — Послушайте, Антонина Ивановна!.. Тоня!.. Но она уже вышла из комнаты. Идти за ней? Вернуть? Сказать, что я согласен?.. Нет, нет! Надо выдержать характер. Теперь или никогда. И я выдерживал характер весь вечер, всю бессонную ночь, всё хмурое утро следующего дня. В лаборатории я не мог смотреть на сливы — предмет моих опытов. Тоня, конечно, поедет одна. Она не остановится ни перед какими трудностями. Что произойдёт на Памире, когда она найдёт чернобородого и через него Палея? Если бы я сам присутствовал при встрече, мне многое стало бы ясным. Я не поеду с Тоней — это значит разрыв. Недаром, уходя она сказала «прощайте». Но всё же я должен выдержать характер. Теперь или никогда. Конечно, я не поеду. Но нельзя же быть невежливым — простая любезность требует помочь Тоне собраться в дорогу. И вот ещё не пробило четырёх часов, я уже прыгал через пять ступенек, сбегая с четвёртого этажа. Не хуже старого американского киногероя, я вскочил на ходу в троллейбус и помчался домой. Кажется, я даже без стука ворвался в комнату Тони и крикнул: — Я еду с вами, Антонина Ивановна! Не знаю, для кого большей неожиданностью было это восклицание — для неё или для меня самого. Кажется, для меня. Так я был вовлечён в цепь самых невероятных приключений. 2. ДЕМОН НЕУКРОТИМОСТИ Я смутно помню наше путешествие от Ленинграда до таинственного Кэца. Я был слишком взволнован своей неожиданной поездкой, смущён собственным поведением, подавлен Тониной энергией. Тоня не хотела терять ни одного лишнего дня и составила маршрут путешествия, использовав все быстрые современные средства сообщения. От Ленинграда до Москвы мы летели на аэроплане. Над Валдайской возвышенностью нас здорово потрепало, а так как я не выношу ни морской, ни воздушной качки, мне стало плохо. Тоня заботливо ухаживала за мной. В пути она стала ко мне относиться тепло и ровно — словом, переменилась к лучшему. Я всё больше изумлялся: сколько сил, женской ласки, заботливости у этой девушки! Перед путешествием она работала больше меня, но на ней это совершенно не отразилось, Она была весела и часто напевала какие-то песенки. В Москве мы пересели на полуреактивный стратоплан Циолковского, совершающий прямые рейсы Москва — Ташкент. Эта машина летела с бешеной скоростью. Три металлические сигары соединены боками, снабжены хвостовым оперением и покрыты одним крылом — таков внешний вид стратоплана. Тоня немедленно ознакомилась с его устройством и объяснила мне, что пассажиры и пилоты помещаются в левом боковом корпусе, в правом — горючее, а в среднем — воздушный винт, сжиматель воздуха, двигатель и холодильник; что самолёт движется силой воздушного винта и отдачею продуктов горения. Она говорила ещё о каких-то интересных подробностях, но я слушал рассеянно, новизна впечатлений подавляла меня. Помню, мы зашли в герметически закрывающуюся кабину и уселись на очень мягкие кресла. Самолёт побежал по рельсам, набрал скорость — сто метров в секунду — и поднялся на воздух. Мы летели на огромной высоте, — быть может, за пределами тропосферы, — со скоростью тысячи километров в час. И говорят — эта скорость не предельная. Не успел я как следует усесться, а мы уже оставили позади пределы РСФСР. За облачным покровом земли не было видно. Когда облака начали редеть, я увидел глубоко под нами сероватую поверхность. Она казалась углублённой в центре и приподнятой к горизонту, словно опрокинутый серый купол. — Киргизские степи, — сказала Тоня. — Уже? Вот это скорость! Такой полёт мог удовлетворить даже нетерпение Тони. Впереди блеснуло Аральское море. И в кабине говорили уже не о Москве, которую только что покинули, а о Ташкенте, Андижане, Коканде. Ташкента я не успел рассмотреть. Мы молниеносно снизились на аэродроме, и уже через минуту мчались на автомобиле к вокзалу сверхскорого реактивного поезда — того же Циолковского. Этот первый реактивный поезд Ташкент — Андижан по скорости не уступал стратоплану. Я увидел длинный, обтекаемой формы вагон без колёс. Дно вагона лежало на бетонном полотне, возвышающемся над почвой. С обеих сторон вагона имелись закраины, заходящие за бока полотна. Они придавали устойчивость на закруглениях пути. Я узнал, что в этом поезде воздух накачивается под днище вагона и по особым щелям прогоняется назад. Таким образом, вагон летит на тончайшем слое воздуха. Трение сведено до минимума. Движение достигается отбрасыванием назад воздушной струи, и вагон развивает такую скорость, что с разгона без мостов перепрыгивает небольшие реки. Я опасливо поёжился, сел в вагон, и мы двинулись в путь. Скорость «езды-полёта» была действительно грандиозна. За окнами ландшафт сливался в желтовато-серые полосы. Только голубое небо казалось обычным, но белые облака бежали назад с необыкновенной резвостью. Признаюсь, несмотря на все удобства этого нового способа передвижения, я не мог дождаться конца нашего короткого путешествия. Но вот под нами сверкнула река, и мы мигом перескочили её без моста. Я вскрикнул и невольно поднялся. Видя такую отсталость и провинциальность, все пассажиры громко рассмеялись. А Тоня восторженно захлопала в ладоши. — Вот это мне нравится! Это настоящая езда! — говорила она. Я тоскливо заглядывал в окно: когда же кончится это мутное мелькание? В Андижане я запросил пощады. Надо же немного передохнуть после всех этих сверхскоростных передряг. Но Тоня и слушать не хотела. Её обуял демон неукротимости. — Вы испортите мне весь график. У меня согласовано всё до одной минуты. И мы вновь как одержимые помчались на аэродром. Путь от Андижана до Оша мы пролетели на обыкновенном аэроплане. Его совсем немалую скорость — четыреста пятьдесят километров в час — Тоня считала черепашьей. На беду, мотор закапризничал, и мы сделали вынужденную посадку. Пока бортмеханик возился с мотором, я вышел из кабины и растянулся на песке. Но песок был невыносимо горячий. Солнце палило немилосердно, и мне пришлось убраться в душную кабину. Обливаясь потом, я проклинал в душе наше путешествие и мечтал о ленинградском мелком дождике. Тоня нервничала, боясь опоздать в Оше к отлёту дирижабля. На моё несчастье, мы не опоздали и прилетели на аэродром за полчаса до отлёта дирижабля. Этот металлический гигант из гофрированной стали должен был нас доставить в город Кэц. Мы добежали до причальной мачты, быстро поднялись на лифте и вошли в гондолу. Путешествие на дирижабле оставило самое приятное воспоминание. Каюты гондолы охлаждались и хорошо вентилировались. Скорость — всего двести двадцать километров в час. Ни качки, ни тряски и полное отсутствие пыли. Мы хорошо пообедали в уютной кают-компании. За столом слышались новые слова: Алай, Кара-куль, Хорог. Памир с высоты произвёл на меня довольно мрачное впечатление. Недаром эту «крышу мира» называют «подножием смерти». Ледяные реки, горы, ущелья, морены, снежные стены, увенчанные чёрными каменными зубцами, — траурный наряд гор. И лишь глубоко внизу — зелёные пастбища. Какой-то пассажир-альпинист, указывая на покрытые зеленоватым льдом горы, объяснял Тоне: — Вот это гладкий ледник, это игольчатый, вон там бугристый, дальше волнообразный, ступенчатый… Внезапно сверкнула гладь озера… — Кара-куль. Высота три тысячи девятьсот девяносто метров над уровнем моря, — сказал альпинист. — Посмотрите, посмотрите! — окликает меня Тоня. Смотрю. Озеро как озеро. Блестит. А Тоня восхищается. — Какая красота! — Да, блестящее озеро, — говорю я, чтоб не обидеть Тоню. 3. Я СТАНОВЛЮСЬ СЫЩИКОМ Но вот мы идём на посадку. Я вижу с дирижабля общий вид города. Он расположен в очень длинной, узкой высокогорной долине меж снеговых вершин. Долина имеет почти прямое направление с запада на восток. Возле самого города она расширяется. У южного края её находится большое горное озеро. Альпинист говорит, что оно очень глубокое. Сотни две домов сверкают плоскими металлическими крышами. Большинство крыш белые, как алюминий, но есть и тёмные. На северном склоне горы стоит большое здание с куполом — вероятно, обсерватория. За жилыми домами фабричные корпуса. Наш аэродром расположен в западной стороне города, в восточной лежит какой-то удивительный железнодорожный путь — с очень широкой колеёй. Он идёт до самого края долины и там, по-видимому, обрывается. Наконец-то земля. Мы едем в гостиницу. Я отказываюсь осматривать город: устал с дороги, и Тоня милостиво отпускает меня на отдых. Сняв ботинки, я ложусь отдохнуть на широкий диван. Какое блаженство; В голове ещё шумят моторы всяческих быстроходов, глаза слипаются. Ну, уж теперь-то я отдохну на славу! Как будто кто-то в дверь стучит. Или это ещё гремят в голове моторы… Стучат в самом деле. Как некстати. — Войдите! — сердито кричу я и вскакиваю с дивана. Появляется Тоня. Она, кажется, задалась целью извести меня. — Ну, как отдохнули! Идёмте, — говорит она. — Куда идёмте? Почему идёмте? — громко спрашиваю я. — Как куда? Зачем же мы приехали сюда? Ну да. Искать человека с чёрной бородой. Понятно… Но уже вечер, и лучше заняться поисками с утра. Впрочем, протестовать бесполезно. Я молча натягиваю на плечи лёгкое ленинградское пальто, но Тоня заботливо предупреждает меня: — Наденьте шубу. Не забывайте, что мы на высоте нескольких тысяч метров, а солнце уже зашло. Надеваю шубу, и мы выходим на улицу. Я вдыхаю морозный воздух и чувствую, что мне дышать трудно. Тоня замечает, как я «зеваю», и говорит: — Вы не привыкли к разрежённому горному воздуху. Ничего, это скоро пройдёт. — Странно, что я в гостинице не чувствовал этого, — удивляюсь я. — А в гостинице воздух искусственно сгущён компрессором, — говорит Тоня, — не все переносят горный воздух. Некоторые совсем не выходят на улицу, и с ними консультируются на дому. — Как жаль, что эта льгота не распространяется на специалистов по разыскиванию чёрных бород! — невесело сострил я. Мы шли по улицам чистенького, хорошо освещённого города. Здесь была самая гладкая и самая прочная в мире мостовая — из природного выровненного и отшлифованного гранита. Мостовая-монолит. Нам часто встречались чернобородые: видимо, среди населения было много южан. Тоня ежеминутно дёргала меня за рукав и спрашивала: — Это не он? Я сумрачно качал головой. Незаметно мы дошли до берега озера. Вдруг раздался вой сирены. Эхо отдалось в горах, и разбуженные горы откликнулись унылыми завываниями. Получился леденящий душу концерт. Берега озера осветились яркими фонарями, и озеро вспыхнуло, как зеркало в алмазной оправе. Вслед за фонарями зажглись десятки мощных прожекторов, устремив свои голубые лучи в синеву безоблачного вечернего неба. Сирена умолкла. Затихло и эхо в горах. Но город встрепенулся. По озеру вдоль берега забегали быстроходные катера и глиссеры. Толпы народа стекались к озеру. — Куда же вы смотрите? — услышал я голос Тони. Этот голос напомнил мне о моей печальной обязанности. Я решительно повернулся спиной к озеру, к огням и начал выискивать в толпе бородатых людей. Однажды мне показалось, что я увидел чернобородого незнакомца. Только я хотел сказать об этом Тоне, как вдруг она воскликнула: — Смотрите, смотрите! — и показала на небо. Мы увидели золотую звёздочку, приближавшуюся к земле. Толпа стихла. В наступившей тишине послышался отдалённый гром. Гром с безоблачного неба! Горы подхватили этот рокот и ответили глухой канонадой. Гром нарастал с каждой секундой, и звёздочка всё увеличивалась. Позади неё ясно обозначилась тёмная дымка, и скоро звёздочка превратилась в сигарообразное тело с плавниками. Это мог быть только межпланетный корабль. В толпе слышались восклицания: — Кэц-семь! — Нет, Кэц-пять! Ракета вдруг описала небольшой круг и перевернулась кормой вниз. Пламя вырвалось из дюз, и она всё медленнее стала снижаться к озеру. Длина её намного превышала длину самого большого паровоза. И весила она, наверное, не меньше. И вот эта тяжёлая громадина, не долетая до поверхности воды нескольких десятков метров, как бы повисла в воздухе: сила взрывающихся газов поддерживала её в висячем положении. Отбросы газов рябили и волновали поверхность воды. Клубы дыма расстилались по озеру. Затем стальная сигара стала едва заметно опускаться и скоро кормой коснулась воды. Вода забурлила, заклокотала, зашипела. Пар окутал ракету. Взрывы прекратились. Среди пара и дыма показался верхний острый конец ракеты и опустился вниз. Тяжёлый всплеск воды. Большая волна, качая на своём гребне катера и глиссеры, пошла по озеру. Ракеты не было видно. Но вот она блеснула в лучах прожектора и закачалась на поверхности воды. Толпа дружными криками приветствовала благополучный спуск. Флотилия катеров набросилась на плавающую ракету, как касатки на кита. Маленький чёрный катер взял её на буксир и отвёл в гавань. Два мощных трактора вытащили её по специальному мосту на берег. Наконец открылся люк, и из ракеты вышли межпланетные путешественники. Первый из них, как только вышел, начал громко чихать. Из толпы послышался смех и восклицания: «Будьте здоровы!» — Каждый раз такая история, — сказал прилетевший с неба. — Как только попаду на землю — насморк, кашель. Я с любопытством и уважением смотрел на человека, который побывал в бесконечных просторах неба. Есть же такие смельчаки! Я ни за что не решился бы полететь на ракете. Прибывших встречали радостно, без конца расспрашивали, пожимали руки. Но вот они сели в автомобиль и уехали. Толпа быстро поредела. Огни погасли. Я вдруг почувствовал, как окоченели мои ноги. Меня знобило и поташнивало. — Вы совсем посинели, — сжалилась, наконец, Тоня. — Идёмте домой. В вестибюле гостиницы меня встретил толстенький лысый человек. Покачав головой, он сказал: — А вы плохо переносите, молодой человек, горы. — Замёрз, — ответил я. В уютной столовой мы разговорились с толстеньким человеком, который оказался врачом. Прихлёбывая горячий чай, я расспрашивал его, почему их город и прилетевшая ракета называются Кэц. — И Звезда также, — отвечал доктор. — Звезда Кэц. Слыхали? В ней-то, собственно, всё дело. Она создала этот город. А почему Кэц? Неужто не догадываетесь? Чьей системы был стратоплан, на котором вы сюда летели? — Кажется, Циолковского, — ответил я. — Кажется… — неодобрительно сказал доктор. — Не кажется, а так оно и есть. Ракета, которую вы видели, тоже по его плану сделана, и Звезда тоже. Вот почему и Кэц: Константин Эдуардович Циолковский. Понятно? — Понятно, — ответил я. — А что это за Звезда Кэц? — Искусственный спутник Земли. Надземная станция-лаборатория и ракетодром для ракет дальнего межпланетного сообщения. 4. НЕУДАВШАЯСЯ ПОГОНЯ Уже давно я не спал так крепко, как в эту ночь. И проспал бы до двенадцати дня, если бы Тоня не разбудила меня в шесть утра. — Скорее на улицу, — сказала она. — Сейчас рабочие и служащие пойдут на работу. И снова я с утра пораньше взялся за свою роль сыщика. — А не лучше ли нам через справочное бюро узнать, проживает ли здесь Палей? — Наивный вопрос, — ответила Тоня. — Я ещё из Ленинграда справлялась об этом… Мы шли по монолитной мостовой. Солнце уже поднималось над горами, но меня знобило, и дышать по-прежнему было трудно. Ледники нестерпимо блестели. Показался небольшой садик — плод работы местных садоводов над акклиматизацией растений. До постройки города Кэц здесь, на высоте нескольких тысяч метров, не произрастало никакой зелени, никаких растений, никаких злаков. Ходьба утомила меня. Я предложил посидеть. Тоня согласилась. Мимо нас двигался людской поток. Люди громко разговаривали, смеялись — словом, чувствовали себя вполне нормально. — Это он! — крикнул я. Тоня вскочила, схватила меня за руку, и мы со всех ног пустились догонять машину. Машина мчалась по прямому как стрела проспекту, который вёл на ракетодром. Бежать было трудно. Я задыхался. Меня мучила тошнота. Кружилась голова, ноги и руки дрожали. На этот раз и Тоня почувствовала себя плохо, но упорно продолжала бежать. Так мы бежали минут десять. Автомобиль с чернобородым ещё виднелся впереди. Вдруг Тоня перебежала дорогу и, расставив руки, загородила путь встречному автомобилю. Машина круто остановилась. Тоня быстро вскочила в кабину и втащила меня. Шофёр посмотрел на нас с недоумением. — Летите стрелой вон за той машиной! — приказала Тоня таким властным тоном, что шофёр, ни слова не говоря, повернул назад и дал полный газ. Дорога была прекрасная. Мы быстро оставили за собой последние дома. И перед нами как на ладони предстал ракетодром. На широком «железнодорожном» пути лежала ракета, похожая на гигантского сома. Возле ракеты копошились люди. Вдруг завыла сирена. Люди поспешно отбежали в сторону. Ракета двинулась по рельсам, набирая скорость, и, наконец, заскользила с невероятной быстротой. Пока она ещё не пускала в ход взрывателей и двигалась при помощи электрического тока, как трамвай. Путь поднимался в гору градусов на тридцать. Когда до конца пути осталось не более километра, из хвоста ракет вырвался огромный сноп пламени. Клубы дыма окутали её. Вслед за тем долетел звук оглушительного взрыва. Ещё через несколько секунд нас обдало сильной волной воздуха, — мы пошатнулись. Ракета, оставляя за собой цепочку дымовых клубов, взвилась к небу, быстро укоротилась до чёрной точки и исчезла. Мы подъехали к ракетодрому. Но, увы, чернобородого среди оставшихся не было… 5. КАНДИДАТ В НЕБОЖИТЕЛИ Тоня бросилась в толпу и начала расспрашивать всех: не видели ли они человека с чёрной бородой? Люди переглядывались, вспоминали, и, наконец, человек в белом шлеме и белом кожаном костюме сказал: — Это, наверное, Евгеньев. — Конечно, Евгеньев. Другого чернобородого у нас сегодня не было, — подтвердил другой. — Где же он? — с волнением спросила Тоня. — Там. Пересекает стратосферу. На пути к Звезде Кэц. Тоня побледнела. Я подхватил её под руку и отвёл в такси. — Мы едем в гостиницу, — сказал я. Тоня молчала всю дорогу. Покорно опираясь на мою руку, она поднялась по лестнице. Я отвёл её в номер и усадил в кресло. Откинув голову на спинку, она сидела с закрытыми глазами. Бедная Тоня! Как остро она переживала свою неудачу. Но, по крайней мере, теперь всё кончено. Не будем же мы сидеть в городе Кэц до возвращения чернобородого из межпланетного путешествия. Постепенно лицо Тони начало оживать. Ещё не открывая глаза, она вдруг улыбнулась. — Чернобородый улетел на Звезду Кэц. Ну что ж, мы полетим за ним! От этих слов я едва не свалился с кресла. — Лететь на ракете! В чёрные бездны неба!.. Я сказал это таким трагическим тоном и с таким испугом, что Тоня рассмеялась. — Я думала, вы более храбры и решительны, — сказала она уже серьёзно и даже несколько печально. — Впрочем, если не хотите сопровождать меня, можете отправляться в Ленинград или Армению — куда вам вздумается. Теперь я знаю фамилию чернобородого и могу обойтись без вас. А сейчас идите в свой номер и ложитесь в кровать. Вы очень плохо выглядите. Горные высоты и звёздные миры не для вас. Да, я, действительно, чувствовал себя скверно и охотно исполнил бы приказание Тони, но моё самолюбие было задето. В тот момент я больше всего на свете хотел остаться на Земле и больше всего боялся потерять Тоню. Что окажется сильнее? Пока я колебался, за меня решил мой язык. — Антонина Ивановна! Тоня! — сказал я. — Я особенно счастлив, что вы приглашаете меня сопровождать вас теперь, когда я вам больше не нужен для розысков чернобородого. Я лечу! Она чуть заметно усмехнулась и протянула мне руку. — Спасибо, Леонид Васильевич. Теперь я вам должна рассказать всё. Ведь я видела, как вас мучил Палей, которого я ищу с таким упорством. Признайтесь, вам не раз приходила в голову и такая мысль, что Палей сбежал от меня, а я, упрямая влюблённая девушка, гоняюсь за ним по миру в надежде вернуть любовь. Я невольно покраснел. — Но вы были настолько тактичны, что не задавали мне никаких вопросов. Ну, так знайте: Палей — мой друг и товарищ по университету. Это очень талантливый молодой учёный, изобретатель. Натура увлекающаяся, непостоянная. Мы с ним, ещё на последнем курсе университета, начали одну научную работу, которая обещала произвести переворот в электромеханике. Работу мы поделили пополам и шли к одной цели, как рабочие, прорывающие туннель с двух сторон, чтобы встретиться в одной точке. Мы были уже у цели. Все записи вёл Палей в своей записной книжке. Неожиданно его командировали в Свердловск. Он уехал так поспешно, что не оставил мне книжку. Он всегда был рассеянным. Я писала ему в Свердловск, но не получила ответа. С тех пор он как в воду канул. В Свердловске я узнала, что он переведён во Владивосток, но там следы теряются. Я пробовала самостоятельно продолжать работу. Увы, мне не хватало целого ряда формул и расчётов, сделанных Палеем. Когда-нибудь я подробно расскажу вам об этой работе. Она стала моею навязчивой мыслью, моим кошмаром. Она мешала мне заниматься другими работами. Бросить на полпути такую многообещающую проблему — я и сейчас не понимаю этого легкомыслия Палея. Теперь вы поймёте, почему весть о нём так взволновала меня. Вот и всё… Вы в самом деле отвратительно выглядите. Идите и ложитесь. — А вы? — Я тоже отдохну немного. Но Тоня не стала отдыхать. Она отправилась в отдел кадров главного управления Кэц и там узнала, что на Звезду Кэц можно попасть, только законтрактовавшись на работу. Физики и биологи были нужны. И Тоня, недолго думая, законтрактовала себя и меня на год. Она радостно вбежала ко мне в комнату и оживлённо начала рассказывать о своих приключениях. Затем вынула из лилового кожаного портфеля бланки, самопишущее перо и протянула мне. — Вот ваше заявление. Подпишитесь. — Да, но… годовой срок… — Не беспокойтесь. Я выяснила, что управление не слишком строго придерживается этого контракта. Необычайность обстановки, условий существования, климата принята во внимание. И кто будет переносить плохо… — Климат? Какой же там климат? — Я имею в виду жилые помещения Кэц. Там можно устроить любой климат, с какой угодно температурой и влажностью воздуха. — Значит, там такая же разрежённая атмосфера, как здесь, на высоте Памира? — Да, примерно такая, — неуверенно ответила Тоня и прибавила скороговоркой: — Или немножечко меньше. В этом, пожалуй, главное препятствие для вас. Кандидаты на Звезду проходят строгий физический отбор. Те, кто легко подвергается горной болезни, бракуются. Я, правда, очень обрадовался, узнав, что у меня ещё есть путь к почётному отступлению. Однако Тоня тотчас утешила меня: — Но мы как-нибудь это устроим! Я слышала, там есть комната с обычным давлением атмосферы. Давление уменьшается постепенно, и приезжие быстро привыкают. Я поговорю о вас с доктором. Мне стало не по себе, и я с отчаянием ухватился за последний довод: — Как же с работой на Земле? У Тони был готовый ответ. — Нет ничего проще! Кэц — очень авторитетное учреждение, и довольно сообщить по месту работы, что вы законтрактовались, вас сейчас же отпустят. Только бы ваше здоровье позволило. Как вы себя чувствуете? — И она взяла мою руку, чтобы проверить пульс. — Ну, когда такой доктор прикасается к руке, то невольно ответишь: «Прекрасно!» — Тем лучше. Подписывайте скорее бумаги, и я пойду к доктору. Так, не успев оглянуться, я был завербован в небожители… — Слабость? Посинение кожи? Головокружение? Тошнота? — допрашивал меня доктор. — Рвоты не было? — Нет, только сильно тошнило, когда мы бежали за автомобилем. Доктор с минуту подумал и глубокомысленно сказал: — У вас лёгкая степень болезни. — Значит, можно лететь, доктор? — Да. Думаю, можно. В ракете, правда, только десятая часть нормального атмосферного давления, но зато вы будете дышать чистым кислородом, не разбавленным на четыре пятых азотом, как в атмосфере. Этого вполне достаточно для дыхания. А на Звезде Кэц имеются внутренние камеры с нормальным давлением. Значит, вам придётся только немного потерпеть во время перелёта. Звезда находится на высоте всего в тысячу километров. — Сколько же дней продлится перелёт? — спросил я. Доктор насмешливо скосил глаза в мою сторону. — Я вижу, вы мало понимаете в межпланетных путешествиях. Так вот, дорогой мой, ракета летит до Звезды восемь-десять минут. Но так как приходится перевозить непривычных людей, то полёт немного затягивается. Чтобы воспользоваться центробежной силой, снаряд летит под углом в двадцать пять градусов к горизонту по направлению вращения Земли. В первые десять секунд скорость возрастает до пятисот метров в секунду и лишь во время полёта через атмосферу несколько замедляется, а затем, когда атмосфера начнёт редеть, вновь повышается. — Почему скорость замедляется при полёте через атмосферу. Торможение? — Торможение преодолимо, но при чрезмерной быстроте полёта через атмосферу от трения сильно накаляется оболочка ракеты, и тяжесть со скоростью увеличивается. А почувствовать своё тело тяжелее в десять раз не очень-то приятно. — А мы не сгорим от трения оболочки об атмосферу? — опасливо спросил я. — Нет. Может быть, немного вспотеете — не больше. Ведь оболочка ракеты состоит из трёх слоёв. Внутренний — прочный, металлический, с окнами из кварца, прикрытыми слоем обыкновенного стекла, и с дверями, термически закрывающимися. Второй — тугоплавкий, из материала, почти не проводящего тепла. Третий — наружный — хотя и относительно тонкий, но из чрезвычайно тугоплавкого металла. Если верхний слой накалится добела, то средний задержит тепло, и оно не попадёт внутрь ракеты, да и холодильники отличные. Холодильный газ непрерывно циркулирует между оболочками, проникая через рыхлую среднюю малотеплопроводную прокладку. — Вы, доктор, настоящий инженер, — с восхищением сказал я. — Ничего не поделаешь. Ракету легче приспособить к человеческому организму, чем организм к необычным условиям. Поэтому техникам приходится работать в контакте со мною. Посмотрели бы вы первые опыты. Сколько неудач, жертв! — И человеческие были? — Да, и человеческие. У меня по спине забегали мурашки. Но отступать было поздно. Когда я вернулся в гостиницу, Тоня радостно сообщила мне: — Я уже знаю — всё прекрасно устроилось. Мы вылетаем завтра, ровно в полдень. С собою ничего не берите. Утром, перед полётом, мы примем ванну и пройдём дезинфекционную камеру. Вы получите стерилизованное бельё и костюм. Доктор сказал, что вы совершенно здоровый человек. Я слушал Тоню как во сне. Страх поверг меня в оцепенение. Думаю, не стоит говорить о том, как я провёл последнюю ночь на Земле и что передумал… 6. «ЧИСТИЛИЩЕ» Настало утро. Последнее утро на Земле. Я тоскливо посмотрел в окно — светило яркое солнце. Есть не хотелось, но я заставил себя позавтракать и отправился «очищаться» от земных микробов. Эта процедура заняла больше часа. Врач-бактериолог говорил мне о каких-то головокружительных цифрах — миллиардах микробов, гнездившихся на моей земной одежде. Оказывается, я носил на себе тиф, паратиф, дизентерию, грипп, коклюш и чуть ли не холеру. На моих руках были обнаружены синегнойные палочки и туберкулёз. На ботинках — сибирская язва. В карманах проживали анаэробы столбняка. В складках пальто — возвратная лихорадка, ящур. На шляпе — бешенство, оспа, рожа… От этих новостей я впал в лихорадку. Сколько невидимых врагов ожидало случая, чтобы наброситься на меня и свалить с ног! Что ни говори, а Земля имеет свои опасности. Это немного примирило меня с звёздным путешествием. Мне пришлось перенести промывание желудка, кишок и подвергнуться новым для меня процедурам облучения неизвестными аппаратами. Эти аппараты должны были убить вредные микробы, гнездившиеся внутри моего организма. Я был порядком измучен. — Доктор, — сказал я. — Эти предосторожности не достигают цели. Как только я выйду из вашей камеры, микробы вновь набросятся на меня. — Это верно, но вы, по крайней мере, избавились от тех микробов, которые привезли из большого города. В кубическом метре воздуха в центре Ленинграда находятся тысячи бактерий, в парках только сотни, а уже на высоте Исаакия лишь десятки. У нас на Памире — единицы. Холод и палящее солнце, отсутствие пыли, сухость — прекрасные дезинфекторы. На Кэце вы снова попадёте в чистилище. Здесь мы очищаем только начерно. А там вас подвергнут основательной чистке. Неприятно? Ничего не поделаешь. Зато вы будете совершенно спокойны за то, что не заболеете никакими инфекционными болезнями. По крайней мере, там риск сведён до минимума. А здесь вы рискуете ежеминутно. — Это очень утешительно, — сказал я, облачаясь в дезинфицированное платье, — если только я не сгорю, не задохнусь, не… — Сгореть и задохнуться можно и на Земле, — перебил меня доктор. Когда я вышел на улицу, наш автомобиль уже стоял у тротуара. Скоро и Тоня вышла из женского отделения дезинфекционной камеры. Она улыбнулась мне и села рядом. Автомобиль тронулся в путь. — Хорошо промылись? — Да, баня была прекрасная. Смыл триста квадриллионов двести триллионов сто биллионов микробов. Я посмотрел на Тоню. Она посвежела, загорела, на щеках появился румянец. Она была совершенно спокойна, словно мы собрались в парк культуры. Нет, хорошо, что я согласился лететь с нею… Полдень. Солнце стоит почти над головой. Небо синее, прозрачное, как горный хрусталь. Блестит на горах снег, синеют застывшие ледяные реки ледников, внизу весело шумят горные ручьи и водопады, ещё ниже зеленеют поля, и на них, словно снежные комья, видны стада пасущихся овец. Несмотря на жгучее солнце, ветер приносит ледяное дыхание гор. Как красива наша земля! А через несколько минут я оставлю её и полечу в чёрную бездну неба. Право, об этом лучше читать в романах… — Вот наша ракета! — радостно крикнула Тоня. — Она похожа на рыбий пузырь. Смотрите, толстенький доктор уже ждёт нас. Мы сошли с автомобиля, и я по привычке протянул руку доктору, но он быстро спрятал руки за спину. — Не забывайте, что вы уже дезинфицированы. Не прикасайтесь больше ни к чему земному. Увы, я отрешён от земли. Хорошо, что Тоня тоже «неземная». Я взял её под руку, и мы направились к ракете. — Вот наше детище, — сказал доктор, указывая на ракету. — Видите — у неё нет колёс. Вместо рельсов она скользит по стальным желобам. В корпусе ракеты есть небольшие углубления для шаров, и она скользит на этих шарах. Ток для разгона даёт земная электростанция. Проводом служит металлический лоток-жёлоб… А у вас уже нормальный цвет лица. Привыкаете? Отлично, отлично. Передайте мой привет небожителям. Попросите врача Анну Игнатьевну Мёллер прислать с ракетой «Кэц-пять» месячный отчёт. Это очень симпатичная женщина. Доктор, имеющая самую малую в мире практику. Но дела у неё всё же хватает… Волчье завывание сирены заглушило слова доктора. Люк ракеты открылся. На землю спустился трап. — Ну, вам пора! Всего хорошего! — сказал доктор, вновь предупредительно пряча руки за спину. — Пишите. Трап имел всего десять ступеней, но пока я поднимался, у меня сильно забилось сердце. Вслед за мною вошла Тоня, за нею механик. Пилот уже давно сидел на месте. Мы с трудом разместились в узкой камере, освещённой электрической лампой. Камера была похожа на кабину маленького лифта. Дверь крепко захлопнулась. «Как крышка гроба», — подумал я. Связь с Землёй была прервана. 7. КОРОТКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ Ставни в окнах нашей каюты были закрыты, я не видел, что делается снаружи, и напряжённо ждал первого толчка. Стрелки часов сошлись на двенадцати, но мы оставались совершенно неподвижными. Странно. По-видимому, что-то задержало наш отлёт. — Мы, кажется, двигаемся! — сказала Тоня. — Я ничего не чувствую. — Это, вероятно, потому, что ракета медленно и плавно идёт на своих шарах-колёсах. Вдруг меня легко откинуло на спинку кресла. — Конечно, движемся! — воскликнула Тоня. — Чувствуете? Спина всё больше придавливается к спинке кресла. — Да, чувствую. Но вот раздался грохот взрыва, он перешёл в вой. Ракета задрожала мелкой дрожью. Теперь уже не было никаких сомнений: мы летели. С каждой секундой становилось всё теплее. Центр тяжести начал перемещаться на спину. Наконец стало казаться, будто я не сижу в кресле, а лежу на спине в кровати, приподняв над собой согнутые в коленях ноги. Очевидно, ракета принимала вертикальное направление. — Мы похожи на жуков, перевёрнутых на спину, — говорила Тоня. — Да ещё придавленных сверху хорошим кирпичом, — добавил я. — Довольно сильно давит на грудь. — Да. И руки стали свинцовыми — не поднять. Когда взрывы прекращались, становилось легче. Несмотря на изоляционные прослойки и холодильники, было очень жарко: мы пролетали через атмосферу — ракета нагревалась от трения. Опять передышка. Взрывов нет. Я вздохнул свободнее. Вдруг короткий взрыв, и я почувствовал, что валюсь на правый бок. Конечно, крушение. Сейчас мы грохнемся о Памир. Я судорожно хватаюсь за плечо Тони. — Наверное, столкновение с болидом… — бормочу я. Лицо Тони бледно, в глазах испуг, но она говорит спокойно: — Держитесь, как я, за спину кресла. Но вот положение ракеты выравнивается. Взрывы прекращаются. В ракете становится прохладнее. По телу распространяется ощущение лёгкости. Я поднимаю руки, болтаю ногами. Как приятно, легко! Пытаюсь встать на ноги и, незаметно отделившись от кресла, повисаю в воздухе, затем медленно опускаюсь в кресло. Тоня размахивает руками, как птица крыльями, и поёт. Мы смеёмся! Изумительно приятное ощущение. Внезапно ставня иллюминатора открывается. Перед нами небо. Оно сплошь усеяно немигающими звёздами и чуть-чуть окрашено в карминный цвет. Млечный Путь весь испещрён разноцветными звёздами, он вовсе не молочного цвета, как мы видим его с Земли. Тоня указывает мне на крупную звезду возле альфы Большой Медведицы — новая звезда в знакомом созвездии. — Кэц… Звезда Кэц, — говорит Тоня. Среди бесконечного количества, немигающих звёзд она одна трепещет лучами, то красными, то зелёными, то оранжевыми. То вдруг разгорается ярче, то угасает, то вспыхивает снова… Звезда растёт на глазах и медленно приближается к правой стороне окна. Значит, ракета направляется к ней по кривой линии. Звезда выбрасывает длинные голубые лучи и находит за край окна. Теперь на тёмном фоне неба видны только звёзды да беловатые туманности. Они кажутся совсем близкими, эти далёкие звёздные миры… Ставня закрывается. Снова работают взрывные аппараты. Ракета маневрирует. Интересно бы посмотреть, как она причалит к небесному ракетодрому… Небольшой толчок, остановка. Неужто конец путешествию? Мы ощущаем странную невесомость. Дверь в капитанскую рубку открывается. Капитан, лёжа на полу, спускается вниз, придерживаясь за небольшие скобы. За капитаном, также ползком, следует молодой человек, которого мы до этого не видели. — Простите за неприятные секунды, причинённые вам во время путешествия. Виноват мой молодой практикант: это он слишком резко повернул руль направления, и вы, вероятно, слетели со своих кресел. Капитан прикасается указательным пальцем к молодому человеку, и тот легко, как пушинка, отлетает в сторону. — Ну-с, всё кончилось хорошо. Надевайте тёплые костюмы и кислородные маски. Филипченко, — это был молодой пилот, — помогите им. Из рубки выполз бортмеханик в межпланетном костюме. Он походил на водолаза, только скафандр меньше водолазного да на плечах был накинут плащ, сделанный из блестящей, как алюминий, материи. — Эти плащи, — объяснил капитан, — если будет холодно, сдвиньте в сторону. Пусть солнечные лучи вас обогревают. А если станет очень жарко, то прикройтесь плащом. Он отражает солнечные лучи. С помощью бортмеханика и капитана мы быстро нарядились в межпланетные костюмы и с волнением ждали выхода из ракеты. 8. НЕБЕСНЫЙ МЛАДЕНЕЦ Нас перевели в воздушную камеру и стали постепенно выкачивать воздух. Скоро образовалась «межпланетная пустота», и дверь открылась. Я переступил порог. Трапа не было, — ракета лежала на боку. В первое мгновение я был ослеплён и ошеломлён. Подо мною ярко блестела поверхность огромного шара диаметром в несколько километров. Не успел я сделать шаг, как возле меня появился «звёздный житель» в межпланетном костюме. Он с необычайной ловкостью и быстротой надел мне на руку аркан на шёлковом шнуре. Недурное начало. Я рассердился, дёрнул руку, гневно топнул ногой… и в тот же момент взвился вверх на десяток метров. «Звёздный житель» поспешно притянул меня за шёлковый шнурок к поверхности блестящего шара. Я понял: если бы меня не привязали, то при первом неосторожном движении я улетел бы в мировое пространство и поймать меня было бы нелегко. Но как же я не потянул за собой человека, который держал мена на аркане? Я посмотрел на «землю» и увидел, что на блестящей поверхности имеются многочисленные скобы, за которые цепляется ногами мой провожатый. Рядом я увидел Тоню, у неё тоже был спутник, который держал её на аркане. Я хотел приблизиться к ней, но путь преградил мой провожатый. Через стекло скафандра я видел его улыбающееся молодое лицо. Он прислонил свой скафандр к моему, чтобы я мог слышать, и сказал: — Держитесь крепко за мою руку! Я повиновался. Мой спутник выдернул ноги из скобы и ловко подпрыгнул. За его спиной блеснуло пламя, я почувствовал толчок, и мы понеслись вперёд над шарообразной «лунной» поверхностью. У моего провожатого была портативная ракета-ранец для недалёких полётов в межпланетных пространствах. Ловко стреляя то задними, то боковыми, то верхними, то нижними «револьверами» ранца, он увлекал меня всё дальше и дальше по дуге над поверхностью шара. Несмотря на ловкость моего спутника, мы кувыркались, как клоуны на цирковом манеже, — то вверх, то вниз головой, — но это почти не сопровождалось приливами крови. Скоро наша ракета скрылась за горизонтом. Мы перелетали пустое пространство, отделявшее ракетодром от Звезды Кэц. Впрочем, если говорить о моих ощущениях, то мне казалось, что мы стоим на месте, а на нас летит блестящая труба, всё увеличивающаяся в размерах. Вот она повернулась на поперечной оси, и показался её конец, замкнутый блестящей полусферой. С этой стороны труба казалась небольшим шаром по сравнению с «луной-ракетодромом». И этот шар, как бомба, направлялся прямо на нас. Ощущение было не совсем приятное: вот-вот блестящая бомба разобьёт нас вдребезги. Но вдруг бомба с необычайной быстротой описала в небе полукруг и оказалась за нашей спиной. Это мой водитель повернул нас спиной к Звезде, чтобы затормозить полёт. Несколько коротких взрывов, несколько толчков невидимой широкой ладони в спину, и мой спутник ухватился за металлическую скобу на поверхности полушария. Нас, вероятно, ждали. Как только мы «причалили», в стене полушария открылась дверь. Спутник втолкнул меня внутрь, влез сам, и дверь захлопнулась. Вновь воздушная камера, освещённая электрической лампой. На стене манометр, барометр, термометр. Мой провожатый подошёл к аппаратам и занялся наблюдением. Когда давление и температура оказались достаточными, он начал раздеваться и жестом предложил мне последовать его примеру… — Ну что, накувыркались? — спросил он смеясь. — Это я нарочно так летел. — Хотели позабавиться? — Нет. Я боялся, что вы можете натерпеться от жары и холода, не умея обращаться с плащом регулировки температуры. Поэтому я вертел вас, как кусок баранины на вертеле, чтобы вы равномерно «поджаривались» на солнце, — сказал он, окончательно освобождаясь от межпланетного костюма. — Ну, позвольте представиться; Крамер, лаборант-биолог Звезды Кэц. А вы? Работать к нам? — Да, тоже биолог. Артемьев, Леонид Васильевич. — Замечательно! Будем работать вместе. Я начал раздеваться. И вдруг почувствовал, что физический закон — «сила действия равна силе противодействия» — обнаруживается здесь в чистом виде, не затемнённый земным притяжением. Здесь все вещи и сам человек превращаются в «реактивные приборы». Я отбросил костюм, говоря по-земному, «вниз», а сам, оттолкнувшись от него, подпрыгнул вверх. Получилось: не то я сбросил костюм, не то он меня подбросил. — Теперь мне и вам надо почиститься — пройти дезинфекционную камеру, — сказал Крамер. — А вам зачем? — удивлённо спросил я. — Но ведь я прикасался к вам. «Вот как! Словно я прибыл из зачумлённой местности», — подумал я. И вот я опять в чистилище. Снова камера с гудящими аппаратами, которые пронизывают тело невидимыми лучами. Снова чистая, стерилизованная одежда, снова медицинский — последний — осмотр в маленькой белой амбулатории «звёздного врача». В этой небесной амбулатории не было ни стульев, ни столов. Только одни ящики с медицинскими инструментами, прикреплённые к стенам лёгкими закрепками. Нас встретила маленькая живая женщина-врач — Анна Игнатьевна Мёллер. В лёгком платье серебристого цвета, несмотря на свои сорок лет, она походила на подростка. Я передал ей привет и просьбу «земного врача» города Кэц. После дезинфекции она сообщила мне, что в моей земной одежде нашлось ещё немало микробов. — Я непременно напишу в здравотдел города Кэц, что у них плохо следят за ногтями. Под вашими ногтями была целая колония бактерий. Надо обрезать и чистить ногти перед отправкой на Звезду. Ну, а вообще вы здоровы и теперь относительно чисты. Сейчас вас отнесут в вашу комнату, а потом накормят. — Отнесут? Накормят? — удивлённо спросил я. — Ведь я же не лежачий больной и не ребёнок. Надеюсь, я сам пойду и поем. — Не хвалитесь! Для неба вы ещё новорождённый. И она хлопнула меня по спине. Я стремглав отлетел в другой конец камеры, оттолкнулся от стены, отлетел на середину и «повис», беспомощно болтая ногами. — Ну как, убедились? — смеясь, сказал Мёллер. — А ведь у нас тут всё же тяжесть существует. Ползунок вы ещё. Ну-ка, пройдитесь! Какое там! Только через минуту мои ноги коснулись пола. Я попробовал шагнуть и снова взвился в воздух. Ударившись головой о «потолок» и почти не почувствовав удара, я беспомощно заболтал руками. Дверь отворилась, и вошёл мой знакомый Крамер, биолог. Увидав меня, он расхохотался. — Вот, возьмите на буксир этого младенца и проводите его в комнату шесть, — обратилась к Крамеру Анна Игнатьевна. — Он плохо переносит разрежённый воздух. Дайте ему половинный воздушный паёк. — Нельзя ли для начала нормальное давление? — попросил я. — Хватит половины. Надо привыкать. — Давайте вашу руку, — сказал Крамер. Цепляясь ногами за ремённые скобы на полу, он довольно быстро и легко подошёл ко мне, взял меня рукой за пояс и вышел в широкий коридор. Повертев меня, словно лёгкий резиновый мяч, он бросил меня вдоль коридора. Я вскрикнул и полетел. Толчок был так рассчитан, что, пролетев метров десять по косой линии, я приблизился к стене. — Хватайтесь за ремешок! — крикнул Крамер. Эти ремешки, вроде ручек портпледа, были всюду: на стенах, на полу, на потолке. Я ухватился за ручку изо всей силы, ожидая, что меня рванёт при остановке, но в тот же миг с удивлением почувствовал, что в руке не ощущается напряжения. Крамер был уже возле меня. Он открыл дверь и, подхватив меня под мышку, вошёл в комнату цилиндрической формы. Ни кровати, ни стада, ни стульев здесь не было. Только ремешки на стенках да одно широкое окно, завешенное прозрачной зеленоватой материей. И поэтому свет в комнате был зеленоватый. — Ну, садитесь и будьте как дома, — пошутил Крамер. — Сейчас я прибавлю кислорода. — Скажите, Крамер, почему у вас ракетодром отдельно от Звезды? — Это у нас недавнее изобретение. Раньше ракеты причаливали прямо к Звезде Кэц. Но не все пилоты одинаково ловки. Совершенно без толчка трудно причалить. И вот однажды капитан звездолёта «Кэц-семь» сильно ударил Звезду Кэц. Пострадала Большая оранжерея: в ней разбились стёкла, и часть растений погибла. Работы по ремонту идут до сегодняшнего дня. После этого несчастного случая наши инженеры решили устроить ракетодром отдельно от Звезды. Вначале это был огромный плоский диск. Но практика показала, что для причала удобнее полусфера. Когда ремонт оранжереи закончится, мы заставим Звезду Кэц вращаться вместе с оранжереей на поперечной оси. Получится центробежная сила, появится тяжесть. — А что это за разноцветные лучи, которые мы видели во время полёта? — спросил я. — Это световые сигналы. Такую крохотную звёздочку нелегко найти в просторах неба. Вот мы и устроили «бенгальское освещение». Как вы себя чувствуете? Легче дышится? Больше не дам, иначе вы опьянеете от чистого кислорода. Вам не жарко? — Немного холодновато, — ответил я. Крамер одним прыжком очутился возле окна и отдёрнул занавеску. Ослепительные лучи солнца наполнили комнату. Температура начала быстро повышаться. Крамер прыгнул к противоположной стене и открыл ставню. — А вот полюбуйтесь на эту красавицу. Я повернулся к окну и замер от восхищения. Земля занимала половину небосклона. Я смотрел на неё с высоты тысячи километров. Она казалась не выпуклым шаром, как я ожидал, а вогнутой. Края её, очень неровные, с выступающими зубцами горных вершин, были словно подёрнуты дымкой тумана. Неясные, «размытые» очертания. Дальше от края Земли шли продолговатые серые пятна-облака, затемнённые толстым слоем атмосферы. Ближе к центру — тоже пятна, но светлые. Я узнал Ледовитый океан, очертания берегов Сибири и Северной Европы. Ослепительно ярким пятном выделялся Северный полюс. Маленькой искоркой отражалось Солнце в Баренцевом море. Пока я рассматривал Землю, она приняла вид огромной Луны в ущербе. Я не мог оторвать глаз от гигантского полумесяца, ярко освещённого светом Солнца. — Наша Звезда Кэц, — объяснил мне Крамер, — летит на восток и совершает полный оборот вокруг Земли в сто минут. Солнечный день у нас продолжается всего шестьдесят семь минут, а ночь — тридцать три. Через сорок-пятьдесят минут мы вступаем в тень Земли… Тёмная часть Земли, слабо освещённая отражённым светом Луны, была едва видна. Граница тёмной и светлой полосы резко выделялась огромными, почти чёрными зубцами, — тенями гор. Но вот я увидел и Луну, настоящую Луну. Она казалась совсем близкой, но очень маленькой по сравнению с тем, какой кажется с Земли. Наконец Солнце совершенно скрылось за Землёю. Теперь я видел Землю в виде тёмного диска, окружённого довольно ярким кольцом света зари. Это лучи невидимого Солнца освещали земную атмосферу. Розовый отсвет проникал в нашу комнату. — Как видите, у нас здесь темноты не бывает, — сказал Крамер. — Заря Земли вполне заменяет нам лунный свет, когда Луна заходит за Землю. — Мне кажется, в ракете похолодало, — заметил я. — Да. Ночная прохлада, — ответил Крамер. — Но это понижение температуры совсем незначительно. Средний слой оболочки нашей станции надёжно защищает её от теплового лучеиспускания, к тому же Земля излучает большое количество тепла, ночь на Звезде Кэц очень коротка, поэтому мы не рискуем замёрзнуть. Для нас, биологов, это очень хорошо. Но наши физики недовольны: они с трудом получают для опытов температуру, близкую к абсолютному нулю. Земля, как огромная печь, дышит теплом даже на расстоянии тысячи километров. Растения нашей оранжереи без вреда переносят короткую ночную прохладу. Мы даже не пускаем в ход электрических печей. У нас здесь чудесный горный климат. Скоро на ваших бледных ленинградских щеках заиграет румянец. Я здесь пополнел, у меня появился аппетит. — Признаться, и я есть хочу, — сказал я. — Так полетим в столовую, — предложил Крамер, протягивая мне бронзовую от загара руку. Он вывел меня в коридор, и мы, подпрыгивая и хватаясь за ремешки, направились в столовую. Это была большая комната цилиндрической формы, позолочённая первыми лучами «утра». Большое решётчатое окно с толстыми стёклами окружала рамка ярко-зелёных вьющихся растений. Такой яркой зелени мне на Земле не приходилось видеть. — А вот и он! Я оглядываюсь на знакомый голос и вижу Мёллер. Она прилепилась к стене, как ласточка, а возле неё Тоня в лёгком сиреневом платье. Волосы Тони после дезинфекционных процедур взлохмачены. Я радостно улыбаюсь ей. — Пожалуйте, пожалуйте сюда, — зовёт Мёллер. — Ну, чем вас потчевать? Передо мной на полке герметически закрытые банки, баллоны, кубы, шары. — Мы вас будем кормить из соски жидкой пищей, манной кашей. С твёрдыми кусками вы не справитесь: вылетят из рук — не поймаете. У нас всё больше вегетарианская пища. Зато собственные плантации. Здесь яблочный мусс, — она указала на закрытую банку, — здесь клубника с рисом, абрикосы, персики, маседуан из бананов, репа Кэц, — такой вы на Земле не ели… Хотите репы? И Мёллер ловко сняла с полки цилиндр с трубочкой на боку. В задней стенке цилиндра имелась трубка пошире. Эту трубку Мёллер вставила в небольшой насос и начала качать. На наконечнике боковой трубки показалась желтоватая пена. Мёллер протянула цилиндр Тоне. — Берите и сосите. Если сосать будет трудно, подкачайте воздуху. Наконечники стерилизованы. Чего гримасничаете? Наша посуда не так красива, как греческие чаши, но зато хороша для здешних условий. Тоня нерешительно взяла трубку в рот. — Ну как? — спросила Мёллер. — Очень вкусно. Крамер подал мне другую «соску». Полужидкая жёлтая кашица из «кэцовской репы» была действительно очень вкусна. Маседуан из бананов тоже хорош. Я не успевал подкачивать насос. Затем следовало желе из абрикосов и клубничный мусс. Я ел с удовольствием. Но Тоня была задумчива и почти ничего не ела. В коридоре я нагнал её, схватил за руку и спросил: — Чем вы озабочены, Тоня? — Я сейчас была у директора Звезды Кэц, справлялась о Евгеньеве. Его уже нет на Звезде. Он отправился в длительное межпланетное путешествие. — Значит, и мы последуем за ним? — с тревогой спросил я. — Увы! — ответила она. — Нам надо работать. Но директор сказал, что, может быть, вы совершите межпланетное путешествие. — Куда? — с испугом спросил я. — Ещё не знаю. На Луну, на Марс, — может быть и дальше. — Нельзя ли с Евгеньевым поговорить по радио? — Можно. Радиосвязь Кэца не установлена только с Землёй: мешает слой Хевисайда. Он отбрасывает радиолучи. Мне как раз придётся работать на нём, чтобы короткими лучами пробить этот слой и установить радиосвязь с Землёй. Пока связь поддерживается световым телеграфом. Прожектор в миллион свечей даёт вспышки, которые прекрасно принимаются на Земле, если только небо не покрыто облаками. Впрочем, на Памире, в городе Кэц, небо почти всегда безоблачно. С летящими же в межпланетном пространстве ракетами Звезда Кэц говорит по радио… Сейчас я пойду на радиостанцию и постараюсь наладить связь с ракетой, исследующей мировое пространство между Звездой Кэц и Луной… А вас директор просил зайти к нему. — Посмотрев на часы-браслет. Тоня добавила: — Хотя к директору сегодня уже поздно. Полетим вместе на радиостанцию. Комната номер девять. Огромный коридор, ярко освещённый электрическими лампами, уходил вдаль, как туннель подземной дороги. Голоса здесь звучали тише обычного, потому что воздух был разрежён, и я не сразу услышал, что меня окликают. Это был Крамер. Он летел к нам, махая небольшими крыльями. Сбоку и над спиной его торчали какие-то предметы, похожие на сложенные веера. — Вот вам крылья, — сказал он, — чтобы вы совсем были похожи на небожителей. В раскрытом виде эти штуки немного напоминают крылья летучей мыши. Прикрепляются к кистям рук. Могут складываться и откидываться назад, и тогда вы можете свободно брать всё. Крамер ловко прикрепил нам крылья размеров в большой лист лопуха, показал, как обращаться с механизмом, и улетел назад. Я и Тоня принялись за полёты. Мы не раз сталкивались головами, ударялись о стены, делали неожиданные повороты. Но неловкие движения не причиняли нам боли. — В самом деле, мы похожи на летучих мышей, — со смехом сказала Тоня. — Ну, кто первый долетит до радиостанции? Мы сорвались с места. — А почему так пустынно в коридоре? — спросил я. — Все на работе, — сказала Тоня. — Здесь, говорят, по вечерам публика летает роем. Как майские жуки в погожий день! Мы подлетели к комнате номер девять. Тоня нажала кнопку, и дверь бесшумно открылась. Первое, что меня удивило, — это радист. Он с наушниками на ушах примостился на «потолке» и записывал радиотелефонограмму. — Готово, — сказал он, пряча в сумку у пояса записную книжку: эта сумка заменяла ему ящик письменного стола. — Вы хотите поговорить с Евгеньевым? Попытаемся. — А это трудно? — спросила Тоня. — Нет, нетрудно, но у меня сегодня не работает длинноволновый передатчик, а на короткой волне найти ракету, спирально поднимающуюся над Землёй, несколько сложнее. Я сейчас вычислю местонахождение ракеты и попробую… Но в этот момент он неожиданно задел ногою за стену и отлетел в сторону. Его удержали шнуры радионаушников, и через мгновение радист принял прежнее положение. Вынув записную книжку, он посмотрел на хронометр и углубился в расчёты. А потом принялся за настройку. — Алло… Алло! Говорит Звезда Кэц! Да. Да. Позовите к аппарату Евгеньева. Нет? Скажите ему, чтобы он, когда вернётся, вызвал Звезду Кэц. С ним должна говорить новая сотрудница Звезды Кэц. Фамилия… — Антонина Герасимова, — поспешила сказать Тоня. — Товарищ Герасимова. Слышишь? Так. Много? Хороший улов? Поздравляю. Он выключил аппарат и сказал: — Евгеньева нет в ракете. Он вылетел в межпланетное пространство на промысел и вернётся часа через три. Занят ловлей мелких астероидов. Прекрасный строительный материал. Железо, алюминий, граниты. Я вызову вас, когда Евгеньев будет у радиотелефона. 9. В БИБЛИОТЕКЕ За вечерним чаем ко мне подлетел Крамер. — Вы свободны сегодня вечером? — спросил он меня и пояснил: — Не удивляйтесь, пожалуйста, на Звезде стоминутные сутки, но по привычке мы рабочий день исчисляем по земному времени. Закрывая ставни, делаем «ночь» и спим шесть-семь «звёздных» суток. Теперь по московскому времени восемь часов вечера. Не хотите ли познакомиться с нашей библиотекой? — Охотно, — ответил я. Как и все помещения на Звезде Кэц, библиотека представляла собой цилиндр. Окон не было. Боковые стены были сплошь заняты ящиками. По продольной оси цилиндра — от двери до противоположной стены — натянуты четыре тонких троса. Придерживаясь за них, посетители передвигались в этом своеобразном коридоре. Пространство между «коридором» и боковыми стенками заполнял ряд сетчатых коек. В помещении был чистый, озонированный воздух с запахом хвои. Газонаполненные трубки, пролегающие между ящиками, светились приятным матовым светом. Тишина. На некоторых койках лежат люди с надетыми на голову чёрными коробками, изредка подкручивая выступающие из коробок круглые рукоятки. Странная библиотека! Можно подумать, что здесь не читают, а проходят какой-то курс лечения. Перебирая руками трос, я двигаюсь за Крамером к противоположному концу библиотеки. Там на фоне сложенных стеной чёрных ящиков порхает девушка в ярко-красном шёлковом платье. — Наш библиотекарь, Эльза Нильсон. Познакомьтесь, — говорит Крамер и шутя бросает меня к девушке. Она, смеясь, подхватывает меня на лету, и мы знакомимся. — Что будете читать? — спрашивает она. — У нас миллион экземпляров книг почти на всех языках мира. Миллион экземпляров! Где же они могут разместиться здесь? Но потом я догадываюсь: — Фильмотека? — Да, книги на плёнке, — говорит Нильсон. — Читают их с помощью проекционного фонаря. — Легко и компактно, — добавляет Крамер. — Целый том, страница за страницей отпечатанный на плёнке, занимает места не больше, чем катушка ниток. — А газеты? — спрашиваю я. — Их заменяют радио и телевизор, — отвечает Нильсон. — Книги на плёнках — это уже не новость, — говорит Крамер. — У нас есть вещи поинтереснее. Какую же программу вечера мы составим для товарища Артемьева? Давайте так: сначала мировая хроника. Покажем, что на Звезде Кэц мы не отстали от мировых событий. Затем дайте «Солнечный столб»… — Это новый роман? — спросил я. — Да, в некотором роде, — ответил, улыбаясь, Крамер. — Ну, и хотя бы «Атмосферную электростанцию». Кивнув головой, Нильсон вынула из ящика круглые плоские металлические коробки. Крамер предложил мне лечь на койку. Затем, вложив эти коробки в ящик с рукоятками, надел его мне на голову. — Лежите, слушайте, смотрите, — сказал он. — Лежу, но ничего не вижу и не слышу. Абсолютная тишина и мрак. — Поверните ручку справа, — сказал Крамер. Я повернул. Что-то щёлкнуло, тихо зажужжало. Сильный свет ослепил меня. На мгновение я закрыл глаза и в то же время услышал голос. «Тропические джунгли Африки расчищаются под культурное земледелие». Я открыл глаза и увидел сверкающую в ослепительных лучах африканского солнца сине-зелёную поверхность океана, а на ней — растянутый в боевую линию огромный флот: дредноуты, сверхдредноуты, линкоры, крейсеры и истребители всех видов и систем. Здесь были и старые военные корабли, изрыгающие из широкогорлых труб клубы чёрного дыма, и более новые теплоходы с двигателями внутреннего сгорания, и позднейшие — с электрическими двигателями. Это зрелище было так неожиданно, что я невольно вздрогнул. Неужто опять война? Но какая же может, быть война, когда с капитализмом покончено во всём мире? Не угощают ли меня старым фильмом из времён последней войны, которая привела к революции? «Военный флот — орудие истребления — мы превратили в мирный грузовой транспорт», — продолжал всё тот же голос. Ах, вот в чём дело! Ослеплённый ярким светом, я сразу не заметил, что боевые башни с чудовищными морскими пушками сняты. Вместо них на кораблях установлены грузовые краны. Сотни хлопотливых катеров, буксиров, барж снуют между «боевой» цепью судов и новенькой гаванью. В гавани кипит разгрузочная работа. Я снова повернул ручку. И… это тоже похоже на войну. Огромный лагерь, белые палатки и фанерные домики, окрашенные в белый цвет. У домов и палаток люди в белых костюмах — европейцы и чернокожие. За лагерем дымовая завеса, поднимающаяся почти до зенита. Дым валит клубами, как при огромном пожаре… Новый «кадр» — сплошная стена непроходимого тропического леса пылает в огне. На пепелище стоят огромные фургоны — коробки из металлической сетки на стальных каркасах. В них копошатся люди, выкорчёвывая небольшими машинами пни. «Тропики — самые богатые солнцем места на Земле. Но они были недоступны для культурного земледелия. Непроходимые леса, болота, хищные звери, ядовитые гады, насекомые, губительные лихорадки наводняли тропики. Смотрите, чем они становятся теперь!..» Равнина. Тракторы возделывают землю. Чернокожие трактористы сверкают белыми зубами в весёлой улыбке. На горизонте многоэтажные дома, густая зелень садов. «Тропики прокормят миллионы людей… Идея Циолковского претворяется в жизнь…» «Как, и здесь Циолковский? — удивляюсь я. — Сколько же идей успел он заготовить впрок будущему человечеству!» И, словно в ответ на эту мысль, я увидел другие картины великой переделки Земли по идеям Циолковского. Превращение в оазисы пустынь путём использования энергии солнца; приспособление под жильё и оранжерейное «озеленение» доселе неприступных гор; солнечные двигатели, машины, работающие силой приливов, отливов и морских волн; новые виды растений, которые используют больший процент солнечной энергии… Но это уже по моей части. Об этих достижениях мне известно. Мировая кинохроника окончилась. После минутного перерыва я вновь услышал голос. И всё, что он рассказывал, как наяву проходило перед моими глазами. * * * «Я участвовал в испытательном пробеге аэросаней нового типа, — говорил голос. — Условия были поставлены довольно тяжёлые: проехать сотни километров тундры далеко за Полярным кругом. Я был начальником пробега и возглавлял колонну. Мы продвигались прямо на север. Было темно. Северное сияние не полыхало на небе. Только фары освещали путь. Стояли пятидесятиградусные морозы. Кругом безлюдная снежная равнина. Мы ехали два дня, поглядывая на компас. И вдруг мне показалось, что небо на горизонте порозовело. — Начинается северное сияние. Будет веселее ехать, — сказал товарищ, который вёл наши сани. Через полчаса северный небосклон разгорелся ещё ярче. — Странное северное сияние, — сказал я спутнику. — Совершенно отсутствуют переливы света. И краски не те. Обыкновенно северное сияние вначале бывает зеленоватого цвета, потом расцвечивается розовым разных оттенков. А этот свет как заря, и притом совершенно неподвижный. Он только постепенно усиливается и медленно переходит от розового к белому, по мере того как мы продвигаемся вперёд. — Быть может, это зодиакальный свет? — сказал мой товарищ. — Невозможно ни по месту, ни по времени. И не похоже: глядите — световая полоса проходит почти от зенита до горизонта, постепенно расширяясь, как конус. Мы так увлеклись созерцанием загадочного небесного явления, что не заметили глубокой лощины с довольно крутым склоном и едва не сломали санных лыж. Через несколько минут, выбравшись из лощины, мы заметили значительное потепление. Термометр показывал тридцать восемь ниже нуля, а всего час назад было пятьдесят. — Может быть, этот свет излучает тепло? — сказал я. — Если так, то это совершенно необъяснимо, — возразил спутник. — Световой столб, отапливающий тундру! Он рассмеялся. Столб лежал на пути нашего маршрута, и нам ничего больше не оставалось, как ехать к этому световому конусу и узнать, если удастся, в чём дело. Мы ехали, а вокруг становилось всё теплее и светлее. Вскоре мой товарищ погасил фары; в них больше не было надобности. Затем мы заметили усиливающуюся тягу воздуха в направлении светового конуса, а в его вершине разглядели ослепительно сверкающий узкий серп, словно серп Венеры, наблюдаемый в бинокль. Увы, по мере нашего продвижения загадка не только не разгадывалась, но становилась ещё более запутанной. — Этот свет поразительно напоминает солнечный, — сказал мой товарищ в недоумении. Скоро стало светло как днём. Но справа, слева и позади нас были сумерки, переходившие на горизонте в полную тьму. Ветер, стлавшийся по земле, всё усиливался, поднимая снежную пыль. Мы продолжали путь в снежном самуме. Между тем температура стремительно повышалась. — Минус тридцать… Двадцать пять… Семнадцать. Девять… — сообщал мой спутник. — Ноль… Два градуса выше ноля… И это после пятидесяти холода! Теперь мне становится понятным ветер. Видимо, этот «солнечный столб» нагревает воздух и почву, — получается большая разница температур. Холодный воздух притекает снизу к тёплой зоне, а вверху, наверное, есть обратные течения тёплого воздуха. Но вот мы приблизились к черте, на которую непосредственно падали световые лучи. Снежинки, увлекаемые ветром, таяли; буран превратился в дождь, который падал не с неба, а налетал сзади; снег на земле быстро таял, становился рыхлым и водянистым. На склонах бугров и лощин уже журчали ручьи. Санный путь портился. Тёмная морозная полярная зима, как в сказке, превращалась в дружную весну. Ехать дальше становилось опасным: можно погубить сани. Я остановился. Остановился и весь поезд. Из аэросаней начали выскакивать водители, инженеры, корреспонденты, кинооператоры — участники пробега. Они не менее меня были заинтересованы необычайным явлением. Я распорядился поставить несколько саней боком, чтобы защититься от ветра, и открыл совещание. Оно продолжалось недолго. Все были согласны, что ехать дальше рискованно, и решили, что несколько человек должны сопровождать меня в пешеходной экспедиции, остальные останутся с санями. Мы же, разведав, в чём дело, вернёмся, а затем все вместе объедем «солнечный столб» стороной и продолжим наш путь. На месте нашей остановки термометр показывал восемь градусов тепла по Цельсию. Поэтому, скинув меховые одежды, мы надели охотничьи сапоги и кожаные костюмы, взяли с собой небольшие запасы продовольствия, инструменты и отправились в путь. Этот путь был нелёгким. Сначала наши ноги проваливались в рыхлый снег, потом мы увязали в грязи. Нам приходилось обходить речки, болота, небольшие озёра. К счастью, кромка грязи была не очень широка. Мы уже видели сухой «берег», покрытый изумрудно-зелёной травой и цветами. — В конце декабря далеко за Полярным кругом — свет, тепло и зелёная трава! Ущипните меня за ухо, чтобы я проснулся! — воскликнул мой приятель. — Но это не весна, а какой-то чудесный островок весны среди океана полярной зимы, — заметил другой спутник. — Если бы это была самая настоящая весна, то на всех здешних болотах и озёрах мы встретили бы массу птиц. Наш кинооператор установил аппарат, навёл фокус и взялся за ручку. Но в этот момент налетел шквал и повалил его в грязь вместе с аппаратом. Плед кинооператора был поднят ветром на огромную высоту и заброшен неведомо куда. Ураган не прекращался, и ветер буквально сбивал с ног. Здесь уже не было постоянного направления ветра; он дул порывами то в спину, то в лицо, то закручивался смерчем, почти приподнимая нас на воздух. Очевидно, мы подошли к той границе, где приток холодного воздуха встречался с нагретым, сталкивался и создавал вихревые восходящие потоки. Это была граница циклона, вызванного неведомым «солнечным столбом». Мы уже не шли, а карабкались на четвереньках, ползли по грязи, цепляясь друг за друга из последних сил… Совершенно измученные, мы добрались до сухой почвы и попали в зону полного штиля. Здесь только чувствовались восходящие токи от нагретой земли, как над полем в жаркий летний полдень. Температура поднялась до двадцати градусов тепла. Мы просохли в несколько минут и расстегнули куртки. Весна переходила в лето. Невдалеке поднимался небольшой холм, покрытый травою, цветами и стелющимися по земле полярными берёзками. Летали комары, мухи, бабочки, воскресшие под живительными лучами. Мы взошли на холм и остановились как вкопанные. То, что мы увидели, было похоже на мираж. Перед нами колосилась пшеница. На отдельных полосах росли подсолнечники, зеленела кукуруза. За полем — огороды с капустой, огурцами, свёклой, помидорами, грядки клубники и земляники. Ещё дальше — пояс кустарников: смородины, крыжовника и даже участков виноградных лоз с гроздьями зрелого винограда. За кустарниками — плодовые деревья: груши, яблони, вишня, сливы; за ними — мандарины, абрикосы и персики, и, наконец, в центральном кольце оазиса, где температура, очевидно, была очень высокой, росли апельсиновые, лимонные деревья, какао вперемежку с чайными и кофейными кустами. Словом, здесь были собраны главнейшие культурные растения средней полосы, субтропиков и даже тропические. Меж полями, огородами, садами были проложены дороги — концентрическими кругами и по радиусу к центру. Там возвышался пятиэтажный дом с балконами и радиомачтой наверху, ярко освещённый отвесными лучами. На балконах, на подоконниках открытых окон виднелись цветы, зелень. По стенам тянулись вьющиеся растения. На полях, в огородах, в садах работали люди в лёгких костюмах и в широкополых шляпах… Минуты две мы простояли в оцепенении. Наконец мой товарищ вымолвил: — Это превосходит предел человеческого удивления. Ффу! — тяжело вздохнул он. — Вот так сказка из «Тысячи и одной ночи»! Мы направились по радиальной дорожке к центру оазиса. Временами я поглядывал на небо, откуда исходили таинственные лучи. Ослепительный, как солнце, серп, превращался в диск. Навстречу нам по дорожке, усыпанной жёлтым песком, меж апельсиновыми деревьями, отягчёнными зрелыми плодами, шёл загорелый человек в белой рубашке, белых брюках до колен и сандалиях на босу ногу. Широкополая шляпа бросала тень на его лицо. Он издали приветливо махнул нам рукой. Поравнявшись с нами, сказал: — Здравствуйте, товарищи! Мне уже сообщили о вашем приходе. Однако вы смелые люди, если сумели пробраться сквозь полосу наших циклонов. — Да, у вас хорошие сторожа, — смеясь, ответил мой товарищ. — Сторожить нам незачем, — возразил человек в белом костюме. — Пограничные вихри — это, так сказать, побочное явление. Но если бы мы захотели, то могли бы создать такое вихревое заграждение, через которое не пробралось бы сюда ни одно живое существо. И мышь и слон с одинаковой лёгкостью были бы подняты на десяток километров и отброшены назад в мёртвую снежную пустыню. Вы всё-таки подвергались большой опасности. А между тем с восточной стороны имеется крытый ход, по которому можно совершенно безопасно проникнуть сюда сквозь «зону Бурь»… Ну, давайте знакомиться, Крукс, Вильям Крукс. Директор опытного оазиса. Вы, видимо, не знали, что здесь существует такой оазис? Впрочем, это можно заключить по вашим изумлённым лицам. Оазис — не секрет. О нём сообщалось и в газетах и по радио. Но я не удивляюсь вашей неосведомлённости. С тех пор как трудящиеся взялись за переустройство мира, во всех частях земного шара производится столько работ, что стало трудно быть в курсе всего. Вы слыхали о Звезде Кэц? — Да, — ответил я. — Так вот, наше «искусственное солнце», — Крукс указал на небо, — обязано своим происхождением Звезде Кэц. Звезда Кэц — первая небесная база. Имея эту базу, нам уже не трудно было создать и наше «солнце». Вы, вероятно, догадываетесь, что оно собой представляет? Это вогнутое зеркало, состоящее и полированных металлических листов. Оно помещено на такой высоте, что лучи Солнца, находящегося за земным горизонтом, падают на зеркало и отражаются на Землю вертикально. Посмотрите на тени. Они отвесны, как на экваторе в полдень. Палка, прямо воткнутая в землю, не даёт никакой тени. Температура в центре оазиса тридцать градусов тепла и днём и ночью в продолжение круглого года. По краям оазиса она несколько ниже из-за притока холодного воздуха. Хотя этот приток очень незначителен: холодный воздух тотчас же увлекается вверх восходящими токами. Соответственно этим температурным зонам мы и располагаем наши растения. В центре, как видите, у нас произрастают даже такие теплолюбивые растения, как какао. — Но если это ваше искусственное солнце погаснет? — сказал я. — Если бы оно погасло, растения нашего оазиса погибли бы в несколько минут. Но погаснуть оно не может, пока светит настоящее Солнце. Поворачивая зеркальные листы под известным углом, можно регулировать температуру. Здесь она у нас постоянная. И мы собираем несколько урожаев в год. Это «солнце» лишь первое среди десятков других, которые скоро зажгутся на высоких широтах юга и севера земного шара. Мы покроем целой сетью таких оазисов полярные и приполярные страны. Постепенно воздух будет прогреваться и между оазисами. Мы создадим мощное «солнце» над Северным полюсом и растопим вековые льды. Прогрев воздух и породив новые воздушные течения, отеплим всё северное полушарие. Мы превратим ледяную Гренландию в цветущий сад с вечным летом. И, наконец, доберёмся до Южного полюса с его неистощимыми природными богатствами. Освободим ото льдов целый материк, который вместит и прокормит миллионы людей. Мы превратим нашу Землю в лучшую из планет…» Голос умолк. Наступила темнота. Слышно было только жужжание аппарата. Затем опять вспыхнул свет, и я увидел новую необычайную картину. В просторах стратосферы, под небом аспидного цвета летают странные снаряды, похожие на ощетинившихся ежей. Внизу — лёгкие перистые облака, под ними — кучевые, слоистые… Сквозь пелену облаков виднеется поверхность Земли: зелёные пятна лесов, чёрные квадраты пашни, извилистые серебристые нити рек, блёстки озёр, тончайшие ровные линии железных дорог. «Ежи» мечутся по небу в разных направлениях, оставляя за собой дымовые хвосты. По временам «ежи» замедляют свой полёт, останавливаются. Тогда из «ежей» вырываются ослепительные молнии и почти отвесно падают на Землю. …Большая кабина. Круглые, иллюминаторы с толстыми кварцевыми стёклами. Сложные, невиданные мной аппараты. Двое молодых людей у аппаратов. Третий сидит у стола за измерительными приборами и управляет работой двух: — …Пять тысяч… семь… Задержать полёт… Десять ампер… Пятьсот тысяч вольт… Стоп… Разряд! Молодой человек у аппарата дёргает рычаг. Сухой треск необычайной силы разрывает тишину, молния срывается и летит на Землю. — Вперёд, полный ход!.. — командует старший. Он поворачивает лицо ко мне и говорит — Вы находитесь на атмосферной электростанции — тоже одно из предприятий Звезды Кэц. Построив Звезду Кэц, мы смогли исследовать стратосферу с исчерпывающей полнотой, изучили атмосферное электричество. О нём знали давно. Были даже попытки использовать его для промышленных целей. Но эти попытки не увенчались успехом ввиду ничтожного количества атмосферного электричества. Считалось, что над одним квадратным километром накопляется всего 0,04 киловатт-часа энергии. Так оно и есть, если брать слои атмосферы, близкие к поверхности Земли. Разряды молнии дают неизмеримо больше — 700 киловатт-часов в одну сотую долю секунды. Но молния — случайный, редкий гость. Иное дело — высшие слои атмосферы. Там картина меняется. Живя на Земле, мы находимся на дне воздушного океана. Сравнительно давно люди научились пользоваться горизонтальными воздушными течениями, которые гнали их парусные корабли и вращали крылья ветряных мельниц. Потом открыли причину этих течений — неравномерное нагревание воздуха солнечными лучами. Затем, когда люди начали летать, они узнали, что по той же причине происходят движения воздуха и по вертикали — снизу вверх и сверху вниз. И, наконец, совсем недавно установили, что в нашем воздушном океане вследствие притяжения Солнца, и в особенности Луны, происходят такие же приливы и отливы, как в водных океанах. Но так как воздух почти в тысячу раз легче воды, то приливные явления должны быть особенно сильными. Атмосфера в отношении приливов и отливов ведёт себя примерно так, как водный океан глубиной в восемь километров. Луна притягивает массы атмосферы, и наш воздушный океан вздымается, выпячивается по направлению к Луне. Получаются огромные периодические движения воздушных слоёв. Эти приливы и отливы сопровождаются трением газовых частиц, которые сильно ионизированы. Поэтому высокие слои атмосферы являются хорошим проводником для радиоволн. И вот в этих сильно ионизированных слоях атмосферы при их движении относительно магнитного поля Земли возбуждаются, как в проводнике, индукционные токи Фуко. Таким образом, в природе благодаря атмосферным приливам создаётся своеобразная динамомашина, влияющая на магнитное состояние Земли. Это обнаружено на записях магнитографов. Изучая работу этой грандиозной машины, этого своеобразного «вечного двигателя», мы нашли, что запасы атмосферного электричества неистощимы. Они с лихвой покрывают потребности человечества в электроэнергии, надо только суметь «снять» это электричество. То, что вы видите, — первое и несовершенное разрешение задачи. Ракеты снабжены остриями-иглами, принимающими на себя электричество, которое накопляется в своего рода лейденских банках. Затем происходит разряд «молний» над безлюдным местом, где существует приёмная станция с металлическими шарами, парящими высоко над нею и соединёнными с нею тросами. Сейчас мы приступаем к строительству грандиозной атмосферной станции, работа которой будет совершенно автоматизирована. В стратосфере соорудим постоянные, неподвижные установки, соединённые друг с другом проводами. Эти установки будут накоплять электричество и отдавать его Земле по ионизированному столбу воздуха. Люди получат неистощимый источник энергии, необходимый для великой переделки Земли. Снова темнота, молчание… Затем вспыхивает голубой свет. Он постепенно переходит в розовый. Утро. Яблони в цвету. Молодая мать держит ребёнка. Он протягивает руки лучезарному дню… Видение исчезло. Вдруг я увидел небесные просторы и нашу планету Землю, летящую в мировом пространстве. Послышалась торжественная музыка. Земля улетала в неведомые дали, превращаясь в звезду. А музыка становились всё тише и, наконец, словно угасла вдали. Сеанс был окончен. Но я ещё долго лежал с закрытыми глазами, переживая свои впечатления. Да, Тоня, пожалуй, была права, упрекая меня в том, что я слишком замкнулся в своей работе. Вот только теперь я почувствовал, как изменилась жизнь во всём мире со времени мировой революции: какие работы, какие масштабы! А ведь это только начало моих впечатлений. Что же ещё ждёт меня впереди?.. 10. У ДИРЕКТОРА Кабинет директора несколько отличался от других комнат, которые я видел. Возле окна стоял стол из чрезвычайно тонкого алюминия. На столе — папки, аппараты внутреннего телефона, радио и много кнопок с номерами. Возле стола — алюминиевый вращающийся стеллаж для книг и папок. На Звезде существовала небольшая искусственная сила тяжести, и предметы «лежали» на месте, но разлетались при малейшем движении. Поэтому все они были прикреплены автоматическими закрепками. У стола на лёгком алюминиевом кресле сидел директор, пристегнувшись ремешком. Это был человек лет тридцати, бронзовый от загара, с тёмным румянцем на щеках, с орлиным носом и большими выразительными чёрными глазами. На нём был лёгкий, не стесняющий движения костюм. Директор дружески кивнул мне головой (на Кэце за руку не здоровались) и спросил: — Как вы себя чувствуете в наших условиях, товарищ Артемьев? Не страдаете ли от недостатка кислорода? — Как будто начинаю привыкать, — ответил я. — Но у вас здесь здорово прохладно и воздух разрежён, как на самых высоких горах Земли. — Привычка, — ответил он. — Как видите, я чувствую себя превосходно. Лучше, чем на Земле. Там я был приговорён к смерти — третья стадия туберкулёза, кровохарканье, Меня чуть не на носилках внесли в ракету. И вот теперь я здоров как бык. Звезда Кэц делает и не такие чудеса. Это первоклассный курорт. Преимущество его перед земными в том, что каждому человеку здесь можно создать наилучший для него климат. — Но как же вас при таком строгом отборе приняли на Кэц с открытой формой туберкулёза? — удивился я. — Это было исключение для нужного человека, — с улыбкой рассказал директор. — Меня отправили в особой санитарной ракете и здесь долго выдерживали в изоляторе, пока не исчезли последние следы активного процесса. Наш врач, уважаемая Анна Игнатьевна Мёллер, занята хлопотами об открытии специальных надземных санаториев для больных костным туберкулёзом. Она уже делала опыты — результаты поразительные. Никакого давления на разрушаемые процессы кости. Никаких гипсовых кроваток, корсета, костылей. Интенсивнейшие ультрафиолетовые лучи солнца. Полное дыхание кожи. Морской воздух. Нет ничего проще создать его в наших условиях. Полный покой, питание. Самые безнадёжные формы излечиваются в кратчайший срок. — Но на землю этим людям возвращаться рискованно? — Почему же, если процесс закончен? Многие вернулись и чувствуют себя прекрасно. Однако мы с вами отвлеклись. Ближе к делу… Так вот, товарищ Артемьев, биологи нам очень нужны. Работы здесь непочатый край. В первую очередь надо наладить снабжение Звезды фруктами, овощами собственной оранжереи. Пока с этим успешно справляется наш «огородник» Андрей Павлович Шлыков, но ведь мы всё расширяем небесные владения. На Земле люди могут расселяться только в четырёх направлениях: на восток, на запад, на север и на юг. А здесь ещё вверх и вниз — словом, во все стороны. Мы постепенно обрастаем всякими подсобными предприятиями. Новую оранжерею строим. Там работает помощник Шлыкова — Крамер. — Я уже знаком с ним. Директор кивнул головой. — Так вот… — продолжал он, взмахнув рукой, в которой держал карандаш. Карандаш выскользнул из пальцев и полетел по дуге мимо меня. Я хотел поймать его на лету, но ноги мои отделились от поля, колени приподнялись к животу, и я повис в воздухе. Только через минуту ступни моих ног коснулись «пола». — Тут вещи непослушные, норовят убежать, — пошутил директор. — Так вот. Мы разводим фрукты и овощи в условиях почти полной невесомости. Вы подумайте, сколько интереснейших проблем открывается для биолога. Как ведёт себя в растениях при отсутствии силы тяжести геотропизм? Как происходит деление клеток, обмен веществ, движение соков? Как влияют ультракороткие лучи? Космические лучи? Да всего и не перечислишь! Шлыков делает открытие за открытием. А животные? Мы будем разводить и их. У нас уже есть несколько подопытных. Ведь этакая надземная лаборатория — клад для учёного, любящего своё дело. Вижу, и у вас глаза загорелись. Я не видел своих глаз, но слова директора действительно обрадовали меня. Признаюсь, в этот момент я позабыл не только об Армении, но даже и о Тоне. — Я горю желанием приступить к работе, — сказал я. — И завтра же приступите, — сказал директор. — Но пока не здесь, не в оранжерее. Мы организуем научную экспедицию на Луну. Полетят наш старик астроном Фёдор Григорьевич Тюрин, геолог Борис Михайлович Соколовский и вы. Услышав это, я сразу вспомнил Тоню. Оставить её, быть может, надолго. Не знать, что происходит здесь без меня… — А зачем биолог? — спросил я. — Луна ведь совершенно мёртвая планета. — Надо думать, что так. Но не исключена возможность… Вы поговорите с нашим астрономом, у которого есть кое-какие предположения на этот счёт. — Директор улыбнулся. — Старик наш немного с сумасшедшинкой. У него есть один пунктик — философия. «Философия движения». Боюсь, что он заговорит вас. Но в своей области он крупнейшая величина. Что же делать? В старости люди часто имеют «хобби», как говорят англичане, свой конёк. Вы отправляйтесь сейчас к Тюрину и познакомьтесь с ним. Интересный старик. Только не давайте ему болтать много о философии. Директор нажал одну из многочисленных кнопок. — Вы уже знакомы с Крамером. Я вызову его, он вам поможет перебраться в обсерваторию. Не забудьте, что там нет и той ничтожной силы тяжести, которая действует здесь. Влетел Крамер. Директор объяснил ему всё. Крамер кивнул головой, взял меня за руку, и мы вылетели в коридор. — Я в этом полёте постараюсь научиться передвигаться в межпланетном пространстве самостоятельно, — сказал я. — Одобряю! — поддержал Крамер. — Дед, к которому мы полетим, сердитый добряк. Редька с мёдом. Вы ему только не противоречьте, когда он будет о философии толковать. Иначе он расстроится и будет дуться на вас всю дорогу до Луны. А в общем чудесный старик. Мы его все любим. Положение моё осложнялось. Директор советовал не давать Тюрину много философствовать. Крамер предупреждает — не злить старого астронома-философа. Придётся быть дипломатом. 11. УЧЁНЫЙ ПАУК В межпланетных костюмах, с портативными ракетами-ранцами за спиной, мы прошли сквозь атмосферную камеру, открыли дверь и выпали наружу. Толчка ноги было достаточно, чтобы мы понеслись в безвоздушном пространстве. На небе снова было «полноземие». Огромный светящийся вогнутый «таз» Земли занимал полнебосклона — «сто двенадцать градусов», — объяснил Крамер. Я увидал очертания Европы и Азии, север, затянутый белыми пятнами облаков. В просветы ярко блестели льды северных полярных морей. На тёмных массивах азиатских гор белели пятна снежных вершин. Солнце отражалось в озере Байкал. Его очертания были отчётливы. Среди зеленоватых пятен извивались серебристые нити Оби и Енисея. Чётко выделялись знакомы контуры Каспийского, Чёрного, Средиземного морей. Отчётливо вырисовывались Иран, Аравия, Индия, Красное море, Нил. Очертания Западной Европы были словно размыты. Скандинавский полуостров покрывали облака. Западная и южная оконечности Африки тоже были плохо видны. Неясным, расплывчатым пятном выделялся в синеве Индийского океана Мадагаскар. Тибет был виден отлично, но восток Азии тонул в тумане. Суматра, Борнео, белёсое пятно западного берега Австралии… Японские острова еле различимы. Удивительно! Я одновременно видел север Европы и Австралию, восточные берега Африки и Японию, наши полярные моря и Индийский океан. Никогда ещё люди не окидывали такого огромного пространства Земли одним взглядом. Если на Земле на осмотр каждого гектара тратить только одну секунду, то и тогда потребовалось бы четыреста-пятьсот лет, чтоб осмотреть всю Землю, — так она велика. Крамер сжал мне руку и показал на светящуюся точку вдали — цель нашего путешествия. Пришлось оторваться от изумительного зрелища Земли. Я посмотрел на Звезду Кэц и на ракетодром, похожий на большую сияющую луну. Далеко-далеко, в тёмных глубинах неба, то вспыхивала, то гасла неведомая красная звёздочка. Я догадался: это к ракетодрому приближается с Земли ракета. Вокруг Звезды Кэц в тёмном пространстве неба было немало близких звёзд. Присмотревшись к ним, я убедился, что они — создание рук человека. Это были «подсобные предприятия», о которых говорил директор; я их ещё не знал. Большинство их имело вид светящегося цилиндра, но были и иные формы: кубы, шары, конусы, пирамиды. Некоторые строения имели ещё пристройки; от них шли какие-то рукава, трубы, диски, назначение которых не было мне известно. Другие «звёзды» периодически испускали ослепительные лучи. Часть «звёзд» стояла неподвижно, другая медленно двигалась. Были и такие, которые двигались друг возле друга, вероятно соединённые невидимой проволокой или тросом. Этим вращением, очевидно, создавалось искусственное тяготение. Крамер вновь отвлёк моё внимание. Показывая на обсерваторию, он прислонил свой скафандр к моему и сказал: — Успеете ещё насмотреться. Нажимайте кольцо на груди и стреляйте. Нельзя терять времени. Я нажал кольцо. В спину ударило, и я полетел кувырком. Вселенная завертелась передо мной. Я видел то синее Солнце, то гигантскую Землю, то тёмные просторы неба, усеянного разноцветными звёздами. У меня зарябило в глазах, закружилась голова. Я не знал, куда лечу, где Крамер. Приоткрыв глаза, я с ужасом увидел, что стремительно падаю на ракетодром. Я поспешно нажал другую кнопку, получил толчок в бок и метнулся влево от ракетодрома. Неприятнейшее ощущение! А главное, я ничего не мог поделать. Я сжимался; разгибался, извивался — ничего не помогало. Тогда я закрыл глаза и ещё раз нажал кнопку. Снова удар в спину… Обсерваторию я давно потерял из виду. Земля голубовато светилась внизу. Край её уже потемнел: приближалась короткая ночь. Справа вспыхнул огонёк, — вероятно, взрыв портативной ракеты Крамера. Нет, я не буду больше стрелять без толку. И вот в момент моего жуткого отчаяния я увидел Звезду Кэц совсем не в том месте, где предполагал. Не помня себя от радости, я выстрелил и закувыркался пуще прежнего. Мною овладел страх. Эти цирковые упражнения были совсем не в моём духе… И вдруг что-то ударило меня по ноге, затем по руке. Уж не астероид ли?.. Если моя одежда прорвётся, я моментально обращусь в кусок льда и задохнусь… У меня по коже поползли мурашки. Быть может, в моём костюме уже образовалась скважина и межпланетный холод пробирается к телу? Я почувствовал, что задыхаюсь. Правая рука чем-то сжата. Стук в скафандр, и я слышу глухой голос Крамера: — Наконец-то я поймал вас. Наделали вы мне хлопот… Я думал, что вы ловчее. Только не стреляйте больше, пожалуйста. Вы метались из стороны в сторону, словно пиротехническая шутиха. Я едва не упустил вас из виду. Вы бы тогда совсем пропали. Крамер отбросил мой белый плащ, в котором я совсем запутался, и живительные лучи Солнца быстро согрели меня. Кислородный аппарат был в исправности, но я еле дышал от волнения. Крамер, подхватив меня под мышку, как при первой высадке из ракеты, стрельнул слева, справа, сзади. И мы помчались. Впрочем, движения я не ощущал, видел только, что «вселенная стала на место». И Звезда Кэц будто падает вниз, а навстречу нам несётся звёздочка обсерватории. Она разгорается всё сильнее и сильнее, как переменная звезда. Вскоре я мог различить внешний вид обсерватории. Это было необычайное сооружение. Представьте себе правильный тетраэдр: четырехгранник, все грани которого — треугольники. В вершинах этих треугольных пирамид помещены большие металлические шары со множеством круглых окон. Шары соединены трубами. Как я узнал впоследствии, трубы эти служат коридорами для перехода из одного шара в другой. На шарах воздвигнуты телескопы-рефлекторы. Огромные вогнутые зеркала соединены с шарами лёгкими алюминиевыми фермами. Обычная на земле телескопная труба в «небесном» телескопе отсутствует. Здесь она не нужна: атмосферы нет, поэтому рассеивания света не происходит. Кроме гигантских телескопов, над шарами возвышаются сравнительно небольшие астрономические инструменты: спектрографы, астрографы, гелиографы. Но вот Крамер замедлил полёт и изменил направление, — мы приблизились к одному из шаров по касательной лини и остановились вплотную возле трубы, которая соединяла шары, не коснувшись её. Такая предосторожность, как потом объяснил мне Крамер, была вызвана тем, что обсерватория не должна испытывать ни малейших толчков. Горе тому посетителю, который, причаливая, толкнёт обсерваторию. Тюрин гневно обрушится на гостя, заявив, что ему испортили лучший снимок звёздного неба и чуть ли не погубили его жизнь… Крамер осторожно нажал кнопку в стене. Дверь открылась, и мы проникли в атмосферную камеру. Когда воздух наполнил её и мы сняли костюмы, мой проводник сказал: — Этот старик буквально прирос к телескопу. Он не отрывается даже для еды. Пристроил возле себя баллончики, банки и посасывает из трубки пищу, не прекращая наблюдений. Да вы и сами увидите. Пока вы будете с ним беседовать, я слетаю в новую оранжерею. Посмотрю, как там идут работы. Он вновь надел скафандр. А я, открыв дверь, ведущую внутрь обсерватории, попал в освещённый электрическим светом коридор. Лампы были у меня под ногами, — оказывается, я влетел в обсерваторию вниз головой. Чтобы случайно не раздавить ногами лампы, я поспешил ухватиться за спасительные ремешки у стен. Складные крылья были со мною, но я не решился пустить их в ход в святилище страшного старика. Таким рисовался он мне по рассказам Крамера и директора. Было очень тихо. Обсерватория казалась совершенно необитаемой. Только мягко гудели вентиляторы, да где-то раздавалось шипение, по-видимому, кислородных аппаратов. Я не знал, куда мне направиться. — Эй, послушайте, — сказал я и кашлянул. Полное молчание… Я кашлянул громче, затем крикнул: — Есть здесь кто-нибудь? Из дальней двери показалась лохматая голова юного негра: — Кто? Что? — спросил он. — Фёдор Григорьевич Тюрин дома? Принимает? — пошутил я. На чёрном лице белозубым оскалом сверкнула улыбка. — Принимает. А я спал. Я всегда сплю, когда у нас во Флориде ночь. Вы вовремя меня разбудили, — сказал словоохотливый негр. — Как же вы из Флориды попали на небо? — не утерпел я. — Пароходом, поездом, аэропланом, дирижаблем, ракетой. — Да, но… почему? — Потому, что я любопытный. Здесь так же тепло, как во Флориде. Я помогаю профессору, — слово «профессор» он произнёс с уважением, — он ведь совсем дитя. Если бы не я, он умер бы с голоду возле своего окуляра. У меня есть обезьянка Микки. С ней не скучно. Есть книги. И есть большая интересная книга — небо. Профессор рассказывает мне о звёздах. «По-видимому, этот старик не такой уж страшный», — подумал я. — Летите прямо по коридору до шара. В шаре есть канат. И он приведёт вас к профессору Тюрину. Послышался крик обезьянки. — Что? Не можешь посмотреть, кто здесь? С кем я разговариваю? Ха-ха! Она теперь барахтается в воздухе посреди комнаты и никак не может опуститься на пол. У неё непременно отрастут крылья, — убеждённо добавил негр. — Без крыльев тут плохо. Я пролетел до сферической стены — ею заканчивался коридор, — открыл дверцы и очутился в «шаре». К стенкам шара были прикреплены машины, аппараты, ящики, баллоны. От входной двери наискось был протянут довольно толстый канат. Он пропадал в отверстии перегородки, которая разделяла шар на половины. Я ухватился за канат и, перебирая его руками, начал подвигаться вперёд-вниз или вверх, не могу сказать. С этими земными понятиями приходится распроститься раз навсегда. Наконец я пролез в отверстие и увидал человека. Он лежал в воздухе. А от него во все стороны шли тонкие шёлковые шнуры, прикреплённые к стенкам. «Как паук в своей паутине», — подумал я. — Джон? — спросил он неожиданно тонким голосом. — Здравствуйте, товарищ Тюрин. Я Артемьев. Прилетел… — А, знаю. Директор говорил. На Луну? Да. Летим. Отлично. Он говорил, не отрывая глаз от окуляра и не делая ни одного движения. — Садиться не приглашаю: не на чём. Да и не нужно. Я постарался осторожно подобраться поближе к «пауку», чтобы лучше рассмотреть его лицо. Первое, что я увидел, — это огромную копну белоснежных густых волос и бритое, немного бледное лицо с прямым носом. Когда Тюрин чуть-чуть повернул голову в мою сторону, я встретил живой взгляд чёрных глаз с красноватыми веками. Вероятно, он переутомлял свои глаза. Я кашлянул. — Не кашляйте в мою сторону, беспорядок наделаете! — строго сказал он. «Начинается, — подумал я. — Уж и кашлять нельзя». Но, присмотревшись, я понял, почему нельзя кашлять. Тюрин разложил в воздухе книги, бумагу, карандаши, тетради, носовой платок, трубку, портсигар. Малейшее движение воздуха — и вещи улетят. Придётся звать Джона на помощь, — ведь самому профессору, наверное, нелегко распутать свою паутину. Он, очевидно, этой паутиной поддерживает своё тело в неподвижном состоянии у объектива телескопа. — Очень большая труба у вашего телескопа, — сказал я, чтобы начать разговор. Тюрин рассмеялся довольным смехом. — Да, земным астрономам о таком телескопе не приходится и мечтать. Только трубы никакой нет. Разве, подлетая, вы не заметили этого?.. Простите, чтобы не забыть, я должен продиктовать несколько слов. И он начал говорить фразы, пересыпанные астрономическими и математическими терминами. Потом плавно протянул руку вбок и повернул рычажок на чёрном ящике, который также был привязан шнурами. Если бы эти движения показать на экране, зрители были бы уверены, что механик слишком медленно вертит ручку аппарата. — Автоматическая запись на ленте — домашний секретарь, — пояснил Тюрин. — Спрятан в коробочке, работает безукоризненно и есть не просит. Это скорее, чем записывать самому. Наблюдаю и тут же диктую. Машина и математические исчисления помогает мне производить. На всякий случай карандаш и бумага при мне. Только не дышите в мою сторону… Да, так телескоп… Такого на Земле не построить. Там вес ставит предел величине. Это у меня зеркальный телескоп-рефлектор. И не один. Зеркала имеют в диаметре сотни метров. Рефлекторы гигантских размеров. И сделаны они здесь из небесных материалов, стекло — из кристаллических метеоров. Я тут настоящий промысел метеоров-болидов организовал… Да, о чём я… Разве на Земле можно заниматься астрономией? Они там кроты по сравнению со мной. Я здесь за два года опередил их на целое столетие. Вот подождите, скоро мои труды будут опубликованы… Возьмите планету Плутон. Что о ней знают на Земле? Время обращения вокруг Солнца в сутках знают? Нет. Среднее расстояние от Солнца? Наклонение эклиптики? Нет. Масса? Плотность? Сила тяжести на экваторе? Время вращения на оси? Нет, нет и нет. Открыли, называется, планету!.. Он по-стариковски захихикал. — А белые карлики, двойные звёзды? А строение галактической системы? А общее строение вселенной?.. Да что говорить! Даже атмосферу планет солнечной системы толком не знают! До сих пор спорят. А у меня тут открытий на двадцать Галилеев хватит. Я не хвалюсь этим, потому что в данном случае не человек красит место, а место человека. Любой астроном на моём месте сделал бы то же. И работаю я не один. У меня целый штат астрономов… Уж если кто был гениален, так это тот, кто придумал надземную обсерваторию. Да, Кэц. Ему мы этим обязаны. У отверстия что-то зашевелилось. И я увидел обезьянку, а затем курчавую голову Джона. Крепко запустив пальчики в густую шевелюру негритёнка, обезьянка восседала у него на голове. — Товарищ профессор! Вы ещё не завтракали? — сказал Джон. — Провались! — ответил Тюрин. Обезьянка визгливо закричала. — Вот и Микки тоже говорит. Выпейте горячего кофе, — настаивал Джон. — Сгинь, пропади! Убери свою крикунью. Обезьянка закричала ещё пронзительнее. — Не уберу, пока не позавтракаете! — Ну хорошо, хорошо. Вот видишь, уже начал, пью, ем. Тюрин осторожно притянул к себе баллон и, открыв кран трубки, пососал раз-другой. Обезьянка и голова Джона скрылись, но через несколько минут вынырнули снова. Так повторялось до тех пор, пока, по мнению Джона, профессор не насытился. — И это каждый день, — со вздохом сказал Тюрин. — Прямо истязатели. Но и то сказать, без них я совершенно забываю о еде. Астрономия — это, молодой друг мой, такая увлекательная вещь!.. Вы думаете, что астрономия наука? Наука о звёздах? Нет. По-настоящему говоря, это мировоззрение. Философия. «Началось», — с испугом подумал я. И, чтобы ускользнуть от опасной темы, спросил: — Скажите, пожалуйста, нужен ли биолог при путешествии на Луну? Тюрин осторожно повернул голову и посмотрел на меня испытующе, недоверчиво. — А вы что же, о философии и слушать не хотите? Вспомнив напутствия Крамера, я поспешно ответил: — Наоборот, я очень интересуюсь философией, но сейчас… осталось мало времени, мне нужно подготовиться. Я хотел бы знать… Тюрин припал к окуляру телескопа и молчал. Неужто рассердился? Я не знал, как выйти из неловкого положения. Но Тюрин неожиданно заговорил: — Я никого не имею на Земле. Ни жены, ни детей. В обычном смысле, я одинок. Но мой дом, моя родина — вся Земля и всё небо. Моя семья — все трудящиеся мира, такие же славные ребята, как и вы. От этого внезапного комплимента у меня полегчало на душе. — Вы думаете, здесь, в этом паучьем углу, я оторвался от Земли; её интересов? Нет. Мы здесь делаем большое дело. Вам ещё предстоит познакомиться со всеми научными разветвлениями Звезды Кэц. — Кое с чем я уже познакомился в библиотеке. «Солнечные столбы»… Тюрин вдруг плавно протянул руку, включил аппарат «автоматический секретарь» и продиктовал ему несколько фраз, по-видимому, записывая свои последние наблюдения или мысли. Потом продолжал: — Я гляжу на небо. И что больше всего поражает мой ум? Вечное движение. Движение — это жизнь. Остановка движения — смерть. Движение — счастье. Связанность, остановка — страдание, несчастье. Счастье в движении — движении тела, мысли. На этом фундаменте можно построить даже мораль. Как вы полагаете? Наступил критический момент. Я не знал, что ответить. — Мне кажется, вы правы, — наконец сказал я. — Но эту глубокую идею необходимо продумать. — Ага! Вы всё-таки находите, что это глубокая идея? — весело запищал профессор и впервые резво повернулся в мою сторону. Паутина заколебалась. Хорошо, что здесь невозможно падение. — Я непременно продумаю эту идею, — сказал я, чтобы окончательно завоевать симпатию своего будущего товарища по путешествию. — А сейчас за мною залетит товарищ Крамер, и я хотел бы… — Ну что бы вы хотели знать? Зачем на Луне может понадобиться биолог? Луна ведь совершенно мёртвая планета. На Луне полное отсутствие атмосферы и потому абсолютно отсутствует органическая жизнь. Так принято думать. Я позволю себе мыслить несколько иначе. Мой телескоп… Да, вот извольте взглянуть на Луну. Цепляйтесь по этим шнурам, только осторожно. Не заденьте книг. Вот так! Ну, одним глазком… Я взглянул в объектив и поразился. Поверхность Луны была на очень близком расстоянии, я отчётливо различал даже отдельные глыбы и трещины. Край одной такой глыбы блестел разноцветными огнями. Очевидно, это были выходы кристаллических горных пород. — Ну, что скажете? — самодовольно сказал профессор. — Мне кажется, что я вижу Луну ближе, чем Землю с высоты Звезды Кэц. — Да, а если вы посмотрите на Землю в мой телескоп, то разглядите и свой Ленинград… Так вот. Я полагаю на основе моих наблюдений, что на Луне есть хотя бы ничтожное количество газов. Следовательно, могут быть и кое-какие растения… Завтра мы с вами полетим проверять. Я, собственно, не любитель путешествий. Мне и отсюда видно. Но на этой экспедиции настаивает наш директор. Дисциплина прежде всего… Так вот… Теперь вернёмся к нашему разговору о философии движения… Бесконечное прямолинейное движение ничем не отличается от неподвижности. Бесконечность впереди, бесконечность позади, — нет масштаба. Всякий пройденный отрезок пути по сравнению с бесконечностью равен нулю. Но как же быть с движением во всём Космосе? Космос вечен. Движение в нём не прекращается. Неужто же и движение Космоса — бессмыслица? Я несколько лет думал о природе движения, пока не нашёл, наконец, где зарыта собака. Дело оказалось совсем простым. Факт тот, что в природе вообще отсутствует непрерывное бесконечное движение — и прямолинейное, и по кривой. Всякое движение прерывисто, вот в чём секрет. Ещё Менделеев доказал закономерную прерывистость величин (даже величин!), в данном случае — атомов. Эволюционное учение заменяется, вернее углубляется, генетическим, всё большая роль отводится в развитии организмов скачкам, мутациям. Прерывистость магнитных величин доказана Вейсом, прерывистость лучеиспускания — Бланком, прерывистость термических характеристик — Коноваловым. Космос вечен, но все движения в Космосе — прерывисты. Солнечные системы рождаются, развиваются, дряхлеют и умирают. Рождаются новые разнообразные системы. Имеют конец и начало, а значит, и масштаб измерения. То же происходит и в органическом мире… Вам всё понятно? Вы следите за моей мыслью?.. На моё счастье, из люка вновь показалась голова негра с обезьянкой. — Товарищ Артемьев, Крамер ждёт вас в атмосферной камере, — сказал он. Я поспешил проститься с профессором и выполз из этого паучьего угла. Признаюсь, Тюрин заставил меня подумать о его философии. «Счастье в движении». Но какое печальное зрелище, если посмотреть со стороны, представляет собой творец философии движения! Затерянный в тёмных пространствах неба, опутанный паутиной, неподвижно висит он дни, месяцы, годы… Но он счастлив, это несомненно. Недостаток движения тела заменяется интенсивным движением мысли, мозговых клеток. 12. ТЮРИН ТРЕНИРУЕТСЯ Крамер ждал меня, не снимая своего скафандра, — он, видимо, торопился. Я быстро оделся. И мой провожатый, понизив атмосферное давление почти до полного вакуума, открыл наружную дверь. Крепко держа меня перед собой, он осторожно отделился от стенок обсерватории боковым скользящим движением и при помощи лёгких выстрелов повернулся к Звезде Кэц. Потом сделал несколько сильных выстрелов, и мы понеслись с огромной быстротой. Теперь Крамер мог бы выпустить меня из рук, но, видимо не доверяя больше моему «лётному искусству», он придерживал сзади мой локоть. Взглянув на приближающуюся Звезду Кэц, я заметил, что она довольно быстро вращается на своей поперечной оси. Очевидно, ремонт оранжереи был окончен, и теперь искусственно создавалась более значительная сила тяжести. Нелёгкая задача — пришвартоваться к крылу вращающейся мельницы. Но Крамер справился с этим. Он начал описывать круги над концом цилиндра Звезды в направлении его вращения. Уравняв таким образом наше движение с движением цилиндра, он ухватился за скобу. Не успел я раздеться, как меня вызвала к себе Мёллер. Не знаю, намного ли в ракете увеличилась тяжесть. Вероятно, она была не более одной десятой земной. Но я почувствовал знакомое приятное напряжение мускулов. Радостно было «ходить» ногами «по полу», вновь обрести верх и низ. Я бодро вошёл к Мёллер. — Здравствуйте, — сказала она. — Я послала за Тюриным. Он сейчас будет здесь. Как вы его нашли? — Оригинальный человек, — ответил я. — Однако я ожидал встретить… — Я не о том, — прервала Мёллер. — Как он выглядит? Я спрашиваю как врач. — Очень бледен. Несколько одутловатое лицо… — Разумеется. Он ведёт совершенно невозможный образ жизни. Ведь в обсерватории есть небольшой сад, гимнастический зал, аппараты для тренировки мускулатуры, но он совершенно пренебрегает своим здоровьем. Признаться, это я уговорила директора отправить Тюрина на Луну и впредь буду настаивать на коренном изменении его жизненного режима, иначе мы скоро потеряем этого исключительного человека. Явился Тюрин. При ярком освещении амбулатории он выглядел ещё более нездоровым. К тому же его ножные мышцы совершенно отвыкли от движения и, возможно, частично атрофировались. Он едва держался на ногах. Колени его подгибались, ноги дрожали, он беспомощно размахивал руками. Если бы его сейчас перенесли на Землю, он, вероятно, почувствовал бы себя, как кит, выброшенный на берег. — Вот до чего вы себя довели! — укоризненно начала Мёллер. — Не человек, а кисель. Маленькая энергичная женщина отчитывала старого учёного, как непослушного ребёнка. В заключение она отправила его на массаж, приказав после массажа явиться на медицинский осмотр. Когда Тюрин ушёл, Мёллер обратилась ко мне: — Вы биолог и поймёте меня. Тюрин — исключение. Все мы чувствуем себя прекрасно. Однако эта лёгкость «небесной жизни» сильно беспокоит меня. Вы не ощущаете или почти не ощущаете своего тела. Но каковы будут последствия? Кэц — молодая звезда. И даже наши старожилы находятся в условиях невесомости не более трёх лет. А что будет через десяток лет? Как такое приспособление к среде отзовётся на общем состоянии организма? Наконец, как будут развиваться наши новорождённые дети? И дети детей? Весьма вероятно, что кости наших потомков будут становиться всё более хрящевидными, студенистыми. Мышцы атрофироваться. Это первое, что сильно беспокоит меня, как человека, отвечающего за здоровье нашей небесной колонии. Второе — космические лучи. Несмотря на оболочку нашего жилища, которая частично задерживает эти лучи, мы всё же получаем их здесь гораздо больше, чем на Земле. Пока я не вижу вредных последствий. Но опять-таки у нас ещё слишком мало материала для наблюдений. У мух-дрозофил здесь наблюдается усиленная мутация, причём многие родятся с летальными генами — не дают потомства. Что, если такое же действие окажут лучи и на людей Звезды Кэц? Вдруг у них начнут рождаться дети-уроды или мертворождённые младенцы?.. В конечном счёте всё в наших руках. Все вредные последствия мы можем устранить. Искусственно создать любую силу тяжести, если нужно — даже большую, чем на Земле. Можем и изолироваться от космических лучей. Но нам надо проделать массу опытов, чтобы определить оптимальные условия… Видите, сколько работы для вас, биологов? — Да, работы хватит, — сказал я, очень заинтересованный словами Мёллер. — Эта работа нужна не только для небесных колоний, но и для Земли. Насколько расширятся наши познания о живой и мёртвой природе! Я в восторге, что случай привёл меня сюда. — Тем лучше. Нам нужны работники-энтузиасты, — сказала Мёллер. Упоминание о «случае, который привёл меня сюда», навело меня на мысль о Тоне. Захваченный новыми впечатлениями, я даже не вспоминал о ней. Что с нею и как её поиски? Я распростился с Мёллер и вылетел в коридор. В коридоре слышались весёлый смех, голоса, песни и жужжание крыльев; хоть и появилась небольшая тяжесть, но молодёжь по привычке действовала крыльями. Им нравилось делать прыжки, пролетая несколько метров, как летучие рыбы. Некоторые упражнялись в ходьбе по полу. Сколько молодых, весёлых, загорелых лиц! Сколько забав и проказ: вот группа девушек, нарушая «уличное» движение, затеяла игру в «мяч», причём «мячом» была одна из них — маленькая толстушка. Она визжала, перелетая из рук в руки. Все гуляющие чувствовали себя весело и беззаботно. Видимо, работа совсем не утомляла людей в этом «легковесном» мире. Бочком, держась стены, я добрался до двери комнаты Тони. Тоня сидела возле окна на лёгком алюминиевом стуле. Видимо, за это время из склада принесли мебель. За окном на чёрном небе огромное зарево — кольцо «ночной» Земли. Свет зари румянил лицо и руки Тони. Её лицо было задумчиво. Мне захотелось растормошить её. Я подошёл к ней и сказал, улыбаясь: — Ну, сколько вы теперь весите? И, не долго думая, взял её за плечи и легко приподнял, как трёхлетнюю девочку. Вероятно, весёлое настроение толпы заразило и меня. Она молча отстранилась. — О чём вы грустите? — спросил я, чувствуя неловкость. — Так… о маме вспомнила. — «Земное притяжение» действует? Тоска по родине? — Может быть, — ответила она. — А что с Евгеньевым? — Ещё не дозвонилась. Аппарат всё время занят. А как ваш разговор с директором? — Завтра лечу на Луну. Она вскинула на меня глаза. — Надолго? — Не знаю. Самый полёт, говорят, продолжается не более пяти-шести дней. А сколько пробудем на Луне, неизвестно. — Это очень интересно, — сказала Тоня, пристально глядя на меня. — Я бы с удовольствием полетела с вами. Но меня временно посылают в лабораторию, которая находится на таком расстоянии от Земли, что туда не достигает земное лучеиспускание. Там в тени царит холод мирового пространства. Я лечу оборудовать новую лабораторию для изучения электропроводности металлов при низких температурах… Глаза её оживились. — Есть интереснейшая проблема! Вы знаете, что сопротивление электрическому току в металлах с понижением температуры понижается. При температурах, близких к абсолютному нулю, сопротивление тоже почти равно нулю… Над этими вопросами работал ещё Капица. Но на Земле требовались колоссальные усилия, чтобы достичь низких температур. А в межпланетном пространстве… это просто. Представьте себе металлическое кольцо, помещённое в вакууме, в температуре абсолютного холода. В кольцо направляется индуцированный ток. Его можно довести до необычной мощности. Этот ток будет циркулировать в кольце вечно, если не повысится температура. При повышении же температуры происходит мгновенный разряд. Если в кольце дать ток достаточно высокого напряжения, то мы сможем иметь своего рода законсервированную молнию, которая проявит свою активность, как только температура повысится. — Молния, законсервированная в сосуде Дьюара, — подхватил я, — который снабжён взрывателем, падает на Землю. При ударе о землю пистон взрывается, температура в сосуде повышается, и молния производит своё разрушительное действие. Тоня улыбнулась. — Какие у вас кровожадные мысли! Я не думала о таком применении. — Совсем не кровожадные, — возразил я. — С войнами покончено. Но можно взрывать скалы, айсберги… — Ах вот что… Разумеется. Вопрос только в том, что при отсутствии сопротивления падает и напряжение, — значит, и мощность… Надо произвести подсчёт. Как бы и в этом деле пригодился Палей! — воскликнула она почти со страстью. Это, конечно, была страсть учёного, но я не мог скрыть своего огорчения. * * * Нам не удалось вылететь на другой день: заболел Тюрин. — Что с ним? — спросил я у Мёллер. — Раскис наш философ, — ответила она, — от «счастья» заболел, от движения. В сущности говоря, с ним ничего особенного не приключилось… Жалуется на боль в ногах. Икры болят. Это пустяки, но как его такого на Луну пустить? И себе и вам хлопот наделает. При десятой части земной тяжести раскис. А ведь на Луне — шестая. Там он, пожалуй, и ног не потянет. Я решила дать ему потренироваться несколько дней. У нас в небе есть склады пойманных астероидов. Все эти небесные камни, куски планет, складываются в виде шара. Чтобы отдельные куски не разлетались от случайных толчков, наши гелиосварщики расплавили и сварили поверхность этих планеток. К одной такой «бомбе» мы прикрепили стальным тросом полый шар и привели их в круговое движение. Получилась центробежная сила, тяжесть внутри полого шара равна тяжести на Луне. Вот в этом шаре и тренируется Тюрин. Давление и количество кислорода в шаре такие же, как и в скафандре межпланетного костюма. Слетайте, голубчик, навестите Тюрина. Только один не летите. Захватите с собой вашу няньку — Крамера. Я разыскал Крамера в гимнастическом зале. Он выделывал на трапеции головокружительные штуки. Цирковым гимнастам на Земле о таких трюках и мечтать не приходится. — Полететь я с вами полечу, — сказал он, — но пора научиться летать самостоятельно. Ведь вы на Луну летите, а во время такого путешествия мало ли что может случиться! Крамер привязал меня к себе длинной проволокой и предоставил мне лететь к «манежу» Тюрина. Я уже не кувыркался и «стрелял» довольно удачно, но уменья «приземлиться» к вращающемуся шару у меня не хватило, и Крамер поспешил мне на помощь. Через четыре минуты после отлёта мы уже вползали в металлический шар. Встречены мы были неистовым визгом и криком. Я с любопытством окинул взглядом внутренность шара, освещённого большой электрической лампой, и увидел, что Тюрин сидит на «полу» и стучит кулаками по резиновому ковру, а возле него гигантскими прыжками скачет негритёнок Джон. Обезьянка Микки с весёлым визгом прыгает с плеч Джона до «потолка», хватается там за ремешки и падает вниз, на плечо или голову Джона. «Лунная тяжесть», видимо, пришлась по вкусу Джону и обезьянке, что нельзя было сказать про Тюрина. — Вставайте, профессор! — звонко закричал Джон. — Доктор Мёллер приказала вам ходить по пятнадцать минут, а вы ещё и пяти не ходили. — Не встану! — разгневанно пропищал Тюрин. — Что я, лошадь на корде? Истязатели! У меня и так ноги отваливаются! В этот момент я и Крамер «свалились с неба» возле Тюрина. Джон первый увидел нас и обрадовался. — Вот смотрите, товарищ Артемьев, — затараторил он, — профессор меня не слушает, опять хочет залезть в свою паутину… Обезьянка вдруг заплевала, завизжала. — Да уйми ты свой патефон! — ещё тоньше и пронзительнее закричал Тюрин. — Здравствуйте, товарищи! — обратился он к нам и, став на четвереньки, тяжело поднялся. «Ну как с таким на Луну лететь?» — подумал я и переглянулся с Крамером. Тот только головой качнул. — Ведь вы, профессор, сами мне не раз говорили: чем больше движений, тем больше счастье… — не унимался Джон. Такой «философский аргумент» со стороны Джона был неожиданным. Мы с Крамером невольно улыбнулись, а Тюрин покраснел от гнева. — Надо же понимать! Надо понимать! — закричал он на самых высоких нотах. — Есть различного рода движения. Эти грубо физические движения мешают высшим движениям клеток моего головного мозга, моим мыслям. И потом всякое движение прерывисто, а ты хочешь, чтобы я маршировал без отдыха… Нате, ешьте моё мясо, пейте мою кровь! И он зашагал с видом мученика, кряхтя, охая и вздыхая. Джон отвёл меня в сторону и быстро зашептал: — Товарищ Артемьев! Я очень боюсь за моего профессора. Он такой слабый. Ему опасно без меня лететь на Луну. Ведь он даже есть и пить забывает. Кто о нём будет заботиться на Луне?.. У Джона даже слёзы выступили на глазах. Он горячо любил своего профессора. Я, как умел, утешил Джона и обещал заботиться о профессоре во время путешествия. — Вы отвечаете за него! — торжественно произнёс негритёнок. — Да, конечно! — подтвердил я. Вернувшись на Звезду, я всё рассказал Мёллер. Она неодобрительно покачала головой: — Придётся мне самой заняться Тюриным. И эта маленькая энергичная женщина действительно отправилась в «манеж». Я тоже времени не терял даром: учился летать в межпланетном пространстве и, по словам моего учителя Крамера, сделал большие успехи. — Теперь я спокоен, что во время путешествия на Луну вы не потонете в пучинах неба, — сказал он. Через несколько дней Мёллер вернулась из «манежа» и объявила: — На Землю профессора я бы ещё не решилась пустить, но для Луны он «в полной лунной форме». 13. К ЛУННОЙ ОРБИТЕ Накануне нашего лунного путешествия я проводил Тоню в лабораторию мирового холода. Прощание было краткое, но тёплое. Она крепко пожала мне руку и сказала: — Берегите себя… Эти простые слова сделали меня счастливым. На другое утро Тюрин довольно бодро вошёл в ракету. Джон, совершенно убитый горем, провожал его. Казалось, он вот-вот заплачет. — Вы отвечаете за профессора! — крикнул он мне перед тем как дверь ракеты захлопнулась. Оказывается, мы летим на Луну не прямым путём, а по спирали, обращённой вокруг Земли. И неизвестно, сколько продлится путешествие. В нашей ракете могут разместиться двадцать человек. А нас всего шестеро: трое членов научной экспедиции, капитан, штурман и механик. Всё свободное пространство ракеты занято запасами продовольствия, взрывчатых веществ и жидкого кислорода. А наверху ракеты прикреплён вагон на колёсах, предназначенный для нашего путешествия по лунной поверхности. Сопротивления воздуха нет, поэтому «лунный автомобиль» не уменьшит скорости полёта ракеты. Скоро наша ракета покинула гостеприимный ракетодром Звезды Кэц. И сразу же Тюрин почувствовал себя очень плохо. Дело в том, что как только мы развивали скорость и взрывы учащались, вес тела менялся. И я понимал Тюрина: можно привыкнуть к тяжести, можно привыкнуть к невесомости, но привыкнуть к тому, что твоё тело то ничего не весит, то вдруг как будто наливается свинцом, невозможно. Хорошо, что у нас были достаточные запасы продовольствия и горючего, поэтому мы могли не спешить, и взрывы были умеренные. Звук их передавался только по стенкам ракеты. К этим звукам можно было привыкнуть, как к жужжанию мотора или тиканью часов, но усиление тяжести!.. Тюрин вздыхал, охал. Кровь то приливала к его лицу, и оно становилось багровым, почти синим, то отливала, — лицо бледнело, желтело. И только наш геолог Соколовский, жизнерадостный, плотный человек с пышными усами, неизменно был весел. Когда невесомость тела возвращалась, астроном начинал говорить вслух, — привычка, которую он приобрёл в своём долгом одиночестве. Говорил он без связи: то сообщал интересные астрономические сведения, неизвестные земным астрономам, то изрекал «философские сентенции». — Почему так привлекательно кино? Потому, что в нём мы видим движение… Затем он начинал стонать и корчиться, потом снова говорить. Я смотрел в окно. По мере того как мы удалялись от Земли, она казалась всё меньше. Наш «день» становился всё длиннее, ночи всё короче. В сущности, это были не ночи, а солнечные затмения. А вот с Луной происходили забавные вещи. Если наша ракета находилась в противоположной точке орбиты от Луны, Луна казалась маленькой, гораздо меньше, чем мы видим её с Земли, а если мы по орбите приближались к Луне, она становилась невиданно огромной. Наконец наступил момент, когда максимальные размеры Луны сравнялись с размерами Земли. Наш капитан, не раз совершавший путешествие к лунной орбите, сказал нам: — Поздравляю. Мы одолели четыре пятых расстояния, отделяющего нас от Луны. Сорок восемь земных радиусов позади. При наших межпланетных путешествиях в пределах солнечной системы земной радиус — 6378,4 километра — служит единицей измерения. Это своего рода миля межпланетных навигаторов, — пояснил он. Теперь размер Луны колебался в течение суток — время обращения ракеты вокруг Земли. Половину суток Луна «пухла», увеличивалась в размерах, половина «худела». Но эти сутки уже стали гораздо больше земных. Безоблачный, сияющий день всё рос. Капитан говорит, что притяжение Луны с каждым часом сказывается всё сильнее и искажает путь ракеты. Движение ракеты то ускоряется, то замедляется в результате цепких объятий нашего земного спутника. Луна не хочет отпускать нас от себя. Если бы не сила противодействия, заключающаяся в наших взрывных приборах, мы были бы вечными пленниками Луны. Насколько же опаснее притяжение огромных планет солнечной системы! В первые часы полёта капитан надолго покинул управление, предоставив ракете автоматически лететь по намеченному пути. Это не было опасным. Но чем дальше, тем всё реже капитан отходил от пультов управления, хотя они и механизированы. Мы неслись вокруг Земли уже примерно по той же орбите, что и Луна, поэтому путешествие вокруг Земли совершали в одинаковое с Луной время — около тридцати земных суток. Наша ночь — солнечные затмения стали так же редки, как лунные на Земле. Ракета всё реже нагоняла Луну, и, наконец, их движения уравнялись. Ракета достигла такого же расстояния от Земли, как и Луна. Расстояние между ракетой и Луной сделалось неизменным. Казалось, что Луна, Земля и ракета неподвижны, и только звёздный свод непрерывно движется. — Скоро здесь небесные колонии будем строить, — нарушил молчание Соколовский. — Ну нет, батенька мой, не так скоро, — отозвался Тюрин. — Надо сперва достать тут материалы. Нельзя всё притащить с Земли. Наоборот, мы ещё Земле должны посылать кое-какие «небесные» подарки. Вот коллекцию метеоритов мы уже послали. Хорошая коллекция. Весь рой Леонидов. И Тюрин довольно рассмеялся. — Это верно, — сказал Соколовский. — Нам надо много железа, никеля, стали, кварца для сооружения наших жилищ. — И где же вы достанете эти ископаемые? — спросил я. Слово «ископаемые» вызвало взрыв смеха Соколовского. — Не ископаемые, а излетаемые, — сказал он. — Метеориты — вот «ископаемые». Недаром я гонялся за ними. — Метеоритный промысел организовал я. Это моя идея! — внёс поправку Тюрин. — Я не оспариваю этого, профессор, — сказал Соколовский. — Идея ваша — осуществление моё. Вот и сейчас я послал Евгеньева в новую разведку. Фамилия «Евгеньев» заставила меня вспомнить весь путь, приведший меня в небо. И подумать только, как быстро все эти личные дела отошли на задний план перед необычайными здешними впечатлениями! — Вы знаете, товарищ Артемьев, что мы нашли целый рой мелких метеоритов совсем недалеко от Звезды Кэц? — обратился Соколовский ко мне. — Повыше попадались и более крупные. При их исследовании нашли железо, никель, кремнезём, глинозём, окись кальция, полевой шпат, хромовое железо, железные окислы, графит и другие простые и сложные вещества. Словом, всё необходимое для построек плюс кислород для растений и воду. Обладая энергией Солнца, мы можем обработать эти материалы и получить всё, что нам надо, вплоть до карандашей. Кислород и вода, конечно, находятся здесь не в готовом, а в «связанном» виде, но химиков это не затрудняет. — А я изучил по вашим данным движение этих остатков погибших небесных тел, — вмешался Тюрин, — и пришёл к интересным выводам. Часть метеоритов прилетела издалека, но большинство носилось вокруг Земли по той же орбите, что и Звезда Кэц… — На это, профессор, обратил ваше внимание я, — сказал Соколовский. — Ну да! Но выводы-то сделал я. — Не будем спорить, — примирительно заметил Соколовский. — Я не спорю. Я только люблю точность. На то я и учёный, — возразил Тюрин и даже приподнялся в кресле, но тотчас же опустился и заохал. — Мёллер права, — сказал он. — Совсем я ослабел за годы неподвижного лежания в мире невесомости. Надо будет изменить режим. — Вот Луна вас проманежит, — рассмеялся геолог. — Да. Так я хотел сказать о моей гипотезе, — продолжал Тюрин. — Метеоритов, вращающихся вокруг Земли, так много, что, надо думать, они являются остатком разорвавшегося маленького земного спутника — второй Луны. Это была совсем крошечная Луна. Когда мы точно подсчитаем количество и массу этих метеоров, то сможем реставрировать былые размеры этого спутника, как палеонтологи реставрируют костяки вымерших животных. Маленькая вторая Луна! Но она могла светить не слабее нашей Луны, так как находилась ближе к Земле. — Простите, профессор, — неожиданно вмешался молодой механик, цветом кожи и худощавым сложением похожий на индуса. — Мне кажется, на таком близком расстоянии Земля притянула бы к себе маленькую Луну. — Что? Что? — грозно вскричал Тюрин. — А крошечная Звезда Кэц почему не падает на Землю? А? Всё дело в быстроте движения… Но маленькая Луна всё же погибла, — примирительно сказал он. — Борющиеся силы — инерция и земное притяжение — разорвали её в клочья… Увы, увы, это грозит и нашей Луне! Она распадётся на осколки. И Земля получит прекрасное кольцо, как у Сатурна. Я полагаю, что это лунное кольцо даст не меньше света, чем Луна. Оно будет украшать ночи земных жителей. Но всё же это будет потеря, — со вздохом закончил он. — Невознаградимая потеря, — вставил я. — Гм… Гм… А может быть, и вознаградима. У меня есть кое-какой проект, но о нём я пока помолчу. — А как вы охотились за метеорами? — спросил я у Соколовского. — Это забавная охота, — ответил геолог. — Мне приходилось охотиться за ними не только на орбите Звезды Кэц и… — В поясе астероидов между орбитами Марса и Юпитера, — перебил Тюрин. — Земными астрономами найдено немногим более тысячи этих астероидов. А мой каталог перевалил за четыре тысячи. Эти астероиды — тоже остатки планеты, более значительной, чем погибшая вторая Луна. По моим расчётам, эта планета была больше, чем Меркурий. Марс и Юпитер взаимным притяжением разорвали её на куски. Не поделили! Кольцо Сатурна — тоже погибший его спутник, раздроблённый на куски. Видите, сколько уже покойников в нашей солнечной системе. За кем очередь? Ой-ой… опять эти толчки! Я снова заглянул в окно, придерживаясь руками за обитые кожей мягкие подлокотники кресла. За окном всё то же чёрное небо, сплошь усеянное звёздной пылью. Так можно лететь годы, столетия, и картина будет всё та же… И вдруг мне вспомнилась моя давнишняя поездка в вагоне самого обыкновенного поезда со старичком паровозом. Лето. Солнце спускается за лес, золотя облака. В открытое окно вагона тянет лесной сыростью, запахом аконита, сладким запахом липы. В небе за поездом бежит молодой месяц. Лес сменяется озером, озеро — холмами, по холмам разбросаны дома, утопающие в садах. А потом пошли поля, повеяло запахом гречихи. Сколько разнообразия впечатлений, сколько «движения» для глаза, уха, носа, выражаясь словами Тюрина. А здесь — ни ветра, ни дождей, ни смены погод, ни ночи, ни лета, ни зимы. Вечно однообразный траурный свод неба, страшное синеватое солнце, неизменный климат в ракете… Нет, как ни интересно побывать в небе, на Луне, других планетах, но эту «небесную жизнь» я не променяю на земную… — Ну так вот!.. Охота за астероидами — самый увлекательный вид охоты, — вдруг услышал я басок геолога Соколовского. Мне нравится слушать его. Он говорит как-то просто, по-домашнему, «по-земному», словно беседует в своём кабинете где-нибудь на седьмой линии Васильевского острова. На него, по-видимому, необычайная обстановка не производит никакого действия. — Подлетая к поясу астероидов, надо держать ухо востро, — говорит Соколовский. — Иначе того и гляди, какой-нибудь осколок величиной с московский Дворец Советов, а то и больше обрушится на ракету — и поминай её как звали! Поэтому летишь по касательной, всё более приближаясь к направлению астероидов… Замечательная картина! Вы подлетаете к поясу астероидов. Вид неба изменяется… Взгляните-ка на небо. По существу, его нельзя назвать совершенно чёрным. Фон чёрный, но на нём сплошная россыпь звёзд. И вот на этой светящейся россыпи вы замечаете тёмные полосы. Это пролетают не освещённые солнцем астероиды. Иные чертят на небе яркие, как серебро, следы. Другие оставляют полосы медно-красного света. Всё небо становится полосатым. По мере того как ракета поворачивает в сторону движения астероидов, набирает скорость, летит и уже почти наравне с ними, они перестают казаться полосами. Вы попадаете в необычайный мир и летите среди многочисленных «лун» различной величины. Все они летят в одном направлении, но ещё опережают ракету. Когда какая-нибудь из «лун» пролетает близко от ракеты, вы видите, что она совсем не круглая. Эти «луны» имеют самые разнообразные формы. Один астероид, скажем, похож на пирамиду, другой приближается к форме шара, третий похож на неотёсанный куб, большинство же — просто бесформенные обломки скал. Некоторые летят группами, иные под влиянием взаимного притяжения сливаются в «виноградную гроздь»… Поверхность их то матовая, то блестящая, как горный хрусталь. «Луны» справа, «луны» слева, вверху, внизу… Когда ракета замедляет полёт, кажется, будто «луны» стремительно двинулись вперёд, но вот ракета снова набирает скорость, и они начинают как бы замедлять полёт. Наконец, ракета их обгоняет — «луны» отстают. Опасно лететь медленнее астероидов. Они могут нагнать и вдребезги разбить ракету. Совершенно безопасно лететь в одном с ними направлении и с одинаковой скоростью. Но тогда видишь только окружающие астероиды. При этом кажется, что всё стоит неподвижно — и ракета, и «луны» слева, справа, сверху, сзади. Только звёздный свод медленно течёт, потому что и астероиды и ракета всё-таки летят и меняют своё положение на небе. Наш капитан предпочитал летать немного скорее астероидов. Тогда небесные глыбы не налетят сзади. И вместе с тем двигаешься в рое «лун», рассматриваешь их, выбираешь. Словом, выступаешь в роли гоголевского чёрта, который собирается похитить с неба луну. Только маленькую. У нас ещё не хватает сил сорвать большой астероид с его орбиты и прибуксировать к Звезде Кэц. Мы боимся израсходовать всё горючее и оказаться пленниками астероида, который увлечёт нас за собой. Требовалось большое умение и ловкость, чтобы приблизиться к астероиду без толчка и взять его «на абордаж». Капитан так направлял ракету, что она, летя наравне с астероидом, как можно ближе подходила к нему. Затем боковые взрывы прекращались. Мы пускали в ход электромагнит: ведь почти все астероиды, кроме кристаллических, состоят главным образом из железа. Наконец, когда расстояние уменьшалось до ничтожной величины, мы выключали электромагнит, предоставляя остальное силе притяжения. Через некоторое время мы ощущали едва заметный толчок. В первое время, однако, причал не всегда сходил гладко. Иногда мы довольно-таки сильно сталкивались. Астероид — для нас незаметно — отклонялся от своей орбиты, зато ракета, как более лёгкая, отлетала в сторону, и приходилось снова маневрировать. Потом мы наловчились «причаливать» очень чисто. Оставалось только прикрепить астероид к ракете. Мы пробовали привязывать его запасными цепями, пробовали удерживать электромагнитом, но всё это было плохо. Впоследствии мы научились даже припаивать метеоры к оболочке ракеты, благо солнечной энергии у нас достаточно, а аппараты гелиогенной сварки мы всегда брали с собой. — Но для этого надо было выходить из ракеты? — сказал я. — Само собой. Мы и выходили. Даже путешествовали по астероидам. Помню один случай, — продолжал Соколовский, смеясь. — Мы подлетали к большому астероиду, имевшему вид плохо обточенной каменной бомбы несколько сплюснутой формы. Я вылетел из ракеты, уцепился за острые углы астероида и пошёл в «кругосветное» путешествие. И что же вы думаете? На сплюснутых «полюсах» я поднимался и стоял на ногах «вверх головой», а на выпуклом «экваторе» центр тяжести переместился, и мне пришлось становиться на голову «вверх ногами». Так я и шёл, цепляясь руками. — Это была, очевидно, вращающаяся планетка, и изменялся не центр тяжести, а относительная тяжесть, — поправил Тюрин. — У поверхности полюсов вращения тяжесть имеет наибольшую величину и нормальное направление к центру. Но чем дальше от полюса, тем тяжесть слабее. Так что человек, идущий от полюса к экватору, как бы спускается с горы, причём крутизна спуска всё растёт. Между полюсами и экватором направление тяжести совпадало с горизонтом, и вам казалось, что вы спускаетесь с совсем отвесной горы. А дальше почва представлялась уже наклонным потолком, и вам надо было хвататься за что придётся, чтобы слететь с планетки… С Земли в лучшие телескопы, — продолжал Тюрин, — видны планеты с диаметром не менее шести километров. А астероиды бывают величиною и с пылинку. — На каких только мне не приходилось бывать, — сказал Соколовский. — На иных тяжесть так ничтожна, что достаточно было лёгкого прыжка, чтобы улететь с поверхности. Я был на одном таком с окружностью в семнадцать с половиной километров. Подпрыгнув на метр, я опускался двадцать две секунды. Сделав движение не больше, чем то, которое необходимо, чтобы перешагнуть порог на Земле, я мог бы тут подняться на высоту двухсот десяти метров — немного ниже башни Эйфеля. Я бросал камни, и они уже не возвращались. — Вернутся, но не скоро, — вставил астроном. — Побывал я и на относительно большой планетке с диаметром только в шесть раз меньше лунного. Я поднимал там одной рукой двадцать два человека — моих спутников. Там можно было бы качаться на качелях, подвешенных на суровых нитках, построить башню в шесть с половиной километров высотой. Я пробовал там выстрелить из револьвера. Что получилось, можете себе представить! Если бы я сам не был сброшен с планетки выстрелом, моя пуля могла бы убить меня сзади, облетев вокруг астероида. Она, вероятно, и сейчас носится где-нибудь вокруг планеты, как её спутник. — Поезда на такой планете двигались бы со скоростью тысячи двухсот восьмидесяти километров в час, — сказал Тюрин. — Кстати, несколько таких планет можно приблизить к Земле. Почему бы не устроить добавочное освещение? А затем и заселить эти планетки. Покрывать стеклянной оранжереей. Насадить растения. Развести животных. Это будет великолепное жильё. Со временем так можно будет заселить Луну. — На Луне то слишком холодно, что слишком жарко, — сказал я. — Искусственная атмосфера под стеклянным колпаком и шторы умерят жар Солнца. Что же касается холода почвы во время лунных ночей, то у меня на этот счёт свои взгляды, — многозначительно заметил Тюрин. — Разве мы не отказались от теории раскалённого Ядра Земли с чрезвычайно высокой температурой? И тем не менее наша Земля тепла… — Солнце и атмосферная шуба… — начал геолог, но Тюрин перебил его. — Да, да, но не только это. В земной коре развивается тепло от радиоактивного распада в её недрах. Почему не может быть этого на Луне? И даже в более сильной степени? Радиоактивный распад сможет подогревать почву Луны. Да и не остывшая под лунной корой магма… Луна не так холодна, как кажется. И если там есть остатки атмосферы… Вот почему вы, биолог, включены в эту экспедицию, — обратился он ко мне. Соколовский с сомнением покачал головой. — На астероидах я что-то не встречал подогревания почвы радиоактивным распадом элементов. — Астероиды меньше Луны, — пискливо ответил астроном. Он ненадолго замолчал и вдруг опять ударился в философствование, словно две мыслительные линии в его мозгу шли параллельно. Мёртвые немигающие звёзды заглядывают в окно нашей ракеты. Звёздный дождь, пересекая небосклон, мчится куда-то вбок и вверх, — ракета поворачивает. — Мы набрали уже немало астероидов, — тихо говорит мне Соколовский, не обращая внимания на Тюрина, который, как пифия, изрекает свои фразы. — Прежде всего мы «подвели фундамент» под наш ракетодром. Чем больше его масса, тем он устойчивее. Случайные удары причаливающих ракет не будут смещать его в пространстве. Затем мы поставляем астероиды на наши фабрики и заводы, — вы ещё с этим познакомитесь. Недавно нам удалось поймать интереснейшую планетку. Правда, это совсем небольшой осколок — по-земному, тонны на полторы. Представьте себе, почти сплошной кусок золота… Недурная находка! Золотые россыпи в небе… Очевидно, услыхав эти слов, Тюрин заметил: — В больших планетах элементы располагаются от поверхности к центру по их восходящему удельному весу: наверху силиций, алюминий-«сиал», ниже силиций, магний-«сима», ещё ниже никель, железо-«нифе», железо и ещё более тяжёлые металлы — платина, золото, ртуть, свинец. Ваш золотой астероид — обломок центрального ядра погибшей планеты. Редкий случай. На золотые россыпи неба много не рассчитывайте. Меня клонило к сну. Мой организм ещё не отвык от земного распорядка дня и ночи, смены бодрствования и сна. — Засыпаете? — спросил меня Тюрин. — Спокойной ночи. А со мною, знаете, творятся любопытные вещи. На обсерватории я совсем отвык от регулярного сна. И теперь похожу на тех животных, которые спят короткими промежутками. Вроде кота стал. Он ещё говорил что-то, но я уже уснул. Взрывов не было. Тихо, спокойно… Мне снилась моя ленинградская лаборатория… Когда через сутки я взглянул на небо, то был поражён видом Луны. Она занимала седьмую часть неба и прямо устрашала своей величиной. От неё нас отделяло всего две тысячи километров. Горы, долины, безводные «моря» были видны как на ладони. Резко выделялись контуры отдельных горных цепей, конусы в кратерах вулканов, давно погасших, безжизненных, как всё на Луне. Видны были даже зияющие трещины… Астроном смотрел на Луну, не отрывая глаз. Он уже давно знал «каждый камень её поверхности», как он выразился. — Вон, смотрите, у края. Это Клавиус, ниже — Тихо, ещё ниже — Альфонс, Птолемей, правее — Коперник, а дальше идут Апеннины, Кавказ, Альпы… — Не хватает Памира, Гималаев, Кордильеров, — сказал я. — А мы назовём так горные вершины на другой стороне Луны, — смеясь, сказал геолог. — Там они ещё никем не именованы. — Вот это Луна! — восхищался Тюрин. — В сто раз больше «земной». О, ах!.. — застонал он. — Опять тяжесть. — Капитан тормозит, — сказал геолог. — Луна всё сильнее притягивает нас к себе. Через полчаса будем на месте. Я обрадовался и немного испугался. Пусть назовёт меня трусом тот, кто уже совершил путешествие на Луну и не был взволнован перед первой посадкой. Луна под нами. Она занимает уже полнеба. Её горы растут на глазах. Но странно: Луна, как и Земля, с высоты кажется уже не выпуклой поверхностью шара, а вогнутой, словно пёстрый опрокинутый зонтик. Тюрин стонал: контрвзрывание всё усиливалось. Тем не менее он не отрывал взгляда от Луны. Но она вдруг стала сдвигаться куда-то вбок. И только потому, что моё тело отяжелело с одной стороны, я понял, что ракета вновь переменила направление полёта. Направление тяжести переместилось настолько, что Луна «ощущалась» уже высоко над нами. Трудно было представить, как можно будет ходить «по потолку». — Терпите, профессор, — обратился геолог к Тюрину. — Осталось всего два-три километра. Ракета летит совсем медленно: не больше сотни метров в секунду. Давление газов ракеты равно лунному притяжению, и ракета спокойно идёт по инерции. Снова стало легко. Тяжесть исчезла. — А куда мы спускаемся? — спросил оживший через двадцать секунд Тюрин. — Кажется, близко к нашему собрату Тихо Браге. Осталось всего пятьсот метров, — сказал Соколовский. — Ой-ой! Опять контрвзрывы! — застонал Тюрин. Ну вот, всё в порядке. Теперь Луна внизу, под нами. — Сейчас спустимся… — сказал Соколовский с волнением в голосе. — Только бы не повредить наш «лунный автомобиль» при посадке. Прошло ещё десять секунд, и я почувствовал лёгкий толчок. Взрывы прекратились. Мы довольно мягко упали на бок. 14. НА ЛУНЕ — С приездом! — сказал Соколовский. — Всё благополучно. — Мы даже не закрыли при посадке ставню, — заметил Тюрин. — Это неосторожность. Ракета могла удариться стеклом окна об острый обломок скалы. — Ну, наш капитан не первый раз садится на Луну, — возразил Соколовский. — Итак, дорогие товарищи, надевайте межпланетные костюмы и пересаживайтесь на наш лунный автомобиль. Мы быстро оделись и вышли из ракеты. Я глубоко вздохнул. И хотя я дышал кислородом моего аппарата, мне показалось, будто газ приобрёл здесь иной «вкус». Это, конечно, игра воображения. Вторым моим ощущением, уже вполне реальным, было чувство лёгкости. Я и раньше, во время полётов на ракете и на Звезде Кэц, где была почти полная невесомость, испытывал эту лёгкость, но здесь, на Луне, тяжесть ощущалась как «постоянная величина», только значительно меньшая, чем на Земле. Шутка сказать, я весил теперь в шесть раз меньше своего земного веса! Я осмотрелся. Над нами было всё то же траурное небо с немигающими звёздами. Солнца не видно, не видно и Земли. Полная темнота, прорезываемая лишь лучами света из бокового окна нашей ракеты. Всё это как-то не вязалось с обычным представлением о сияющем земном спутнике. Потом я догадался: ракета снизилась несколько южнее Клавиуса, на той стороне Луны, которая с Земли никогда не видна. А здесь в это время была ночь. Кругом мёртвая пустыня. Холода я не чувствовал в своём электрифицированном костюме. Но вид этой чёрной пустыни леденил душу. Из ракеты вышли капитан и механик, чтобы помочь снять наш ракетный автомобиль. Геолог жестом приглашает меня принять участие в общей работе. Я гляжу на ракету-авто. Она имеет вид вагона-яйца. Как она ни мала, вес её должен быть порядочный. Между тем я не вижу ни канатов, ни лебёдок, — словом, никаких приспособлений для спуска. Механик работает наверху, отвинчивая гайки. Капитан, Соколовский, Тюрин и я стоим внизу, готовые принять ракету. Но ведь она раздавит нас… Впрочем, мы на Луне. К этому не сразу привыкнешь. Вот уже кормовая часть «яйца» отвинчена. Ракета опустилась кормой. Соколовский ухватился за край отверстия дюзы. Капитан стоит посредине, я — у носовой части. Сейчас ракета соскользнёт вниз… Я уже держу руки наготове и вместе с тем думаю о том, куда и как отскочить, если тяжесть окажется не по моим силам. Однако мои опасения напрасны. Шесть рук, подхватив соскользнувшую ракетку, без особого напряжения ставят её на колёса. Капитан и механик, помахав руками на прощание, ушли в большую ракету. Тюрин пригласил меня и Соколовского войти в наш автомобиль. В нём было довольно-таки тесно. Но зато мы могли освободиться от наших костюмов и разговаривать. Распоряжался Соколовский, уже знакомый с устройством маленькой ракетки. Он зажёг свет, наполнил ракету кислородом, включил электрическую печь. Внутренность ракеты напоминала закрытый четырёхместный автомобиль. Эти четыре сиденья занимали только переднюю часть ракеты. Две трети кабины были заняты горючим, продовольствием, механизмами. В эту часть ракеты вела узкая дверь, в которую с трудом можно было протиснуться. Раздевшись, мы почувствовали холод, хотя электрическая печь уже работала. Я ёжился. Тюрин набросил на себя меховую курточку. — Сильно остыла наша ракетка. Потерпите, скоро нагреется, — сказал Соколовский. — Уже заря занимается, — пропищал Тюрин, взглянув в небольшое окно нашего экипажа. — Заря? — с удивлением спросил я. — Какая же на Луне может быть заря: ведь здесь нет атмосферы? — Оказывается, может быть, — ответил Тюрин. Он никогда не был на Луне, но как астроном знал лунные условия не хуже земных. Я посмотрел в окно и увидел вдали несколько точек, светящихся, как раскалённые добела куски металла. Это были освещённые восходящим солнцем вершины гор. Их яркий отсвет отражался на других вершинах. Передаваясь дальше и дальше и постепенно ослабевая, он создавал своеобразный эффект лунной зари. При её свете я начинал различать находящиеся в полутени горные цепи, впадины «морей», конусообразные пики. Невидимые горы на фоне звёздного неба зияли чёрными провалами с причудливыми зубчатыми краями. — Скоро взойдёт солнце, — сказал я. — Не так-то скоро, — возразил Тюрин. — На экваторе Земли оно восходит в две минуты, а здесь придётся ждать целый час, пока весь солнечный диск поднимется над горизонтом. Ведь сутки на Луне в тридцать раз длиннее, чем на Земле. Я, не отрываясь, смотрел в окно. Зрелище было изумительное! Горные вершины ослепительно вспыхивали одна за другой, словно кто зажигал на них факелы. А сколько этих горных вершин на Луне! Лучи ещё невидимого Солнца «срезали» все вершины на одинаковом расстоянии от поверхности. И казалось, будто в «воздухе» внезапно появлялись горы причудливых очертаний, но с одинаково плоским основанием. Этих пылающих гор становилось всё больше и больше, и вот, наконец, обозначилась их «проекция», и они перестали казаться висящими на чёрном фоне. В своей нижней части они были пепельно-серебристого цвета, а выше — ослепительно белого. Постепенно освещались отражённым светом и подножия гор. «Лунная заря» разгоралась всё ярче. Буквально ослеплённый этим зрелищем, я всё же не мог оторвать глаз от окна. Мне хотелось разглядеть особенности в очертании лунных гор. Но горы были почти такие же, как и на Земле. Кое-где скалы нависали над пропастью, как огромные карнизы, и тем не менее не падали. Здесь они весили легче, притяжение было слабее. На лунных равнинах, словно на поле сражения, были воронки разной величины. Одни маленькие, не больше тех, которые оставляет после разрыва снаряд трёхдюймовки, другие приближались к размерам кратера. Неужто это следы от упавших на Луну метеоритов? Это возможно. Атмосферы на Луне нет, следовательно, нет защитного покрова, который предохранял бы Луну, как Землю, от небесных бомб. Но ведь тогда здесь очень небезопасно. Что, если такая бомба-метеор в несколько сот тонн упадёт на голову! Я высказал свои опасения Тюрину. Он посмотрел на меня с улыбкой. — Часть воронок вулканического происхождения, но часть, безусловно, сделана падающими метеорами, — сказал он. — Вы опасаетесь, что один из них может свалиться на вашу голову? Такая возможность, конечно, существует, но теория вероятности говорит, что риск здесь немногим больше, чем на Земле. — Немногим больше! — воскликнул я. — Много ли падает больших метеоров на Землю? За ними охотятся, как за редкостью. А здесь, посмотрите, вся поверхность изрыта ими. — Это правда, — спокойно ответил Тюрин. — Но вы забываете об одном: Луна у же; давно лишена атмосферы. Существует она миллионы лет, причём так как здесь нет ни ветров, ни дождей, следы от падения метеоров остаются неизменными. И эти воронки — летопись многих миллионов лет жизни. Если один большой метеор упадёт на поверхность Луны раз в столетие, это уже много. Неужто мы будем такими счастливчиками, что именно теперь, при нас, упадёт этот метеор? Я бы ничего не имел против, конечно, если только метеор упадёт не прямо на голову, а поблизости от меня. — Давайте потолкуем о плане наших действий, — сказал Соколовский. Тюрин предложил начать с общего осмотра лунной поверхности. — Сколько раз я любовался в телескоп на цирк Клавиуса, на кратер Коперника! — говорил он. — Я хочу быть первым астрономом, нога которого ступит на эти места. — Предлагаю начать с геологического исследования почвы, — предложил Соколовский. — Тем более, что видимая с Земли часть Луны ещё не освещена солнцем, а здесь наступило «утро». — Вы ошибаетесь, — возразил Тюрин. — То есть вы не совсем точны. На Земле сейчас видят месяц в его первой четверти. Мы можем объехать этот «месяц» — восточный край Луны — за сорок пять часов, если пустим нашу ракету со скоростью километров двести в час. Остановимся мы только на Клавиусе и Копернике. Да кто тут начальник экспедиции: я или вы? — закончил он, уже горячась. Прогулка по «месяцу» заинтересовала меня. — Почему бы нам, в самом деле, не посмотреть величайший цирк и кратер Луны? — сказал я. — Их геологическое строение также представляет большой интерес. Геолог пожал плечами. На лунной поверхности, видимой с Земли, Соколовский уже был однажды. Но если большинство за это путешествие… — А вы не всходили на кратер? — с опаской спросил Тюрин. — Нет, нет, — засмеялся Соколовский. — Человеческая нога ещё не ступала на него. Ваша будет первая. Я был «на дне» моря Изобилия. И могу подтвердить, что это название оправдывает себя, если говорить о геологических материалах. Я собрал там чудесную коллекцию… Ну, нечего терять время. Ехать так ехать! Но только позвольте мне развить большую скорость. На нашем авто мы можем делать тысячу и больше километров в час. Так и быть, доставлю вас на Клавиус. — И на Коперник, — сказал Тюрин. — Попутно мы осмотрим Карпаты. Они лежат немного севернее Коперника. — Есть! — ответил Соколовский и нажал рычаг. Наша ракета дрогнула, пробежала некоторое расстояние на колёсах и, отделившись от поверхности, стала набирать высоту. Я увидел нашу большую ракету, лежавшую в долине, затем яркий луч света ослепил меня: Солнце! Оно стояло ещё совсем низко над горизонтом. Это было утреннее Солнце, но как оно не походило на то Солнце, которое мы видим с Земли! Атмосфера не румянила его. Оно было синеватое, как всегда на этом чёрном небе. Но свет его был ослепителен. Сквозь стёкла окна я сразу почувствовал его тепло. Ракета уже поднялась высоко и летела над горными вершинами. Тюрин внимательно всматривался в очертания гор. Он забыл о толчках, сопровождающих перемену скоростей, и о своей философии. Сейчас он был только астрономом. — Клавиус! Это он! Я уже вижу внутри него три небольших кратера. — Доставить прямо в цирк? — улыбаясь, спросил Соколовский. — Да, в цирк. Поближе к кратеру! — воскликнул Тюрин. И вдруг запел от радости. Для меня это было так неожиданно, словно я услышал пение паука. Я уже говорил, что у Тюрина был чрезвычайно тонкий голос, что, к сожалению, нельзя сказать о его слухе. В пении Тюрина не было ни ритма, ни мелодии. Соколовский лукаво посмотрел на меня и улыбнулся. — Что? О чём вы? — вдруг спросил его Тюрин. — Выискиваю место для посадки, — ответил геолог. — Место для посадки! — воскликнул Тюрин. — Я думаю, здесь его достаточно. Поперечник Клавиуса имеет двести километров. Треть расстояния между Ленинградом и Москвой! Цирк Клавиуса представлял собой долину, окружённую высоким валом. Тюрин говорил, что высота этого вала семь километров. Это выше Альп, высота Кордильеров. Судя по зубчатой тени, вал имеет неровные края. Три тени от небольших кратеров протянулись почти через весь цирк. — Самое подходящее время для путешествия по цирку, — сказал Тюрин. — Когда Солнце над головой, на Луне невыносимо жарко. Почва накалена. Теперь же она только нагревается. — Ничего, выдержим и лунный день. Наши костюмы хорошо предохраняют и от жары и от холода, — отозвался Соколовский. — Спускаемся. Держитесь крепче, профессор! Я тоже ухватился за кресло. Но ракета почти без толчка стала на колёса, подпрыгнула, пролетела метров двадцать, снова упала, снова подпрыгнула и, наконец, побежала по довольно ровной поверхности. Тюрин просил подъехать к центру треугольника, образуемого тремя кратерами. Мы быстро направились к кратерам. Почва становилась всё более неровной, нас начало бросать из стороны в сторону, подкидывать на сиденьях. — Пожалуй, лучше одним прыжком перенестись до места, — сказал геолог. — Того и гляди, колёса поломаешь. В этот момент мы почувствовали сильный толчок. Что-то под нами крякнуло, и машина, осев набок, медленно потащилась по кочкам. — Ну вот, я говорил! — воскликнул с досадой Соколовский. — Авария. Придётся выходить наружу и исправлять повреждение. — У нас есть запасные колёса. Починим, — сказал Тюрин. — В крайнем случае пешком пойдём. До кратеров осталось всего с десяток километров. Надо одеваться! Он поспешно вынул трубку и закурил. — А я предлагаю закусить, — сказал Соколовский. — Уже пора завтракать. Как ни торопился Тюрин, ему пришлось подчиниться. Мы наскоро позавтракали и вышли наружу. Соколовский покачал головой: колесо было совсем испорчено. Пришлось ставить новое. — Ну, вы возитесь, а я побегу, — сказал Тюрин. И он действительно побежал. Этакий-то кисель! Вот что значит научная любознательность! Соколовский в удивлении развёл руками. Тюрин легко перепрыгивал через трещины в два метра шириной и только более широкие обегал кругом. Половина его костюма, обращённая к солнцу, ярко блестела, а другая почти пропадала в тени. Казалось, по лунной поверхности движется необычайный урод, прыгая на правой ноге и размахивая правой рукой. Левая рука и нога периодически сверкали узкой световой ленточкой — «месяцем» освещённой части. Фигура Тюрина быстро удалялась. Мы провозились с колесом несколько минут. Когда всё было исправлено, Соколовский предложил мне подняться на верхнюю открытую площадку ракеты, где имелся второй аппарат управления. Мы тронулись в путь по следам Тюрина. Сидеть на верху ракеты было интереснее, чем внутри. Я мог обозревать все окрестности. Справа от нас — четыре тени гор исполосовали ярко освещённую Солнцем долину. Налево — «горели» только вершины гор, а подножья их тонули в лунных сумерках. С Земли эта часть Луны кажется пепельного цвета. Горные цепи были более пологими, чем я ожидал. Мы ехали по самому краю «месяца», то есть по линии «терминатора», как говорил Тюрин, — границы света и тени. Вдруг Соколовский легонько толкнул меня локтем в бок и кивнул головой вперёд. Перед нами была огромная трещина. Мы уже не раз с разбегу перескакивали такие трещины, а если трещина оказывалась слишком широкой, перелетали через неё. Вероятно, Соколовский предупредил меня перед прыжком, чтобы я не свалился. Я вопросительно посмотрел на него. Геолог прислонил свой скафандр к моему и сказал: — Смотрите, наш профессор… Я взглянул и увидел Тюрина, только что выскочившего из теневой полосы. Он бежал, размахивая руками, вдоль длинной трещины навстречу нам. Перепрыгнуть через трещину он не мог. — Боится, что мы опередим его и первыми станем в центре цирка, — сказал геолог. — Придётся остановиться. Едва ракета стала, Тюрин с разбегу вскочил на верхнюю площадку. Луна решительно омолодила его. Впрочем, я несколько преувеличиваю. Тюрин привалился ко мне всем телом, и видно было, как его одежда судорожно приподнималась на груди. Старик устал чрезвычайно. Соколовский перед трещиной «нажал на педали». Произошёл взрыв — ракета рванулась вперёд и вверх. В то же время у меня перед глазами мелькнули ноги Тюрина. Утомление сказалось: он не успел крепко ухватиться за поручни и был сброшен. Я увидел, как его тело, описав дугу, начало падать. Он падал медленно, но со значительной высоты. У меня замерло сердце. Убился профессор!.. А мы уже летели над широкой трещиной. Вдруг Соколовский круто повернул ракету назад, отчего я сам едва не сорвался, и мы быстро спустились на поверхность Луны невдалеке от Тюрина. Тюрин лежал неподвижно. Соколовский, как человек опытный, прежде всего осмотрел его одежду — нет ли разрывов. Малейшая дыра могла быть смертельна: мировой холод моментально превратил бы тело профессора в кусок льда. К счастью, одежда была цела, только испачкана чёрной пылью и немного поцарапана. Тюрин поднял руку, шевельнул ногой… Жив! Неожиданно он поднялся на ноги и самостоятельно направился к ракете. Я был поражён. Только на Луне можно падать так благополучно. Взобравшись на своё место, Тюрин молча показал рукою вперёд. Я заглянул в стекло его скафандра. Он улыбался! Через несколько минут мы были на месте. Профессор первым торжественно сошёл с ракеты. Он совершал обряд. Он священнодействовал. Эта картина навсегда врезалась в мою память. Чёрное небо, испещрённое звёздами. Синеватое Солнце. С одной стороны ослепительно яркие горы, с другой — «висящие в пустоте» раскалённые добела горные вершины. Широкая долина цирка, почти до половины покрытая тенью с зубчатым краем; на усыпанной пеплом и пылью каменистой почве — уходящие вдаль следы колёс нашей машины. Эти следы на лунной поверхности производили особенно сильное впечатление. У самого края тени мерно шагает фигура, похожая на водолаза, оставляя за собой следы — следы ног человека! Но вот эта фигура останавливается. Смотрит на кратеры, на нас, на небо. Собирает камни и складывает небольшую пирамиду. Затем наклоняется и чертит пальцем на пепле: «ТЮРИН». Эта надпись, сделанная на лёгком пепле пальцем руки, крепче рунических надписей на земных скалах: дожди не смоют её, ветры не занесут пылью. Надпись сохранится на миллионы лет, если только случайный метеорит не упадёт на это место. Тюрин удовлетворён. Мы вновь усаживаемся в наш экипаж и летим на север. Солнце понемногу поднимается над горизонтом и освещает отдельные утёсы гор, лежащих на востоке. Однако как медленно катится оно по небу! Снова прыжок над трещиной. На этот раз Тюрин предупреждён. Он цеплялся руками за железные поручни. Я гляжу вниз. Ужасная трещина! Едва ли такие существуют на Земле. Дна не видно — черно. А в ширину она несколько километров. Бедная старушка Луна! Какие глубокие морщины на твоём лице!.. — Альфонс… Птолемей… Мы уже видали их, подлетая к Луне, — говорит Тюрин. Вдали я вижу вершину кратера. Тюрин прижимает свой скафандр к моему — иначе мы не можем разговаривать — и сообщает. — Вот он!.. Коперник! Один из самых больших кратеров Луны. Его диаметр больше восьмидесяти пяти километров. Самый же большой кратер на Земле — на острове Цейлоне — имеет менее семидесяти километров ширины. — В кратер. В самый кратер! — командует Тюрин. Соколовский ставит ракету «на дыбы». Она круто взвивается вверх, чтобы перелететь край кратера. С высоты я вижу правильный круг, в центре которого возвышается конус. Ракета опускается у подножия конуса. Тюрин соскакивает на поверхность и прыжками бежит к конусу. Неужели он хочет взобраться на вершину? Так и есть. Он уже карабкается по крутым, почти отвесным скалам и с такой быстротой, что самый лучший альпинист на Земле не угнался бы за ним. На Луне лазить гораздо легче. Здесь Тюрин весит десять-двенадцать килограммов. Это небольшой вес даже для его ослабленных мышц. Вокруг конуса, на некотором расстоянии от него, — каменный вал. Мне не совсем понятно его происхождение. Если это камни, выброшенные некогда извержением вулкана, тогда они были бы разбросаны по всему пространству и не образовали бы такого правильного кольца. Объяснение пришло совершенно неожиданно. Я вдруг почувствовал сотрясение почвы. Неужто на Луне бывают «лунотрясения»? Я в недоумении оглянулся на Соколовского. Тот молча протянул руку по направлению к пику: с его вершины летели огромные скалы, дробясь по пути. С разгона эти скалы докатились до вала. Так вот в чём дело! На Луне нет ни ветров, ни дождей — разрушителей земных гор. Но зато есть более опасный разрушитель — огромная разница температур между лунной ночью и лунным днём. Две недели на Луне держится около двухсот градусов холода, а две недели — около двухсот тепла. Разница в четыреста градусов! Скалы не выдерживают и трескаются, как настывшие стаканы, в которые налили кипятку. Тюрин должен это знать лучше меня. Как же он неосторожен, предпринимая свою экскурсию на гору… Видимо, профессор и сам понял это: прыгая с утёса на утёс, он быстро спускается вниз. Слева от него происходит новый обвал, справа — тоже. Но Тюрин уже около него. — Нет, нет! Я не отказываюсь от своей мысли, — говорит он, — но я выбрал неудачное время. Восходить на лунные горы нужно или в конце лунного дня или ночью. Пока довольно. Летим в океан Бурь, а оттуда — прямо на восток, на другую сторону Луны, которую ещё не видел ни один человек. — Хотел бы я знать, кто выдумал эти странные названия, — сказал я, когда мы двинулись в путь. — Коперник, Платон, Аристотель — это я ещё понимаю. Но что за океан Бурь на Луне, где никаких бурь не бывает? Море Изобилия, где ничего нет, кроме мёртвых камней, море Кризисов… каких кризисов? И что это за моря, в которых нет ни капли воды? — Да, названия не совсем удачны, — согласился Тюрин. — Впадины на поверхности Луны, конечно, ложа бывших здесь когда-то океанов и морей. Но их названия… Надо же было как-нибудь назвать! Вот когда открывали маленькие планеты, то сначала называли их по установившейся традиции именами древнегреческих богов. Скоро все имена были исчерпаны, а новых планеток прибывало всё больше и больше. Тогда прибегли к прославленным именам людей: Фламмариона, Гаусса, Пикеринга и даже известных филантропов вроде американца Эдуарда Тука. Так капиталист Тук приобрёл в небе земельные участки. По-моему, для мелких планет лучше всего номерная система… А Карпаты, Альпы, Апеннины на Луне — это от скудости фантазии. Вот я, например, придумал совершенно новые названия гор, вулканов, морей и цирков, которые мы откроем на другой стороне Луны… — Вы не забудете, конечно, и кратера Тюрина? — спросил, улыбаясь, Соколовский. — На всех хватит, — ответил Тюрин. — И кратер Тюрина, и море Соколовского, и цирк Артемьева, если пожелаете. Не прошло получаса, как Соколовский, «поддавший пару» нашей ракете, доставил нас в океан Бурь. Ракетка опустилась на «дно» океана. Дно было очень неровное. Кое-где поднимались высокие горы. Их вершины, возможно, когда-то выдавались островами. Иногда мы опускались в глубокие долины, и нас покрывала тень. Но совсем темно не становилось: отражённый свет падал от вершин освещённых гор. Я внимательно смотрел по сторонам. Камни отбрасывали от себя сплошные длинные тени. Вдруг в одном месте я видел странную решётчатую тень — как от полуразвалившейся корзины. Я указал не неё Соколовскому. Он тотчас же остановил ракету, и я побежал к тени. По виду это был камень, но камень необычайной формы: он напоминал часть позвоночного столба с рёбрами. Неужели мы нашли останки вымершего чудовища? Значит, на Луне существовали даже позвоночные животные? Следовательно, она не так уже скоро лишилась своей атмосферы. «Позвонки» и «рёбра» были слишком тонки для своих размеров. Но ведь на Луне тяжесть в шесть раз меньше, чем на Земле, и животные могли иметь здесь более тонкие скелеты. Притом это, наверное, было морское животное. Геолог взял одно «ребро», валявшееся возле скелета, и разломил его. Снаружи чёрное, внутри оно имело сероватый пористый вид. Соколовский покачал головой и сказал: — Я думаю, это не кости, а скорее кораллы. — Но общий вид, очертания… — возразил я. Научный спор готов был разгореться, но тут вмешался Тюрин. Ссылаясь на свои полномочия, он потребовал немедленного отправления. Он спешил осмотреть обратную сторону Луны, пока она была почти вся освещена Солнцем. Пришлось покориться. Я захватил несколько «костей», чтобы сделать анализ по возвращении на Кэц, и мы полетели дальше. Эта находка сильно взволновала меня. Если бы покопаться в почве морского дна, можно было бы сделать много неожиданных открытий. Восстановить картину кратковременной жизни на Луне. Кратковременной, разумеется, по астрономическим масштабам… Наша ракетка мчалась на восток. Я смотрел на Солнце и удивлялся: оно довольно быстро поднималось к зениту. Вдруг Тюрин схватил себя за бока. — Я, кажется, потерял свою лейку… Футляр цел, а аппарата нет… Назад! Я не могу остаться без фотографического аппарата! Я, вероятно, обронил его, когда вкладывал в футляр после съёмки этого злосчастного скелета! Здесь вещи так мало весят, что не мудрено обронить их и не заметить… Геолог с неудовольствием дёрнул головой, но повернул ракету обратно. И тут я заметил необычайное явление: Солнце пошло вспять к востоку, постепенно скатываясь к горизонту. Мне показалось, что я брежу. Не слишком ли накалили мне голову солнечные лучи? Солнце, движущееся на небе то в одну, то в другую сторону! Я не решался даже сказать об этом своим спутникам и продолжал молча наблюдать. Когда мы, подъезжая к месту, убавили скорость и шли не более пятнадцати километров в час, — Солнце остановилось. Ничего не могу понять! Тюрин, вероятно, заметил, что я слишком часто поглядываю на небо. Он усмехнулся и, прислонив свой скафандр к моему, сказал: — Я вижу, вас беспокоит поведение Солнца. А между тем причина простая. Луна — небольшое небесное тело, движение её экваториальных точек очень медленное: они проходят менее четырёх метров в секунду. Поэтому, если ехать по экватору со скоростью около пятнадцати километров в час на запад. Солнце будет стоять на небе, а если скоротать наше движение. Солнце начнёт «заходить на восток». И наоборот: когда мы ехали на восток, навстречу Солнцу, то мы, быстро перемещаясь по лунной поверхности, заставили Солнце ускорить своё восхождение. Словом, мы здесь можем управлять движением Солнца. Пятнадцать километров в час на Луне легко и пешком пройти. И тогда над пешеходом, движущимся с такой скоростью по экватору на запад, Солнце будет стоять неподвижно… Это очень удобно. Например, очень удобно идти следом за Солнцем, когда оно близко к заходу. Почва ещё тёплая, света достаточно, но нет изнуряющего зноя. Хотя наши костюмы хорошо предохраняют нас от смены температур, однако разница между светом и тенью чувствуется довольно ощутительно. Мы приехали на старое место. Тюрин начал поиски аппарата, а я, воспользовавшись случаем, стал вновь осматривать дно океана Бурь. Может быть, некогда на поверхности этого океана действительно бушевали ужаснейшие бури. Волны в пять-шесть раз превышали волны земных океанов. Целые водяные горы ходили тогда по этому морю. Сверкала молния, шипела вода, грохотал гром… Море кишело чудовищами гигантского роста, гораздо большего, чем самые большие животные, когда-либо существовавшие на Земле… Я подошёл к краю трещины. Она была шириною не менее километра. Почему бы не заглянуть, что делается на глубине? Я засветил электрический фонарь и начал спускаться по пологим бокам трещины. Спускаться было совсем легко. Сначала осторожно, потом всё смелее прыгал я, опускаясь глубже и глубже. Надо мною сверкали звёзды. Кругом непроглядная темнота. Мне показалось, что с глубиной температура поднимается. Впрочем, может быть, я разогревался от быстрого движения. Жаль, что я не взял у геолога термометр. Можно было бы проверить гипотезу Тюрина о том, что почва Луны теплее, чем предполагали учёные. На пути начали попадаться странные обломки камней цилиндрической формы. Неужто это окаменевшие стволы деревьев? Но как они могли очутиться на дне моря, в глубокой расщелине? Я зацепился за что-то острое, едва не разорвал костюма и похолодел от ужаса: это было бы смертельно. Быстро наклонившись, я ощупал рукою предмет: какие-то зубья. Повернул фонарь. Из скалы торчала длинная чёрная двусторонняя пила — точь-в-точь как у нашей «пилы-рыбы». Нет, «это» не могло быть кораллом. Я направлял свет в разные стороны и всюду видел пилы, прямые винтообразные бивни, как у нарвалов, хрящевые пластины, рёбра… Целое кладбище вымерших животных… Ходить среди этих окаменевших орудий нападения и защиты было очень опасно. И всё же я бродил как зачарованный. Необычайное открытие! Ради одного этого стоило совершить межпланетное путешествие. Я уже воображал, как в расщелину опустится специальная экспедиция, и кости животных, погибших миллионы миллионов лет тому назад, будут собраны, доставлены на Кэц, на Землю, в музей Академии наук, и учёные реставрируют лунных животных… А вот это кораллы! Они не в шесть, а в десять раз больше самых крупных земных. Целый лес «ветвистых рогов». Некоторые кораллы сохранили даже окраску. Одни были цвета слоновой кости, другие — розовые, но больше всего красных. Да, значит, на Луне существовала жизнь. Быть может, Тюрин прав, и нам удастся обнаружить остатки этой жизни. Не мёртвые останки, а остатки последних представителей животного и растительного царства… Небольшой камешек, пролетев мимо меня, опустился в коралловый куст. Это вернуло меня к действительности. Я поднял голову вверх и увидел на краю расщелины мигающие огоньки. Мои спутники, вероятно, уже давно сигнализировали мне. Надо было возвращаться. Я помигал им в ответ своим фонарём, затем поспешно собрал наиболее интересные образцы и нагрузил ими походную сумку. На земле эта кладь весила бы, вероятно, более шестидесяти килограммов. Значит, здесь весит не более десяти. Эта добавочная тяжесть не слишком обременяла меня, и я быстро поднялся на поверхность. Мне пришлось выслушать от астронома выговор за самовольную отлучку, но когда я рассказал ему о своей находке, он смягчился. — Вы сделали великое открытие. Поздравляю! — сказал он. — Мы, конечно, организуем экспедицию. Но сейчас не будем задерживаться. Вперёд и уже без всяких задержек! Но одна задержка всё же произошла. Мы были уже у края океана. Перед нами поднимались «береговые» скалы, освещённые Солнцем. Чудесное зрелище! Соколовский невольно задержал машину. Внизу скалы были из красноватых порфиров и базальтов самых разнообразных красок и оттенков: изумрудно-зелёный, розовый, серый, синий, палевый, жёлтый цвета… Это напоминало волшебный восточный ковёр, переливающий всеми цветами радуги. Кое-где виднелись белоснежные отроги, розовые обелиски. Выходы огромных горных хрусталей сверкали ослепительным светом. Кровавыми каплями висели рубины. Словно прозрачные цветы красовались оранжевые гиацинты, кроваво-красные пироны, тёмные меланиты, фиолетовые альмандины. Целые гнёзда сапфиров, изумрудов, аметистов… Откуда-то сбоку, с острого края скалы, брызнул целый сноп ярких радужных лучей. Так сверкать могли только алмазы. Это, вероятно, были свежие разломы скал, поэтому блеск и разнообразие цветов не затянуло ещё космической пылью. Геолог резко затормозил. Тюрин едва не выпал. Машина стала. Соколовский, вынимая на ходу из мешка геологический молоток, уже прыгал по сверкающим скалам. За ним я, за нами Тюрин. Соколовского охватило «геологическое» безумие. Это не была жадность стяжателя при виде драгоценностей. Это была жадность учёного, встретившего гнездо редких ископаемых. Соколовский бил молотком по алмазным глыбам с остервенением рудокопа, заваленного обвалом и пробивающего себе путь спасения. Под градом ударов алмазы разлетались во все стороны радужными брызгами. Безумие заразительно. Я и Тюрин подбирали алмазные куски и тут же бросали, чтоб схватить лучшие. Мы набивали ими сумки, вертели в руках, поворачивая к лучам Солнца, подбрасывали вверх. Всё искрилось и сверкало вокруг нас. Луна! Луна! С Земли ты кажешься однообразно-серебристого цвета. Но сколько разнообразных, ослепительных красок открываешь ты для того, кто ступил на твою поверхность!.. Впоследствии мы не раз встречали такие сокровища. Драгоценные камни, как разноцветная роса, выступали на скалах гор, пиков. Алмазы, изумруды — самые дорогие на Земле камни — не редкость на Луне… Мы почти привыкли к этому зрелищу. Но я никогда не забуду «алмазной горячки», охватившей нас на берегу океана Бурь… Мы снова летим на восток, перепрыгивая через горы и трещины. Геолог нагоняет потерянное время. Тюрин, придерживаясь одной рукой за подлокотник сиденья, торжественно приподнимает другую руку и даже привстаёт. Этим он знаменует наш перевал через границу видимой с Земли лунной поверхности. Мы вступили в область неизвестного. Ни один человеческий глаз ещё не видал того, что увидим сейчас мы. Моё внимание напрягается до крайних пределов. Но первые километры принесли разочарование. Такое чувство бывает при первом посещении заграницы. Всегда кажется, что стоит тебе только переехать пограничную черту, и всё станет иным. Однако вначале видишь те же наши берёзки, те же сосны… Только архитектура домов да костюмы людей меняются. И лишь постепенно раскрывается своеобразие новой страны. Здесь разница была ещё менее заметна. Те же горы, цирки, кратеры, долины, впадины былых морей… Тюрин волновался чрезвычайно. Он не знал, как поступить: наверху вагона-ракеты лучше видно, в самой же ракете удобнее вести записи. Выиграешь одно, проиграешь другое. В конце концов он решил пожертвовать записями: всё равно поверхность «задней» стороны Луны будет тщательно измерена и со временем занесена на карту. Сейчас нужно получить лишь общее представление об этой неведомой людям части лунного рельефа. Мы решили проехать вдоль экватора. Тюрин отмечал только самые крупные цирки, самые высокие кратеры и давал им названия. Это право первого исследователя давало ему большое наслаждение. Вместе с тем он был настолько скромен, что не спешил назвать кратер или море своим именем. Он, вероятно, заранее заготовил целый каталог и теперь так и сыпал именами героев социалистических революций, знаменитых учёных, писателей, путешественников. — Как вам нравится это море? — спросил он меня с видом короля, который собирается наградить земельной собственностью своего вассала. — Не назвать ли его «морем Артемьева»? Я посмотрел на глубокую впадину, тянувшуюся до горизонта и испещрённую трещинами. Это море ничем не отличалось от других лунных морей. — Если позволите, — сказал я после некоторого колебания, — назовём его «морем Антонины». — Антония? Марка Антония, ближайшего помощника Юлия Цезаря? — спросил, не расслышав, Тюрин. Его голова была набита именами великих людей и богов древности. — Что же, это хорошо. Марк Антоний! Это звучит неплохо и ещё не использовано астрономами. Так и будет. Запишем: «Море Марка Антония». Мне неловко было поправлять профессора. Так ближайший сотрудник Юлия Цезаря получил посмертные владения на Луне. Ну, ничего. На меня и на Тоню ещё хватит морей. Тюрин попросил сделать остановку. Мы находились в котловине, куда ещё не достигали лучи Солнца. Высадившись, астроном вынул термометр и воткнул его в почву. Геолог спустился вслед за Тюриным. Через некоторое время Тюрин вытащил термометр и, взглянув на него, передал Соколовскому. Они сдвинули свои скафандры и, видимо, поделились соображениями. Затем быстро поднялись на площадку ракеты. Здесь снова заговорили. Я вопросительно посмотрел на Соколовского. — Температура почвы около двухсот пятидесяти градусов холода по Цельсию, — сказал мне Соколовский. — По этому поводу Тюрин не в духе. Он объясняет это тем, что в данном месте мало радиоактивных веществ, распад которых подогревал бы почву. Он говорит, что и на Земле океаны образовались именно там, где почва была наиболее холодна. На дне тропических морей температура действительно бывает холоднее, чем даже в морях северных широт. Он уверяет, что мы ещё найдём отеплённые радиоактивным распадом зоны. Хотя, между нами говоря, в общем тепловом режиме Земли тепло радиоактивного распада оставляет очень незначительную величину. Я думаю, и на Луне дело обстоит так же. Соколовский предложил подняться повыше, чтобы лучше обозреть общий вид лунной поверхности. — Перед нами развернётся вся карта. Её можно будет заснять, — сказал он Тюрину. Астроном согласился. Мы крепко ухватились за подлокотники сидений, а Соколовский усилил взрывы. Ракета начала набирать высоту. Тюрин беспрерывно щёлкал фотоаппаратом. В одном месте, на небольшой возвышенности, я увидел скопление камней или скал в виде правильного прямого угла. «Уж не постройки ли это лунных жителей, которые существовали, пока Луна не превратилась в мёртвую планету, лишённую атмосферы?» — подумал я и сразу же отбросил эту нелепую мысль. Но правильная геометрическая форма всё же запомнилась мне, как одна из ещё не разгаданных загадок. Тюрин ёрзал на своём кресле. Видимо, неудача с термометром сильно огорчила профессора. Когда мы пролетали над очередным «морем», Тюрин потребовал, чтобы Соколовский снизился в затенённую его часть, и снова измерил температуру. На этот раз термометр показал минус сто восемьдесят градусов. Разница огромная, если только она не была вызвана значительным нагревом почвы от Солнца. Однако Тюрин окинул Соколовского взглядом победителя и безапелляционно заявил: — «Море Зноя» — так будет оно называться. Зной в сто восемьдесят градусов ниже нуля! Впрочем, чем это хуже «моря Дождей» или «моря Изобилия»? Шутники эти астрономы! Тюрин предложил проехать сотни две километров на колёсах, чтобы ещё в двух-трёх местах измерить температуру почвы. Мы ехали по дну уже другого моря, которому я охотно дал бы название «море Тряски». Всё дно было покрыто буграми, некоторые из них имели маслянистую поверхность. Не были ли это нефтяные пласты? Трясло нас немилосердно, но мы продолжали ехать. Тюрин довольно часто проверял температуру. Когда в одном месте Цельсий показал двести градусов холода, астроном торжественно поднёс термометр к глазам Соколовского. В чём дело? А в том, что если температура вновь понизилась несмотря на то, что мы едем навстречу лунному дню, то, значит, дело не только в нагреве почвы Солнцем. Пожалуй, профессор в этом прав. Тюрин повеселел. Мы выбрались из котловины, объехали трещину, перевалили через каменную гряду цирка и, пробежав по гладкой равнине, поднялись над горами. Перелетев через них, мы увидали грандиозную стену гор километров в пятнадцать высоты. Эта стена закрывала от нас Солнце, хотя оно уже довольно высоко стояло над горизонтом. Мы едва не налетели на эту неожиданно высокую преграду. Соколовский сделал крутой поворот и набрал высоту. — Вот это находка! — восхищался Тюрин. — Эту горную цепь не назовёшь ни Альпами, ни Кордильерами. Это… Это… — Тюриньеры! — подсказал Соколовский. — Да, Тюриньеры. Вполне звучное и достойное вас название. Гор выше этих мы, наверное, не найдём. — Тюриньеры, — ошеломлённо повторил Тюрин. — Гм… гм… немножко нескромно… Но звучит отлично: Тюриньеры! Пусть будет по-вашему, — согласился он. Через стёкла скафандра я увидел его сияющее лицо. Нам пришлось сделать большой полукруг, набирая высоту. Эти горы уходили в самое небо… Наконец мы вновь увидали Солнце. Ослепительное синее Солнце! Я невольно зажмурил глаза. А когда открыл их, мне показалось, что мы оставили Луну и несёмся в просторах неба… Я обернулся и увидал позади сияющую отвесную стену Тюриньеров, их основания уходили куда-то в чёрную бездну. А впереди — ничего. Внизу — ничего. Чёрная пустота… Отражённый свет постепенно гаснет, и дальше — полная тьма. Вот так приключение! Луна с её обратной стороны, оказывается, имеет форму не полушария, а какого-то обрубка шара. Вижу, мои соседи волнуются не меньше меня. Я смотрю вправо, влево. Пустота. Мне вспомнились гипотезы о том, какою может быть невидимая часть Луны. Большинство астрономов утверждало, что эта часть такая же, как и видимая, только с другими морями, горами. Кто-то высказал мысль, что Луна имеет грушевидную форму. Со стороны Земли она шаровидна, а с другой стороны вытянута почти как груша. И оттого будто бы Луна всегда обращена одной, наиболее тяжёлой стороной к Земле. Но мы нашли нечто ещё более невероятное: Луна — половина шара. Куда же девалась вторая половина? Полёт продолжался несколько минут, а мы всё ещё летели над чёрной бездной. Тюрин сидел словно оглушённый. Соколовский молча правил, всё усиливая взрывы: ему не терпелось узнать, чем всё это кончится. Не знаю, как долго летели мы среди черноты звёздного неба, но вот на востоке показалась светящаяся полоска лунной поверхности. Мы обрадовались ей, как путешественники, переплывшие неведомый океан, при виде желанного берега. Так, значит, мы не свалились с Луны? Что же тогда было под нами? Тюрин догадался первый. — Трещина! — воскликнул он, стукнувшись о мой скафандр. — Трещина необычайной глубины и ширины! Так оно и оказалось. Скоро мы достигли другого края трещины. Когда я оглянулся назад, Тюриньеров не было. Они исчезли за горизонтом. А позади нас зияло чёрное пространство. Мы все трое были слишком потрясены нашим открытием. Соколовский, выбрав посадочную площадку, снизился, посадив ракету недалеко от края. Мы молча переглянулись. Тюрин почесал рукою скафандр, — он хотел почесать затылок, как это делают люди, вконец озадаченные. Мы сдвинули наши скафандры: всем хотелось поделиться впечатлениями. — Так вот какое дело выходит, — сказал, наконец, Тюрин. — Это уже не обычная трещина, каких немало на Луне. Эта трещина идёт почти от края до края на поверхности задней стороны Луны. И глубина её едва ли не больше десятой части всего диаметра планеты. Наш милый спутник болен и серьёзно болен, а мы и не знали это. Увы, Луна — наполовину треснувший шар. Мне вспомнились разные гипотезы о гибели Луны. Одни утверждали, что Луна, вращаясь вокруг Земли, всё больше удаляется от неё. И поэтому будущим земным жителям Луна будет казаться всё меньше и меньше. Сначала сравняется с Венерой, затем будет видна как простая маленькая звёздочка, и, наконец, наш верный спутник навсегда уйдёт в мировое пространство. Иные, наоборот, пугают тем, что Луна в конце концов будет притянута Землёй и упадёт на неё. Нечто подобное будто бы было уже однажды на Земле: Земля имела второго спутника — небольшую Луну, которая в незапамятные времена упала на Землю. При этом падении образовалась впадина Тихого океана. — Что же будет с Луной? — тревожно спросил я. — Упадёт ли она на Землю или уйдёт в мировое пространство, когда распадётся на части? — Ни то, ни другое. Скорее всего она будет носиться вокруг Земли бесконечно долго, но в ином виде, — ответил Тюрин. — Если она расколется только на две части, то у Земли окажутся два спутника вместо одного. Две «полулуны». Но вернее всего — Луна разлетится на мелкие части, и тогда вокруг Земли образуется светящийся пояс, как у Сатурна. Кольцо из мелких кусков. Я предсказывал это, но, признаться, угроза потерять Луну стоит ближе, чем я думал… Да, жалко нашей старушки Луны, — продолжал он, глядя во мрак трещины. — Гм… м… А может быть, и не ждать неизбежного конца, а ускорить его? Если в эту трещину заложить тонну нашего потентала, то этого, вероятно, будет достаточно, чтобы разорвать Луну на части. Уж если суждено ей погибнуть, то, по крайней мере, пусть это произойдёт по нашей воле и в назначенный час. — Интересно, как глубоко уходит трещина в лунную кору? — сказал Соколовский. Его, как геолога, интересовала не судьба Луны, а возможность проникнуть почти до центра планеты. Тюрин быстро согласился совершить это путешествие. Мы начали обсуждать план действий. Тюрин предлагал медленно спускаться в ракете-вагоне по отвесному склону трещины, тормозя спуск взрывами. — Можно делать остановки и измерять температуру, — сказал он. Но Соколовский считал такой спуск трудным и даже рискованным. Притом на медленный спуск уйдёт слишком много горючего. — Лучше мы опустимся прямо на дно. На обратном пути можно сделать две-три остановки, если найдём подходящие для ракеты площадки. Соколовский был нашим капитаном, и Тюрину на этот раз пришлось согласиться. Он только просил опускаться не очень быстро и держаться ближе к краю трещины, чтобы осмотреть геологический состав склона, насколько это возможно при полёте. И вот мы начали спуск. Ракета поднялась над чёрной бездной расщелины и, описав полукруг, пошла на снижение. Солнце, стоявшее уже довольно высоко, освещало часть склона на значительную глубину. Но противоположный склон трещины ещё не был виден. Ракета всё наклонялась, словно сани, летящие с горы. Нам приходилось откидываться назад, упираться ногами. Тюрин защёлкал фотоаппаратом. Мы видели чёрные, почти гладкие скалы. Иногда они словно наливались синевой. Затем появились красноватые, желтоватые, зелёные оттенки. Я объяснял это тем, что здесь дольше сохранялась атмосфера и металлы, в особенности железо, подверглись большому действию кислорода, окисляясь, как на Земле. Впоследствии Тюрин и Соколовский подтвердили моё предложение. Внезапно мы погрузились в глубокую тьму. Ракета вошла в полосу тени. Переход был так резок, что в первое мгновение мы точно ослепли. Ракета повернулась вправо. В темноте было рискованно лететь вблизи скал. Вспыхнули лучи прожекторов. Два огненных щупальца шарили во мраке, ничего не встречая. Спуск замедлился. Проходила минута за минутой, а мы всё ещё летели в пустоте. Если бы не отсутствие звёзд по сторонам, можно было подумать, что мы несёмся в межпланетном пространстве. Но вот лучи света скользнули по острому утёсу. Соколовский ещё более замедлил полёт. Прожекторы освещали угловатые пласты отслоившихся горных пород. Справа показалась стена. Мы повернули влево. Но и слева виднелась такая же стена. Теперь мы летели в узком каньоне. Целые горы остроконечных обломков громоздились со всех сторон. Сесть было невозможно. Мы пролетали километр за километром, но ущелье не расширялось. — Кажется, нам придётся ограничиться этим осмотром и подняться, — сказал Соколовский. На нём лежала ответственность за наши жизни и за целость ракеты, — он не хотел рисковать. Но Тюрин положил свою руку на руку Соколовского, как бы запрещая этим жестом поворачивать руль высоты. Полёт продолжался час, два, три, — я уж не могу сказать точно. Наконец мы увидели площадку, лежащую довольно косо, но всё же на неё можно было спуститься. Ракета остановилась в пространстве, потом очень медленно снизилась. Стоп! Ракета стояла под углом в тридцать градусов. — Ну вот, — сказал Соколовский. — Доставить вас сюда я доставил, но как мы поднимемся отсюда, не знаю. — Главное — мы достигли цели, — ответил Тюрин. Сейчас он ни о чём больше не хотел думать и занялся измерением температуры почвы. К его величайшему удовольствию, термометр показывал сто пятьдесят градусов холода. Не слишком-то высокая температура, но всё же гипотеза как будто оправдывалась. А геолог уже бил молотком. Из-под его молотка сыпались искры, но ни один кусок породы не отлетал в сторону. Наконец, утомлённый работой, Соколовский выпрямился и, прислонившись ко мне скафандром, сказал: — Чистейший железняк. Чего и можно было ожидать. Придётся ограничиться готовыми обломками. — И он зашагал по площадке в поисках образцов. Я посмотрел вверх и увидел звёзды, полоски Млечного Пути и ярко расцвеченные разноцветными искрами сияющие края нашей трещины. Потом я взглянул в направлении луча прожектора. И вдруг мне показалось, что возле небольшой боковой расщелины луч как будто колеблется. Я подошёл к расщелине. В самом деле: еле заметная струя пара или газа выходила из её глубин. Чтобы проверить себя, я взял горсть лёгкого пепла и бросил туда. Пепел отлетел в сторону. Это становилось интересным. Я нашёл обломок скалы, нависший над краем, и сбросил его, чтобы сотрясением почвы привлечь внимание моих спутников и позвать их к себе. Камень полетел вниз. Прошло не менее десяти секунд, прежде чем я почувствовал лёгкое сотрясение почвы. Затем последовало второе, третье, четвёртое — всё более сильные. Я не мог понять, в чём дело. Некоторые удары были так значительны, что вибрация почвы передавалась всему телу. И вдруг я увидел, как огромная глыба пролетела мимо меня. Попав в полоску света, она сверкнула, как метеорит, и исчезла в тёмной бездне. Скалы дрожали. Я понял, что совершил страшную ошибку. Произошло то, что бывает в горах, когда падение небольшого камешка вызывает грандиозные горные обвалы. И вот теперь отовсюду неслись камни, обломки скал, мелкие камешки. Они ударялись о скалы, отскакивали, сталкивались между собой, выбивая искры… Если бы мы находились на Земле, мы слышали бы громовые раскаты, гул, похожий на канонаду, бесконечно отражённую горным эхом, но здесь не было воздуха, и поэтому царила абсолютная тишина. Звук, вернее — вибрация почвы, передавался только через ноги. Невозможно было угадать, куда бежать, откуда ждать опасности… Застыв в смертельном испуге, я, вероятно, так и погиб бы в столбняке, если бы не увидел Соколовского, который, стоя на площадке ракеты, неистово махал мне руками. Да, конечно, только ракета могла спасти нас! В несколько прыжков я был возле ракеты, вспрыгнул с разбегу на площадку, и в тот же момент Соколовский рванул рычаг. Мы резко откинулись назад и несколько минут летели вверх ногами — так круто поставил Соколовский нашу ракету. Сильные взрывы ракетных дюз следовали один за другим. Соколовский направлял ракету вверх и вправо, подальше от склона расщелины. Удивляюсь, как он мог править в таком неудобном положении! Судя по его выдержке, он был человеком бывалым, никогда не терявшим присутствия духа. А ведь с виду совсем «домашний» балагур и весельчак. Только когда наша ракета вошла в освещённое Солнцем пространство и значительно удалилась от краёв ущелья, Соколовский замедлил полёт и выпрямил ракету. Тюрин вполз на сиденье и потёр скафандр. По-видимому, профессор немного ушиб затылок. Как это часто бывает с людьми, благополучно избежавшими большой опасности, нас вдруг охватило нервное веселье. Мы заглядывали друг другу в стёкла скафандров и смеялись, смеялись… Тюрин указал на освещённый склон лунной трещины. Случай приготовил нам площадку для посадки. И какую площадку! Перед нами был огромный уступ, на нём без труда мог бы поместиться целый ракетодром для десятков ракетных кораблей. Соколовский повернул ракету, и вскоре мы катились на колёсах, словно по асфальту. Подкатив почти к самой стене, остановились. Каменная или железная стена имела продольные трещины. В каждую из этих трещин могли бы въехать рядом несколько поездов. Мы сошли на площадку «ракетодрома». Наше возбуждение ещё не улеглось. Мы чувствовали потребность двигаться, работать, чтобы скорее привести в порядок свои нервы. Я рассказал Тюрину и Соколовскому о находке лунного «гейзера» и признался, что вызвал горные обвалы, едва не погубившие нас. Но Тюрин, заинтересованный гейзером, даже не упомянул о моём проступке. — Ведь это же величайшее открытие! — воскликнул он. — Я всегда говорил, что Луна не такая уж мёртвая планета. Хотя бы ничтожные остатки газов, атмосферы — какого бы то ни было состава — на ней должны сохраниться. Это, вероятно, выходы серных паров. Где-нибудь в толще Луны ещё осталась горячая магма. Последние догорающие угли великого пожара. В глубине этой трещины, которая, наверное, проникает внутрь не менее чем на четверть лунного радиуса, пары нашли себе выход. И мы не взяли их на пробу. Необходимо сделать это во что бы то ни стало. Ведь это же произведёт мировую сенсацию среди учёных. Гейзер Артемьева! Не возражайте! Вы имеете на это всё права. Летим сейчас же. И он уже прыгнул к ракете, но Соколовский отрицательно покачал головой. — На сегодня с нас довольно, — сказал он. — Надо отдохнуть. — Что значит «на сегодня»? — возразил Тюрин. — День на Луне продолжается тридцать земных дней. Так вы тридцать дней не сдвинетесь с места? — Сдвинусь, — примирительно ответил Соколовский. — Но только если бы вы сидели у руля, когда мы вылетали из этой чёртовой щели, то поняли бы меня и рассуждали бы иначе. Тюрин посмотрел на утомлённое лицо Соколовского и замолчал. Мы решили обновить запас кислорода в скафандрах и разбрестись в разные стороны, не отходя слишком далеко друг от друга. Первым делом я отправился к ближайшему ущелью, которое заинтересовало меня своей окраской. Скалы там были красноватых и розовых тонов. На этом фоне ярко выделялись густо-зелёные пятна неправильной формы, очевидно прослойки другой породы. Получалось очень красивое сочетание красок. Я постепенно углублялся в каньон. Одна стена его была ярко освещена Солнцем, по другой косо скользили солнечные лучи, оставляя внизу острый угол тени. Я был в прекрасном настроении. Кислород вливался в лёгкие чуть пьянящими струями. Во всех членах я ощущал необычайную лёгкость. Мне иногда казалось, что всё это я вижу во сне. Увлекательный, чудесный сон! В одном из боковых каньонов сверкал «водопад» навеки застывших самоцветов. Они привлекли моё внимание, и я свернул вправо. Потом свернул ещё и ещё раз. И, наконец, увидал целый лабиринт каньонов. В нём было легко заблудиться, но я старался запомнить дорогу. И всюду эти пятна. Ярко-зелёные на полном свету, они в полосе тени были тёмно-рыжего оттенка, а в полутени — светло-бурого. Странное изменение окраски: ведь на Луне нет атмосферы, которая может изменять оттенки цветов. Я подошёл к одному из таких пятен и присмотрелся. Нет, это не выход горной породы. Пятно было выпуклым и казалось мягким, как войлок. Я уселся на камень и принялся разглядывать пятно. И вдруг мне показалось, что оно немного сдвинулось с места от теневой полосы к свету. Обман зрения! Я слишком напряжённо смотрел на пятно. Сделав мысленную отметку на складке горной породы, я продолжал следить за ним. Через несколько минут я уже не мог сомневаться: пятно сдвинулось с места. Его край перешёл за теневую черту и стал зеленеть на моих глазах. Я вскочил и подбежал к стене. Ухватившись за острый угол скалы, я дотянулся до ближайшего пятна и оторвал мягкий войлокообразный кусок. Он состоял из мелких нитей ёлкообразной формы. Растения! Ну, конечно, это растения! Лунные мхи. Вот так открытие! Я оторвал второй клочок от бурого пятна. Этот клочок был совершенно сух. Повернув его обратной стороной, я увидел беловатые «орешки», оканчивающиеся подушечками-присосами. Биологическая загадка. По виду это растение можно скорее отнести к мхам. Но эти присосы? «Корненожки»! Растение, которое может передвигаться, чтобы следовать за двигающимися по скалам солнечными лучами. Его зелёный цвет зависит, конечно, от хлорофилла. А дыхание? Влага? Откуда оно её берёт?.. Мне вспомнились разговоры о Кэце, о небесных камнях, из которых можно извлекать и кислород и воду. Разумеется, и в лунных камнях находятся в связанном виде кислород и водород — элементы, входящие в состав воздуха и воды. Почему бы и нет?.. Разве земные растения не являются чудесными «фабриками» со сложнейшим химическим производством? И разве наши земные растения, вроде «Иерихонской розы», не обладают способностью замирать от зноя и засухи, а потом вновь оживать, когда их поставишь в воду? В лунную холодную ночь здешние растения спят, при свете Солнца начинает действовать «химическая фабрика», вырабатывая всё, что нужно для жизни. Движение? Но и земные растения не лишены его совершенно. А приспособляемость организмов беспредельна. Я набил полную сумку мхами и в приподнятом настроении отправился назад, чтобы скорее похвалиться своей находкой. Прошёл до конца бокового каньона, свернул направо, ещё раз направо. Здесь я должен был увидеть сверкающие россыпи рубинов и алмазов, но не увидел их… Пошёл назад, повернул в другой каньон… Совершенно незнакомое место! Я ускорил ход. Уже не шагал, а прыгал. И вдруг на краю обрыва остановился в изумлении. Совершенно новый лунный ландшафт открылся передо мною. По ту сторону пропасти возвышались горные цепи. Среди них выделялись три вершины одинаковой высоты. Они сверкали, как головы сахара. Я ещё никогда не видал таких белых вершин. Ясно, что это не снег. На Луне не может быть снега. Возможно, эти горы меловые или гипсовые. Но дело не в горах. Мне стало ясно, что я заблудился, и заблудился основательно. Тревога охватила меня. Словно весь этот необычайный лунный мир вдруг повернулся ко мне другой стороной. Как он был враждебен человеку! Здесь нет ни наших земных лесов, ни полей, ни лугов с их цветами, травами, птицами и животными, где «под каждым листом» уготован «стол и дом». Здесь нет речек и озёр, изобилующих рыбой. Луна — скупой Кашей, который не накормит и не напоит человека. Заблудившиеся на Земле могут целыми днями поддерживать своё существование хотя бы корнями растений. А здесь? Кроме голых скал — ничего. Разве только этот мох. Но он, вероятно, так же несъедобен, как песок. Но если бы даже кругом меня были молочные реки с кисельными берегами, я всё равно погиб бы от голода и жажды, испытывая муки Тантала: ведь я не могу снять своего скафандра. Скафандр! Я вспомнил о нём и вздрогнул, будто ледяной холод мировых пространств проник в моё тело. Вся «атмосфера», которая даёт мне возможность дышать и жить, заключена в небольшом баллоне за моей спиной. Его хватит на шесть часов; нет, меньше: уже прошло часа два, как я возобновил запас кислорода. А дальше? Смерть от удушья… Скорее выбраться к большому каньону, пока не истощился запас кислорода и физических сил! Я вновь повернул назад и запрыгал, как кузнечик. Хорошо ещё, что здесь прыжки не утомляют так, как на Земле… Вот и конец каньона. Передо мной новый каньон, ярко освещённый солнцем и покрытый сплошным зелёным ковром. Видимо, все мхи приползли сюда из теневых мест. Отвратительные мхи! Я больше не хотел смотреть на них, но всюду мои глаза встречали зелёный цвет, от которого рябило в глазах. А может быть, это и есть тот каньон, по которому я шёл сюда, но его сейчас трудно узнать, потому что он стал зелёным? Новый поворот — узкое ущелье, погружённое в глубокую тьму. Сквозь прогретый солнцем костюм на меня пахнуло холодом. Или это нервы шалят?.. Куда же теперь идти? Позади, за двумя поворотами, обрыв. Впереди — тёмный, узкий, неведомый каньон. Я почувствовал страшную слабость и в изнеможении опустился на бугристый камень. Вдруг камень подо мной зашевелился и пополз… Я вскочил как ужаленный. Мои нервы были слишком напряжены. Живой камень! Новое животное! Новое сенсационное открытие! Но в эту минуту мне было не до открытий. Я позволил уползти неведомому животному, даже не взглянув на него. И, как автомат, побрёл дальше. Я даже не размышлял о том, куда иду. Иногда мне казалось, что кислород в баллоне иссякает. Наступило удушье. Тогда я приостанавливался и хватался за грудь. Потом это проходило. Нервы, нервы! Если бы на Луне была атмосфера, упругая среда, хотя бы и не годная для дыхания! Можно было бы стучать камнем о камень, призывая на помощь. Атмосфера могла бы передать отсветы — «зарево» прожекторов ракеты. Впрочем, сейчас это не помогло бы: с неба лился ослепительный солнечный свет, от которого можно было бы ослепнуть, если бы не дымчатые стёкла скафандра. В тот момент, когда я был полон отчаяния и готовился к близкому концу, я неожиданно увидел большой каньон; Я обрадовался так, словно вышел на Большой проспект Васильевского острова. Вот удача! Не инстинкт ли вывел меня, когда я перестал мудрить и высчитывать? Однако моя радость скоро опять сменилась тревогой. В какую сторону идти? Вправо или влево? Совершенно потерял ориентировку! Попробовал испытать свой «инстинкт», но на этот раз он безмолвствовал… Шаг направо — инстинкт не возражает, шаг налево — то же самое. Пришлось вновь обратиться к помощи «верхней коры головного мозга» — размышлять. Когда я вышел из ракеты, то повернул направо. Значит, теперь надо свернуть налево. Пойдём налево. Так я шёл, вероятно, не меньше часа. Голод давал себя чувствовать. А конца каньона всё ещё не было видно. Странно. Ведь первый раз я шёл до поворота менее получаса. Значит, иду не в ту сторону. Повернуть назад? Сколько потерянного времени! Я продолжал упорно идти вперёд. Вдруг каньон сузился. Ясное дело — иду не в ту сторону. Назад скорее! Солнце уже палило немилосердно. Пришлось накрыться белым плащом. Голод всё больше мучил меня, начала сказываться и усталость, но я прыгал и прыгал, словно за мной гнались неведомые чудовища. Внезапно мне путь преградила трещина. Она невелика, через неё можно перескочить. Но этой трещины я не встречал, когда шёл сюда! Или, замечтавшись, я перепрыгнул её, не заметив? Меня прошиб холодный пот. Сердце лихорадочно забилось. Гибну! Я принуждён был лечь, чтобы немного отдохнуть и прийти в себя. С чёрного неба на меня смотрело синее мёртвое Солнце. Вот так же безучастно оно будет освещать мой труп… Нет, нет! Я ещё не умер! У меня есть запас кислорода и энергии… Вскочив, одним махом я перелетел через трещину и побежал… Куда? Вперёд, назад — всё равно, только бы двигаться! Каньон расширился. Я прыгал безостановочно не менее часа, пока не упал, вконец изнеможённый. И тут впервые по-настоящему почувствовал недостаток воздуха. Это уже не было самообманом. В движении я слишком много тратил кислорода, и запас его истощился раньше времени. Конец, конец… Прощай, Тоня!.. Армения… В голове начало мутиться… И вдруг я увидел над собой ярко освещённый Солнцем бок нашей яйцевидной ракетки. Меня ищут! Спасён! Собрав последние силы, вскакиваю, машу руками, кричу, совершенно забывая о том, что мой крик не уйдёт дальше скафандра… Увы! Радость угасла так же быстро, как и вспыхнула: меня не заметили. Ракетка пролетела над каньоном и скрылась за вершиной горы… Это была последняя вспышка энергии. Затем мною овладело безразличие. Недостаток кислорода сказывался. Тысячи синих солнц замелькали перед глазами. В ушах зашумело, и я потерял сознание. Не знаю, сколько времени пролежал я без чувств. Потом, ещё не открывая глаз, я глубоко вздохнул. Живительный кислород вливался в мои лёгкие. Я открыл глаза и увидел над собой склонённое лицо Соколовского. Он озабоченно смотрел в стекло моего скафандра. Я лежал на полу внутри нашей ракеты, куда, очевидно, меня принесли. Но почему же они не снимают с меня скафандра? — Пить… — произнёс я, не соображая, что меня не слышат. Но Соколовский, вероятно, по движению губ понял мою просьбу. Он усадил меня в кресло и, подвинув свой скафандр к моему, сказал: — Вы хотите пить и есть, конечно? — Да. — К сожалению, придётся потерпеть. У нас авария. Горный обвал в ущелье причинил некоторые повреждения ракетке. Камнями разбиты оконные стёкла. Я вспомнил «сторонние» удары, которые почувствовал, когда мы вылетали из «ущелья Смерти». Тогда я не обратил на них внимания. — У нас есть запасные стёкла, — продолжал Соколовский, — но чтобы вставить их и запаять, нужно немало времени. Словом, мы скорее доберёмся до нашей большой ракеты. Лунное путешествие придётся закончить. — А зачем вы меня перенесли внутрь ракеты? — Затем, — отвечал Соколовский, — что мне придётся развить очень большую космическую скорость, чтобы за два-три часа доставить вас на место. Взрывы будут сильные, увеличение тяжести тела многократное. Вы же слишком слабы и не удержитесь на верхней площадке. Да и профессор Тюрин тоже будет вместе с вами в кабине. — Как я рад, дорогой мой, что вы живы! — услышал я голос Тюрина. — Мы уже потеряли надежду найти вас… В этом голосе была неожиданная теплота. — Теперь лягте лучше на пол. Я тоже лягу с вами, а товарищ Соколовский сядет у руля. Через минуту наша ракета с разбитыми стёклами уже взвилась над горными вершинами. Крутой поворот на запад. На мгновение ракетка почти легла на бок. Под собою я увидел бездну лунной трещины, которая едва не погубила нас, и посадочную площадку с каньоном. Ракетка дрожала от взрывов. Тело словно наливалось свинцом. Кровь приливала то к голове, то к ногам. У меня опять начали мутиться мысли… Я впал в лёгкий обморок, который на этот раз преодолел сам. Кислород — великолепное живительное средство. Чувствовалось, что Соколовский позаботился о том, чтобы в мой скафандр поступали усиленные дозы кислорода. Но давление не должно было превышать одной атмосферы, иначе не выдержал бы костюм. Он и так раздулся, как раздувается водолазный, когда «заедает» золотник, выпускающий излишек воздуха. К концу этого путешествия я оправился настолько, что мог самостоятельно выйти из ракетки и перебраться в наш большой межпланетный корабль. С каким удовольствием я сбросил костюм «водолаза»! А пил и ел за пятерых! К нам быстро вернулось хорошее расположение духа. И я уже со смехом рассказывал о своих злоключениях, о научных открытиях и никак не мог простить себе того, что упустил «лунную черепаху», которую принял за камень. Впрочем, я уже сомневался в её существовании. Быть может, это была только игра моего расстроенного воображения. Но мхи, «ползучие мхи», лежали в моей сумке, как трофей, принесённый из «страны Снов». Наша экспедиция на Луну, при всей её кратковременности, дала богатые научные результаты. У нас было много сенсаций для земных учёных. Обратный путь прошёл хорошо. Не было той подавленности, которая невольно овладевает человеком, перед неизвестным. На Звезду Кэц мы летели как «домой». Но где она? Я посмотрел на небо. Где-то вверху над нами висел серп «новоземли». Внизу половину небосклона занимала Луна. Несмотря на то, что я едва не погиб на ней, её вид не возбуждал страха. Я ходил по этой Луне, следы наших ног остались на её поверхности, «кусочки Луны» мы везли с собой на Кэц, на Землю. Это по-новому сближало, почти роднило нас с Луной… 15. ЗВЁЗДНЫЕ БУДНИ — Ну-ка, покажитесь, покажитесь! — говорила Мёллер, поворачивая Тюрина во все стороны. — Загорел, помолодел «паук». Прямо женихом стал! А мышцы? Да не прыгайте, не форсите. Дайте пощупать ваши мышцы. Бицепсы слабоваты. А ноги хорошо окрепли. На сколько лет опять в своей паутине завязнете? — Не-ет, уже теперь не завязну, Анна Игнатьевна! — отвечал Тюрин. — Скоро снова на Луну полечу. Там много работы. На Марс, на Венеру полечу. — Ишь, расхрабрился! — шутила Мёллер. — Дайте-ка я вам анализ крови сделаю. Сколько кровяных шариков прибавило вам лунное Солнце… Лунные жители — редкие пациенты. Покончив с врачебным осмотром, я поспешил к Тоне. Мне казалось, что она уже вернулась на Звезду. Только теперь я почувствовал, как соскучился по ней. Я мчался по широкому коридору. Тяжесть на Кэце была меньше, чем на Луне, и я, как балерина, едва касаясь носками пола, порхал наподобие летучей рыбы. Кэцовцы поминутно останавливали меня и расспрашивали о Луне. — Потом, потом, товарищи, — отвечал я и летел дальше. Вот и её дверь. Я постучал. Из-за двери выглянула незнакомая девушка. Каштановые волосы обрамляли её лицо с большими серыми глазами. — Здравствуйте, — растерявшись, произнёс я. — Мне хотелось видеть товарища Герасимову. Разве она переселилась из этой комнаты? — Товарищ Артемьев? — спросила меня девушка и улыбнулась, как старому знакомому. — Герасимова ещё не вернулась из командировки и вернётся не скоро. Я пока занимаю её комнату. Сейчас она работает в физико-технической лаборатории. Вероятно, заметив моё огорчённое лицо, она прибавила: — Но вы можете поговорить с ней по телефону. Зайдите в радиорубку. Наскоро поблагодарив девушку, я помчался на радиотелефонную станцию. Пулей влетел в комнату радиста и крикнул: — Физико-техническую лабораторию! — Сейчас! — сказал он и завертел ручку аппарата. — Товарища Герасимову? Сию минуту… Алло! Алло! Пожалуйста. — Я Герасимова. Кто со мной говорит? Артемьев? Если эфир не лжёт, в её голосе слышится радость. — Здравствуйте, я так рада вас слышать! Вы чуть не погибли? Я узнала об этом ещё до вашего прилёта. Нам сообщили из лунной ракеты… Но всё хорошо, что хорошо кончается. А я здесь веду очень интересные работы в лаборатории абсолютного холода. Она устроена на балконе теневой стороны нашей ракеты. Приходится работать в межпланетных костюмах. Это несколько неудобно. Но зато абсолютный холод, что называется, под рукой. Я уже сделала несколько интересных открытий в области сопротивления полупроводников при низких температурах… И она начала говорить о своих открытиях. Когда же она скажет о чернобородом и Палее? Самому как-то неудобно спрашивать. Она собиралась побывать на Кэце, но не ранее как через «земной» месяц. — А как ваши поиски? — не утерпел я. Но увы, в этот самый момент радист сказал. — Срочный вызов ракеты Кэц-восемь. Простите, я должен прервать ваш разговор. Я вышел из радиостанции расстроенный. Тоня обрадовалась мне, это очевидно. Значит, она всё-таки неравнодушна ко мне. Но говорила она больше о своих научных работах. И ни слова о Палее. И я не скоро увижу её… В коридоре меня остановил молодой человек. — Товарищ Артемьев, я вас ищу. Директор вас просит к себе. Пришлось отправиться к Пархоменко. Он очень подробно расспрашивал меня о нашем путешествии на Луну. А я рассказывал довольно бестолково. — Вижу, вы утомлены сегодня, — сказал директор. — Отдыхайте, а завтра принимайтесь за работу. Наш биолог товарищ Шлыков уже давно поджидает вас. Мне хотелось скорее остаться одному. Но я был голоден и отправился в столовую. Там мне пришлось рассказать кэцовцам о путешествии. Я прямо стал знаменитостью — один из первых людей, побывавших на Луне! Меня слушали с огромным вниманием, мне завидовали. В другое время всё это заняло бы меня, но сейчас я был огорчён тем, что не повидался с Тоней. Скомкав свой рассказ и отговорившись усталостью, я, наконец, добрался до своей комнаты. В моё отсутствие к стене привесили откидную кровать из тончайшей сетки. В матрацах не было нужды. Я улёгся на кровать и отдался своим думам… Так и уснул, перелетая мыслью с Луны на Васильевский остров, в свою лабораторию, от Тони к неведомому Палею… * * * — Товарищ Артемьев! Товарищ Артемьев!.. Я проснулся и вскочил. У дверей комнаты стоял молодой человек с бритой головой. — Простите, что я разбудил вас. Но, кажется, вам всё равно пора вставать. Мы с вами немного знакомы. Помните, в столовой? Аэролог Кистенко. Я вас расспрашивал о лунных мхах. Весть об этом уже дошла до города Кэца. Земные кэцовцы просят прислать образец. А я как раз посылаю в город Кэц аэрологическую ракету. — Пожалуйста, — ответил я, вынимая из сумки кусочек «войлока». — Отлично. Этот мох, кажется, тяжелее земного, но в общем весит немного. Вы удивляетесь, что я говорю о весе? Но ведь моя ракета полетит на Землю. Каждый день я отправляю в город Кэц по одной ракете. По пути на Землю она автоматически производит все аэрологические записи — состав атмосферы, интенсивность космических излучений, температуру, влажность и прочее на разных расстояниях от Земли. Примерно три четверти пути ракета управляется радиолучом Звезды Кэц, а затем её перехватывает радиолуч города Кэц. И она падает на автоматически раскрывающемся парашюте в строго определённой точке, на площадке в один квадратный метр. Недурно? В этой же ракете отправляется и почта… Вес ракеты рассчитан точно. Поэтому важен вес мха. Ещё раз благодарю вас. Он ушёл. Я посмотрел на часы. По «земному», ленинградскому, времени было уже утро. Я позавтракал и отправился на работу. Открыв дверь в кабинет биолога Андрея Павловича Шлыкова, я на минуту остановился. Уж очень этот кабинет не был похож на земные кабинеты «завов». Если Тюрина можно было сравнить с пауком, притаившимся со своей паутиной в тёмной узкой щели, то Шлыков походил на гусеницу в зелёном саду. Весь кабинет его был наполнен вьющимися растениями с очень мелкой листвой. Это была как бы зелёная пещера, освещённая яркими лучами солнца. В глубине её на плетёной кушетке полулежал Шлыков, полный, бронзово-загорелый мужчина средних лет. Он показался мне несколько вялым и как будто полусонным. У него были тяжёлые, словно набрякшие, веки. Когда я появился, сонные веки поднялись, и я увидел серые, очень живые умные глаза. Их живость не гармонировала с его медлительными движениями. Мы поздоровались. Шлыков стал расспрашивать меня о Луне. Образчик мха уже лежал возле него на длинном алюминиевом столике. — Я не вижу ничего удивительного в том, что вы нашли на Луне этот мох, — сказал он раздельно и тихо. — Споры бактерий, споры плесневых грибков, известных на Земле, могут переносить очень низкую температуру, до двухсот пятидесяти градусов ниже нуля, сохраняя жизнеспособность. Дыхание? Оно может быть и интрамолекулярным, причём даже кислород не обязателен, хотя бы и в связанном виде. Вспомните наших азотобактерий. Питание? Вспомните наших амёб. Они не имеют даже рта. Если они находят «съедобный» кусочек, то обволакивают его всем телом и ассимилируют. Вот с вашей «черепахой» дело несколько сложнее. Но я не отрицаю возможности существования и более сложных животных на Луне. Приспособляемость организмов почти беспредельна… Ну что же, начало положено. И скоро мы будем знать о прошлом органической жизни Луны не меньше, чем о прошлом нашей Земли. Шлыков остановился, записал что-то в книжке и продолжал: — Теперь о нашей работе. Наша первейшая задача на Звезде Кэц, — я говорю о нас, биологах, — состоит в том, чтобы максимально использовать растения для наших нужд. Что могут давать нам растения? Прежде всего пищу. Затем очищение воздуха и воды, и наконец, материал отбросов, который мы должны утилизировать до последней молекулы. Мы должны переделывать, изменять, усовершенствовать растения так, как нам нужно. Можем ли мы сделать это? Вполне. И гораздо легче, чем на Земле. Здесь нет ни заморозков, ни засухи, ни ожогов солнечными лучами, ни суховеев. Мы искусственно создаём любой климат для любого растения. Температура, влажность, состав почвы и воздуха, сила солнечного излучения — всё в наших руках. На Земле в оранжереях можно создать лишь относительное подобие того, что мы имеем на Звезде Кэц. У нас здесь есть короткие ультрафиолетовые лучи, которые никогда не достигают поверхности Земли, рассеиваясь в её атмосфере. Я говорю о космическом излучении. Наконец отсутствие тяжести. Вы, конечно, знаете, как действует земное притяжение на рост и развитие растений, как они реагируют на это притяжение… — Геотропизм, — сказал я. — Да, геотропизм. Корни чувствуют направление силы земного притяжения так же, как стрелка компаса север. И если корень отклоняется в сторону от этого направления, то лишь в «поисках» влаги, пищи. А как происходит деление клеток, рост, формирование растений при отсутствии силы тяжести? Здесь мы имеем лаборатории, в которых сила тяжести отсутствует совершенно. Поэтому мы ставим опыты, которые на Земле невозможны. Разрешив неясные ещё вопросы жизни растений, мы переносим наш опыт в условия земной весомости. Я хотел бы, чтобы вы начали свою работу с изучения геотропизма. В Большой оранжерее работает ассистент Крамер, в лаборатории вам будет помогать новая сотрудница Зорина. Шлыков замолчал. Я было повернулся к двери, но он жестом руки остановил меня. — Растения — это ещё не всё. У нас удивительно интересные работы над животными. Там работает Фалеев. Я им не очень доволен. Вначале он работал хорошо, а в последнее время словно его подменили. Если бы вы заинтересовались этим делом, я перевёл бы вас туда. Побывайте, во всяком случае, в этой лаборатории, посмотрите, что там делается. А сейчас отправляйтесь в Большую оранжерею. Крамер познакомит вас с нею. Тяжёлые веки опустились. Кивнув мне на прощанье головой, Шлыков углубился в свои записи. 16. У КРАМЕРА ПОРТИТСЯ ХАРАКТЕР Я вылетел в коридор. — Товарищ Артемьев! Вам письмо! — услышал я за собою голос. Молодая девушка-«почтальон» протянула мне конверт. Я схватил его с жадностью. Это было первое письмо, полученное мною на Звезде Кэц. Почтовая марка. Штемпель — Ленинград. У меня от волнения забилось сердце. — Письмо из Ленинграда, — сказала девушка. — Я никогда не была в этом городе. Скажите, хороший город? — Замечательный город! — с горячностью ответил я. — Это самый лучший город после Москвы. Но мне он правится даже больше, чем Москва. И я с увлечением начал рассказывать ей о чудесных новых кварталах Ленинграда, подступивших к Стрельне и Пулковским высотам, о его изумительных парках, о живописных каналах, придающих ему вид Венеции, о метрополитене, о ленинградском воздухе, совершенно очищенном от копоти фабричных труб и пыли, о стеклянных перекрытиях, защищающих пешехода от ветра на многочисленных мостах, о зимних садах для детей, о первоклассных музеях, о театрах, о библиотеках… — Даже климат его стал лучше, — говорил я. — Торфяные болота на сотни километров вокруг осушены, заболоченные реки и озёра приведены в культурный вид, кое-какие каналы в черте города засыпаны и превращены в аллеи или покрыты сплошными мостами-автострадами. Влажность воздуха значительно уменьшилась, а чистота его дала ленинградцам добавочный солнечный паёк. Теперь у нас всякому автомобилю и грузовику, въезжающим в черту города, колёса окатывают водой, чтобы они не заносили в город грязи и пыли. Да что говорить! Ленинград — это Ленинград! — Непременно побываю в Ленинграде, — сказала девушка и, кивнув головой, «упорхнула». Я распечатал письмо. Мой лаборант сообщал мне, что в лаборатории заканчивается ремонт. Устанавливается новое оборудование. Покончив с установкой новейшей аппаратуры, лаборант отправляется в Армению вместе с профессором Габелем, так как на моё скорое возвращение они потеряли надежду. Я был взволнован. Может быть, бросить всё и полететь на Землю? Появление Крамера изменило направление моих мыслей. А когда я увидел оранжерею, то сразу забыл обо всём. Сильное впечатление произвела она на меня. Но попал я туда не сразу. Крамер предложил мне надеть «водолазный» костюм, хотя и более облегчённого типа, чем для вылазок в межпланетное пространство. Костюм был снабжён радиотелефоном. — В оранжерее давление значительно ниже, чем здесь, — объяснил Крамер. — И в её атмосфере гораздо больше углекислоты. На Земле углекислота составляет всего одну трёхтысячную часть атмосферы, в оранжерее — три сотых, а в некоторых отделениях — ещё выше. Это уже вредно для человека. Но зато для растений!.. Растут, как в каменноугольном периоде! Крамер вдруг залился беспричинным продолжительным смехом, даже слишком продолжительным, как мне показалось. — В этих скафандрах, — сказал он, когда приступ смеха прошёл, — имеется радиотелефон, так что нам не надо будет прислонять головы друг к другу, чтобы разговаривать. Скоро таким радиотелефоном будут снабжены и межпланетные скафандры. Это очень удобно, не правда ли? Его сконструировала, кажется, ваша знакомая, которую вы привезли с Земли. Крамер подмигнул мне и снова захохотал. «Неизвестно, кто кого привёз, — подумал я. — И почему Крамер сегодня так дико хохочет?..» Мы пошли сквозь атмосферную камеру и не спеша направились по длинному коридору, соединяющему ракету с оранжереей. — У нас несколько оранжерей, — болтал Крамер без умолку. — Одна длинная, которую вы видели подлетая. Ха-ха-ха! Помните, как вы едва не улетели и я привязал вас, как собачку. Сейчас мы идём к новой, конической оранжерее. На ней, как и на ракете, существует вес, но очень незначительный. Всего тысячная доля земного. Лист, сорвавшийся с дерева на высоте метра от пола, падает целых двадцать секунд. Но этой силы тяжести вполне достаточно, чтобы все отбросы и пыль осаждались вниз и чтобы созревшие плоды падали на почву, а не витали в пространстве… Вы ещё не купались в «невесомой ванне»? Замечательно! «Пошёл купаться Веверлей…» — вдруг запел он и вновь разразился диким смехом. — У нас ведь есть ещё несколько опытных лабораторий, где сила тяжести совершенно отсутствует. Там и ванна… Ну вот мы и пришли. «Завеса сброшена…» — продекламировал он, открывая дверь. Сначала меня ослепил свет. Потом, приглядевшись, я увидел колоссальной величины тоннель, расширяющийся воронкой. Входная дверь находилась в узком основании воронки. На противоположном конце воронка замыкалась огромной стеклянной полусферой выпуклостью наружу. Сквозь стёкла лились потоки света. Сила его была необычайна. Словно тысячи прожекторов при киносъёмках слепили глаза. Стены тоннеля утопали в зелени всевозможных оттенков от ярко-изумрудного до почти чёрного. Этот зелёный ковёр пронизывали узкие мостки с лёгкими перилами из алюминия. Зрелище было изумительное. Но ещё больше удивился я, когда ближе познакомился с отдельными растениями. Я, биолог, ботаник, специально изучающий физиологию растений, оказывается, не имел ни малейшего представления от том, до какой степени растения могут быть податливым, «пластическим» материалом, как может измениться их внешний вид и внутренняя структура. Мне хотелось всё обстоятельно и спокойно осмотреть. Но над ухом назойливо жужжал Крамер. — Это всё Шлыков! Он гений. Скоро у него растения будут танцевать на задних ножках, как собачки, и петь по-соловьиному. Выдрессирует! «Зерновые хлеба, — говорит он, — используют одну шестидесятую долю солнечной энергии, а банан в сто раз больше. И дело не только в климате. Можно заставить все растения повысить использование энергии в сотни раз». — Он уже мне говорил об этом, — попробовала прекратить словоизлияния Крамера, но тот не унимался. — И Шлыков достиг этого. А результаты? Не угодно ли посмотреть на этот экземпляр? Что вы о нём скажете? Ха-ха-ха! Я стоял в молчаливом удивлении. Передо мною был куст ростом с человека; листья в ладонь, а красные сочные плоды величиною с большой арбуз напоминали землянику. Это и была чудовищная земляника. Кустик не стлался по земле, а тянулся вверх. На тонком стебле висели эти огромные ягоды. (Вот что значит отсутствие тяжести!) Одни из них были совершенно красные, другие ещё не созрели. — Каждый день мы снимаем десяток таких «ягодок» с одного этого куста, — тараторил Крамер. — Одни снимаем, другие дозревают. Лезут беспрерывно. Наши растения не знают даже того двухнедельного отдыха, который имеют на Земле тропические растения. Гони и гони! Вбирай лучи Солнца, отбросы и воду из почвы и превращай их в эти вкусные плоды. А Солнце здесь не заходит. Атмосфера оранжереи всегда прозрачна. Это одно. Второе — в здешней атмосфере уйма углекислоты, как во время каменноугольного периода. — Вы уже говорили мне про углекислоту. — Взгляните-ка на эти листья, — продолжал Крамер, нисколько не смутившись. — Они почти чёрные и поэтому поглощают чуть ли не целиком солнечную энергию, но перегревания растений не происходит. Только уменьшается испарение воды. Вы знаете, сколько энергии тратит растение на испарение? В тридцать пять-сорок раз больше, чем на полезную работу. А здесь эта энергия идёт в «мясо». Видите, листья толстые, мясистые. Некоторые из них совсем лишены устьиц. А плоды какие огромные! Зато вот этот экземпляр только и делает, что выделяет воду, — сказал он, — указывая на растение, с конца листьев которого капала вода. — Не растение, а Бахчисарайский фонтан. Видали «фонтан Слёз»? Капает и капает! Это наш естественный фильтр. А вот тоже интересное растение, — продолжал он, двигаясь по узкому мостику. — «Киоск фруктовой воды», так сказать, сокоточащая рана. Видите: разрез на стволе, трубочка, и из неё тоже капает. Попробуйте на язык. Вкусно? Сладко? Лимонад! Обратите внимание на почву — измельчение частиц идеальное. И полезных бактерий на каждую тысячу твёрдых частиц приходится не одна, а несколько десятков. Зато посмотрите на горох, бобы, фасоль. Как яблоки! А вот эти стеклянные отделения существуют для того, чтобы создать для некоторых растений особые условия; самый подходящий состав газовой среды, наилучшую температуру. Вредители отсутствуют. Сорняки отсутствуют. Светофильтры дают благоприятный состав лучей… Ира! Ира! Что ты делаешь, сумасшедшая? — вдруг испуганно закричал он, подпрыгнул и полетел по оранжерее. — Ира! Ира! — кричал он где-то за кустами, словно его резали на части. Что случилось с этим человеком? Ещё недавно он был спокойный, добродушный малый. А теперь у него страшно повышенная возбудимость. Я не мог понять, что так взбесило его. Я слышал шум, шипение и видел, как опавшие листья летели от широкого конца воронки к узкому. — Зачем ты пустила вентилятор с такой силой? Ураган хочешь устроить? — орал Крамер. — Поломать растения?.. Убавь силу, не то я тебя на Землю сброшу! Шум и движение листьев уменьшились. Откуда-то послышался пискливый голос: — Вчера ведь сам распорядился ставить вентилятор на двадцать шесть… — Это тебе приснилось! Я медленно продвигался к стеклянной полусфере, поминутно задерживаясь у особо интересных растений. На тончайших стволах ярким пламенем горели цветы мака. «Коробочки» его были величиною с голову грудного ребёнка. — Вот видишь? Вот видишь, как шатается и роняет семена мак! — кричал он. Семена эти были с горошину. Многометровый горох тянулся к середине «воронки». Корзинка подсолнуха в полметра диаметром почти не поднималась над почвой. Огурцы, морковь, картофель, земляника, малина, виноград, смородина, крыжовник, слива, рожь, пшеница, овёс, гречиха, свекловица, конопля… Я едва узнавал их: так были изменены их размеры и формы. Не раз я останавливался в полном недоумении: что же это такое?.. Земные карлики превращались в гигантов и, наоборот, земные древесные великаны превращались в карликов. В особых, несколько затемнённых местах росли грибы — чудовищные шампиньоны… А вот субтропики и тропики. Карликовые фиговые деревья с гигантскими плодами, чайные, кофейные, какаовые деревья, кокосовые пальмы величиною с зонтик, но с плодами, вдвойне превышающими земные размеры. В одном стеклянном ящике я увидел настоящий тропический лес карликовых размеров. Пальмы, бананы, папоротники, лианы… Не хватало только слонов величиною с крысу, чтобы вообразить себя Гулливером в стране лилипутов… Какими ничтожными казались мне все мои «земные» достижения! Как легко разрешаются здесь проблемы, над которыми я так много лет ломал себе голову. Здесь в продолжение всего года свежие фрукты и овощи, и заводы, которые их перерабатывают, могут работать круглый год без перебоя… А разве опыт Звезды Кэц нельзя перенести на Землю? Взять хотя бы Памир. На высоте Памира ультрафиолетовых лучей меньше, чем на Звезде Кэц, но гораздо больше, чем в местностях, лежащих на уровне моря. Плоскогорье Памира можно превратить в сплошную оранжерею. Все расходы окупятся. В оранжерее можно создать любую атмосферу, увеличить количество углекислоты… А безоблачное небо тропиков с их жарким климатом и изобилием солнечных лучей?.. Когда мы окончательно победим джунгли, миллионы людей найдут там кров и пищу. А земные пустыни? Мы уже успешно ведём там борьбу с песками, с безводьем. Но сколько ещё пустынь на Земле! И мы призовём на помощь Солнце, используя опыт Кэца. Солнце, выпившее воду, убившее своим зноем растения, возродит пустыни. Они станут сплошным зелёным садом… Нет, земному шару никогда не будет угрожать перенаселение! Человечество может смело смотреть в будущее!.. — Или у вас столбняк, Артемьев? — услышал я резкое восклицание Крамера. — Простите, замечтался, — ответил я, вздрогнув от неожиданности. Я оглянулся — оранжерея-конус ожила. По узким дорожкам летали молодые девушки с корзинками. Их яркие, разноцветные костюмы выделялись на зелёном фоне, как цветы. Девушки собирали плоды. Невидимая музыка сопровождала их работу. — Мифологическая картина, — расхохотался Крамер. — Звёздные девушки! Сказка наших дней! Скоро их заменят автоматами… Однако нам пора идти. Я ещё не показал вам лабораторию. Она находится вне Звезды Кэц. Там полная невесомость. Придётся переодеваться в межпланетные костюмы и перелетать довольно большое пространство. Вам пора научиться управлять портативной ракетой. Так и знайте: если вы улетите на этот раз, я не буду гоняться за вами! Но на этот раз я «стрелял» более умело и не отставал от Крамера. И всё же этот небесный перелёт доставил мне некоторое волнение. У меня начала стынуть правая нога. Я забеспокоился, нет ли повреждения в костюме, не просачивается ли мировой холод. Но оказалось, что нога находилась в тени. Я повернул ногу к свету, и она согрелась. Вот и лаборатория. Она имеет вид цилиндра. Внутри цилиндр разделён стеклянными перегородками. Из отсека в отсек приходится переходить через «изоляционные» камеры, потому что давление и состав воздуха в каждом отсеке различны. В одной стороне цилиндра во всю его длину — окна, на противоположной — растения. Некоторые из них посажены в стеклянные сосуды, чтобы можно было видеть развитие корней. Это меня удивляет: корни не любят света. Честь растений на грядках, другая — в горшках, которые расставлены на грядках, другая — в горшках, которые расставлены рядами в воздухе. И растут они необычайно: ветви и листья расходятся в виде лучей от горшка к окну. У одних корни развиваются «вверху», у других — «внизу». Но у большинства корни на затемнённой стороне. Отсутствие силы тяжести как бы уничтожило силу геотропизма, и здесь, по-видимому, «направление» роста даёт только гелиотропизм — сила, которая направляет растения к источнику света. — Оставь! Уйди! Говорю тебе, уйди! — слышу я чей-то женский голос и смех Крамера. Гляжу в конец лаборатории и вижу сквозь стёкла перегородок молодую девушку в лиловом костюме. Она витает где-то под «потолком», а Крамер, махая крыльями, подлетает к ней и толкает её. Девушка, отлетев в сторону, ударяется о «потолок», летит к противоположной стороне, стараясь при помощи таких же крыльев-вееров принять неподвижное положение. Ей, видимо, нужно стать лицом к тёмно-зелёному кусту. Но в мире невесомости не так-то легко принять нужное положение. Оставив веера, девушка снимает привязанный к поясу металлический диск и устанавливает его в пространстве ребром к себе, как тарелку, которую несут в руках. Потом она поворачивает диск, и он вертится в одну сторону, девушка — в обратную. Чтобы повернуться до вертикальной оси, девушке приходится ставить диск боком, ребром вверх. Теперь диск поворачивает её тело как на трапеции. Я приближаюсь к Крамеру и девушке. Мне кажется, я где-то видел её. Да, так и есть, она живёт в комнате Тони! Значит, мне с ней придётся работать. Я смотрю на неё сбоку и вверх, она и Крамер смеются, видя мои нелепые движения. Я чувствую себя рыбой, вытянутой из воды. Но девушка управляется с диском и крыльями не лучше меня. Один Крамер плавает, именно плавает, как рыба в воде. Он продолжает вертеться вокруг девушки, ставя её то вверх, то вниз головой по отношению к себе. Она и сердится и смеётся. Потом Крамер, взглянув на меня, говорит: — Знакомьтесь, Зорина! — Мы уже встречались, — отвечает Зорина и кивает мне головой. — Ага, знакомы? Тем лучше, — почему-то сердито говорит Крамер. — Ну, идёмте, Артемьев. Ванна рядом. Перед работой и после работы мы здесь принимаем ванну. Узкими переходами мы пробираемся в новый цилиндр — «предбанник» — диаметром около четырёх метров и почти такой же длины. Там мы раздеваемся, пролезаем в круглое отверстие и попадаем в «ванну». Это цилиндр такого же диаметра, но значительно длиннее. Гладкие алюминиевые стенки, боковое освещение — и ни капли воды. Я останавливаюсь на самой середине цилиндра и никак, без диска и крыльев, не могу добраться до стенок. Вишу в пустоте. Крамер возится у входа. Но вот он повернул ручку, что-то зашумело, и из крана, находящегося в круглой плоской стенке, замыкающей цилиндр, показалась вода. Струя под напором ударила в меня и разбилась на капли и шары. Я отлетел в сторону. Водяные шары, летая вокруг меня, сталкивались, всё увеличиваясь в размерах. В тот же самый момент цилиндр начал вращаться на продольной оси всё быстрее и быстрее. Получилась центробежная сила. Капли и шары начали оседать на стенках. И скоро стенки цилиндра были покрыты метровым слоем воды. Вода была всюду — справа, слева, стояла сводом над головой. Только центральная часть цилиндра, по его большой оси, оставалась пустой. Я почувствовал, как меня начинает «притягивать» ближайшая стенка. Через несколько минут я погрузился в воду. А ещё через несколько секунд стоял «на дне». Крамер оказался на противоположной стенке цилиндра, головой ко мне. Но оба мы чувствовали себя вполне устойчиво: ходили по дну, плавали, ныряли. Эта необычайная ванна мне очень понравилась. Тяжесть тела была небольшая, и держаться на воде было очень легко. Крамер поплыл к входному отверстию и повернул медную ручку. Вода начала быстро убегать в небольшие дырочки, движение цилиндра замедлилось. Когда он остановился совершенно, в ванне уже не было воды, а наши тела вновь стали невесомыми. В раздевальне я неловким движением выпустил из рук костюм и долго не мог поймать его. В этом мире невесомости вещи ведут себя очень коварно. Маленький толчок — и они убегают, начинают метаться из угла в угол, от стенки к стенке — поймай их! Крамер из этого сделал игру: он бросал вещи «дуплетом в угол» и ловил их после того, как они прилетали обратно, иногда рикошетируя по нескольку раз. — Как вам нравится Зорина? Право, хороша? — неожиданно спросил он меня. При этом лицо его стало злым и мрачным. — Вы смотрите! — угрожающе произнёс он. Уж не приревновал ли он Зорину ко мне? Вот чудак! — Ну, теперь я вас провожу в зоологическую лабораторию, — сказал Крамер, подозрительно посмотрев на меня. — Мы можем пройти туда «тоннелем». Я доведу вас и оставлю. Действительно, он покинул меня у самой двери лаборатории и на прощанье многозначительно повторил: — Так смотрите же! — На что смотреть? — не утерпел я. Лицо его вдруг перекосилось. — Вы не будете, так я буду смотреть в оба! — процедил он сквозь зубы и удалился. Что за дикий, нелепый человек! Я уже взялся за ручку двери, как Крамер вернулся. Держась кончиком ноги за ремешок в стене, «стоя» передо мной под углом в шестьдесят градусов, он сказал: — И вот ещё что. Я вам не верю! Зачем вы прилетели сюда? Уж не за тем ли, чтобы познакомиться с работами Шлыкова и, улетев обратно на Землю, выдать там эти работы за свои? Шлыков — гений! И я не позволю никому… — Послушайте, Крамер! — возмутился я. — Или вы больны, или должны отвечать за свои поступки. Вы оскорбляете меня без всякого основания. Подумайте сами, какую чепуху вы несёте! Кто из нас теперь способен выдавать чужие труды за свои? И к чему? В какое время и где мы живём? — Так помните же! — прервал он меня, и, сделав огромный прыжок, скрылся в тоннеле. Я был озадачен. В чём дело? Машинально открыв дверь, я вошёл в лабораторию. 17. ЗООЛАБОРАТОРИЯ В ту же секунду я увидел перевёрнутое вниз лицо человека с широко открытыми, недоуменными глазами и выдающейся челюстью. — Ну что вы прикажете делать? — воскликнул человек, словно читая мои мысли. Я был совершенно сбит с толку. Час от часу не легче! До сих пор я встречал на Кэце нормальных, здоровых, жизнерадостных людей, а тут сразу два каких-то психопата! — В чём дело, товарищ? — спросил я. — Я не знаю, как мне поступить с козликом, собственно-с его ножками. Два раза уже переделывали стойло, а ноги у козлика всё растут. Не вмещаются, гнутся ножки, крючатся. Прямо хоть отрезай их!.. Вы Артемьев? А я Фалеев. Хорошо, что вы тоже биолог. Подумаем вместе. Зоологическая лаборатория самая беспокойная. Всякие рогатые, четвероногие проблемы одолели. Шлыков даёт всё новые и новые задания. А как их выполнить, когда результаты опытов бывают совершенно неожиданные? Отсутствие силы тяжести — это раз, действие космических лучей — два. Благодаря действию этих лучей получаются такие мутационные скачки, что руками разводишь! Да вы взгляните сами. Фалеев довольно ловко перевернулся в воздухе и, подгребая воздух широкими ладонями, поплыл по лаборатории. Я, как умел, полетел за ним. Животными здесь совсем не пахло: видимо, уборка и вентиляция помещения поставлены идеально. Стойла представляли собой простые перегородки из сеток. Возле одного стойла я увидел огромную свинью, которая напоминала шар, вернее — гигантское яйцо. Вместе с тем ноги у свиньи были длиннейшие и тонкие, как макаронины. Мягкие копытца походили на два пальца, сложенные клешнёй. Если бы такую свинью внезапно перенесли на Землю, она расплющилась бы там в блин, раздавленная собственной тяжестью, как выброшенный из воды кит. Козлик ещё больше поразил меня. Морда его была чрезвычайно вытянута, рога — длинные и кривые, как турецкие ятаганы, ноги тонкие, полутораметровой длины и оканчивались двумя хилыми придатками, расставленными под углом в тридцать градусов, как птичьи пальцы. Ростом этот «козлик» был с большого барана, но на нём совершенно не было шерсти. — Как голая африканская собака, — сказал Фалеев. — Это «мясной» козлик. А дальше вы увидите козла — производителя шерсти. Он совсем мал ростом, но зато его шерсть отросла на метр. И какая волна! Живая фабрика шерсти! — Но ваш шерстяной козлик помещается, конечно, не в такой температуре? — спросил я. — Само собой разумеется. Его мы держим в холоде, но хорошо питаем. С шерстью — это ещё простое дело. Шлыков задаёт задачи посложнее. Вот нам нужны струны для музыкальных инструментов и лаун-теннисных ракеток. Извольте вывести породу баранов с длиннейшими кишками. Шлыков не признаёт трудностей. Он говорит, что нет ничего невозможного. А указания даёт самые краткие. «Если, — говорит, — надо удлинять кишки, пробуйте разную пищу, меняйте корм». Корм кормом, а у барана вместо удлинения кишок вдруг разрастается желудок. Здесь действуют какие-то новые факторы… Вот с ногами козлика не знаю, что делать. Неужто опять перестраивать хлев? Тут прямо сказка про горох получается: прорубили пол, прорубили потолок, прорубили крышу, а он всё растёт. Только крыши прорубать мы не можем. — А вы и крыши не рубите и ничего не перестраивайте, — сказал я. — Есть предположение, что космические лучи играли огромную роль в эволюции животных на Земле. Необычайно быстрые мутации, о которых вы говорите, подтверждают эту гипотезу. По-видимому, здесь происходит «скачкообразное» приспособление организмов к изменившимся условиям среды. Силы тяжести нет — тела не стоят, не имеют твёрдой опоры. Животные витают в воздухе. Они стремятся выйти из этого положения. Им становятся необходимы длинные конечности… — Ну да! — перебил меня Фалеев. — Первые собаки здесь скулили неимоверно. Они часами махали лапами, как белки в колесе, чтобы дотянуться до стенки или до кусочка мяса в прищепке. И, конечно, не сдвигались с места. — Вот-вот, поэтому ноги и растут. А вы не увеличивайте размеров помещения. Если ноги станут такими длинными, что будут доставать до любой стены, я думаю, их рост приостановится. Или же сделайте такую решётку, за которую животные могли бы хвататься. Замените эту мелкую сетку другою, с более крупными ячеями, или же сделайте загородку из прутьев. Тогда у животных будут развиваться хватательные органы. Ваши козлы и бараны станут «четверорукими», как обезьяны, приспособятся к хватательным движениям. Будут лазить по клетке. Одной-двумя конечностями держаться, а свободными доставать, что им надо. — А ведь верно! — воскликнул Фалеев. — С вами у нас дело скорее пойдёт. А то я как-то в последнее время совсем растерялся, прямо отупел… Знаете, — сказал он испуганно-приглушённым голосом, — тут недолго и с ума сойти, когда на твоих глазах кошмарные чудовища рождаются… А только куда нам лучше направить приспособляемость? Может быть, прямо на то, чтобы сразу делать животных летучими? По здешним условиям это практичнее всего. Козлы летучие! Горюшко! — Он плаксиво рассмеялся. — Но про четвероруких вы тоже неплохо придумали. У одной моей кошки отрос такой хвост, что она им, как обезьяна, орудует. Где лапами не достанет, там хвост в дело пускает. Ухватится кончиком, а лапами подтягивается, как на канате. Опять же, во время прыжков она рулит хвостом, как белка-летяга. И у неё как будто между лапами перепонки образовались. Совсем летягой скоро станет. А собака Джипси? Жутко, право… Да вот я сейчас… Джипси! Джипси… Откуда-то донёсся собачий лай. И вдруг я увидел летящее к нам чудовище. Оно махало ногами, как собака во время самого быстрого бега, но приближалось медленно. Между тонкими его пальцами были видны небольшие перепонки. Эти перепонки помогали толкать тело вперёд, отбрасывая воздух. Собака была немного крупнее бульдога, тело её покрывала редкая шерсть каштанового цвета, хвост был длинный и пушистый, морда совершенно безволосая, короткая, почти плоская нижняя челюсть была недоразвита. Это было что-то среднее между собачьей мордой, обезьяньей и лицом человека. Действительно, жуткий вид! Собака подлетела совсем близко и посмотрела мне прямо в глаза. Я невольно вздрогнул: у Джипси были большие, совсем человечьи грустные карие глаза, полные мысли… Джипси махнул хвостом, повернул своё тело и ухватился концами пальцев без когтей за край перегородки. Потом перевёл глаза с меня на Фалеева. В глазах был вопрос. Фалеев вдруг смутился, словно имел дело не с собакой, а с человеком, который ему мало знаком. Эти человеческие глаза на собачьем «лице» были страшны. Я сам почувствовал смущение. — Вот познакомься, Джипси, — сказал Фалеев, смотря куда-то мимо внимательных глаз собаки. — Наш новый товарищ — Артемьев. Я полагал, что Фалеев обращается к собаке с такой речью в шутку, как многие любители собак. И я уже сделал движение рукою, чтобы погладить Джипси по его лысой голове. Каково же было моё изумление, когда собака кивнула мне головой и протянула лапу! Я был так поражён, что моя протянутая рука застыла на мгновенье в воздухе. И вместо того чтобы погладить Джипси, как простую собаку, я, пересилив себя, вежливо пожал её тёплую безволосую лапу, хотя рукопожатия на Кэце и были отменены. — Щенята Дианы накормлены? — спросил Фалеев. Собака отрицательно покачала головой. — Почему? Соски с молоком не принесены? Джипси утвердительно кивнул. — Ну, тогда лети, Джипси, нажми седьмую кнопку. Вызови Олю и поторопи её. Собака, окинув меня испытующим взором, полетела в обратный путь. Я почувствовал, что моё сердце учащённо забилось. — Видели? — тихо спросил Фалеев. — Всё понимает. Только отвечать не может. Речевого аппарата не приобрела, Приходится по вопросно-ответной системе изъясняться. Зато в развитии мозга произошёл колоссальный скачок. Право, жутко с такой собакой! Я стараюсь с нею ладить. Меня она как будто любит, а Крамера почему-то невзлюбила. Увидит — сердито посмотрит и улетает от него. Она сама, видно, страдает от того, что говорить не может. Тут уж мне приходится её собачий язык изучать. В глубине лаборатории послышался отрывистый лай. — Вот видите, этак она призывает меня. Что-то там не ладится! Летим к ней! К лаю Джипси присоединился визг щенка. Мы быстро понеслись по лаборатории. Щенок с перепончатыми лапами просунул один палец в сетку и не мог его вытащить. Он отчаянно визжал, смотря на нас взглядом ребёнка. Джипси суетился возле, безуспешно пытаясь своими длинными пальцами вынуть застрявшую лапу щенка. Мы пришли на помощь и общими усилиями освободили палец. Я решил «поговорить» с Джипси. — Джипси! — Как трудно выдержать взгляд этих глаз! — Ты не умеешь говорить? Хочешь, я буду учить тебя? Джипси быстро закивал головою, и мне показалось, что в глазах его сверкнула радость. Собака подлетела ко мне и лизнула мою руку. — Это значит, что он очень доволен. Я вижу, вы будете с ним друзьями, — сказал Фалеев. — Ну, так как же, товарищ Артемьев, где вы намерены работать? В лаборатории физиологии растений или здесь? — Пусть решит Шлыков, — сказал я. — А пока мне придётся поработать в оранжерее. До свиданья, товарищ Фалеев! До свиданья, Джипси!.. Остаток дня я провёл в оранжерее. Крамер находился в мрачном настроении и со мною не разговаривал. Он молча возился возле кустов клубники. Когда Зорина подлетала ко мне с каким-нибудь вопросом, Крамер угрюмо следил за нею и за каждым моим движением. Тяжело работать в такой обстановке! Я решил просить Шлыкова перевести меня в лабораторию физиологии животных. Когда я сообщил свою просьбу Шлыкову, он очень обрадовался. — Я решил значительно увеличить штат зоолаборатории, — сказал он. — В оранжерею я направлю новых работников, которые сегодня прибывают с Земли. А вы отправляйтесь к Фалееву. Не понимаю, что с ним стало? С каждым днём он становится всё более бестолковым и рассеянным. С ним происходит что-то неладное. — На мой взгляд, не только с ним одним, — заметил я. — А с кем ещё? — спросил Шлыков, приподнимаясь на своей кушетке. — С Крамером. Это был первый человек, с которым я познакомился на Кэце. Тогда он был совершенно иным. Теперь же я не узнаю его. Он стал раздражителен, подозрителен, неуравновешен. Мне кажется, его психика не в порядке, — сказал я. — Не знаю… Я редко вижу его. Но если вы это находите, надо будет показать его Мёллер. К Фалееву я перевожу и новую сотрудницу — Зорину. — Зорину? — воскликнул я. — А почему бы и нет? Вы имеете что-нибудь против неё? — Против неё нет, ничего не имею, — ответил я. — Но, мне кажется, Крамер почувствовал недоброжелательство ко мне именно из-за этой девушки. И если она будет работать в одной лаборатории со мной… — Ах, вот в чём дело! — рассмеялся Шлыков. — На Звезде Кэц родилась ревность. Тогда понятно, почему Крамер вдруг стал неуравновешенным. Но на это не стоит обращать внимания. Что мне оставалось делать? И я рассказал Шлыкову, что дело здесь не только в Зориной, что Крамер подозревает меня в намерении похитить и присвоить открытия самого Шлыкова, и при этом он беспричинно хохочет… Но Шлыков сказал, что всё это проистекает из одного — ревности Крамера. Я решил подождать и посмотреть, как будет вести себя Крамер дальше. 18. НОВЫЙ ДРУГ Началась трудовая жизнь. Я с увлечением работал в лаборатории. Вечерами и в выходные дни мы развлекались в клубе, в общественном саду, в кинотеатре, в гимнастическом зале. Молодёжь устраивала «шарады». Делали «верблюда» из трёх человек, покрытых скатертью. Зорина вскакивала на верблюда и, погоняя, неслась по коридору. Словом, забавлялись, как дети. «Старики» не отставали от «молодёжи». Один Крамер вёл себя по-прежнему странно. Он то хохотал как сумасшедший, то вдруг погружался в глубокую задумчивость. Нет, это не только ревность. Меня он оставил в покое, но продолжал следить за каждым моим шагом. Я познакомился со многими кэцовцами и даже приобрёл друзей. Я всё больше входил во вкус «небесного» житья-бытья и тосковал только о Тоне. Изредка я говорил с нею по телефону. Она сообщала мне, что чернобородый всё ещё витает где-то между Марсом и Юпитером, в кольце астероидов, но скоро прилетит на Кэц и что она сделала какое-то очередное «поразительное открытие». Мои новые друзья познакомили меня с небесной колонией. Молодой инженер Карибаев приглашал посетить завод, на котором он работал. — Замечательное сооружение, — говорил он с небольшим акцентом. — Целая планетка. Шар. Большой шар! Только мы живём не на поверхности, а внутри шара. В диаметре он в два километра. Шар медленно вращается. От вращения получается сила тяжести — одна сотая земной. Слабая тяжесть помогла нам поставить самые сложные производства. У нас законы рычага, жидких тел и газов не осложняются весом. Звуки и вообще разные колебания распространяются, как на Земле. Барометр, правда, не работает, но он нам и не нужен. Часы, весы — пружинные. Массу можно определить и на центробежной машине. Магнитные, электрические и другие силы действуют яснее, чем на Земле. Для процессов штамповочных машин сила тяжести не нужна. Топок с жидким и твёрдым горючим мы избегаем. Для выработки электрической энергии мы используем Солнце при помощи самых разнообразных машин. Представьте себе два цилиндра. Один цилиндр в тени, другой освещён Солнцем. Солнечная теплота превращает заключённую в цилиндре жидкость в пар. Пар бежит по трубе и вращает турбину. Затем пар попадает в холодный цилиндр, который стоит в тени, и охлаждается. Когда вся жидкость из горячего цилиндра переходит в виде пара в холодный, цилиндры автоматически меняются местами. Тот, который служил холодильником, становится паровым котлом, и наоборот. Разница температур между освещённой Солнцем стороной и теневой огромная. Машина работает автоматически и безотказно. Это почти «вечный двигатель», если не считать износа трущихся частей. Другая солнечная установка имеет вид большого шара с маленьким отверстием. Шар внутри чёрный. Сквозь маленькое отверстие в шар попадает собранный зеркалом луч Солнца и нагревает внутреннюю поверхность шара. Это тепло мы можем применять и для двигателя и для своих металлургических работ. Мы легко получаем шесть тысяч градусов тепла, то есть столько же, как на поверхности Солнца. Вы видели, когда летали на Луну, наш шар-завод? — Видел, — ответил я. — Он похож на маленькую планетку. — А позади шара заметили огромный квадрат, который закрывает часть звёздного неба? — Не обратил внимания. — Возможно, что вы пролетели с другой стороны и «квадрат» стоял ребром к вам. Когда он освещён Солнцем, то далеко виден, как необычайная «квадратная луна». Это фотоэлемент. Тончайший медный лист в десять тысяч квадратных метров, покрытый окисью меди. От него идут невидимые издали тонкие провода. Над ним помещается ещё более грандиозное сооружение, похожее на радиатор парового отопления. Термоэлектрическая установка. Металлические трубки из разного металла, спаянные посредине. При нагревании Солнцем места спая получается электрический ток. Словом, мы имеем энергию в неограниченном количестве. Специальные металлообрабатывающие машины нетрудно было создать. Ковка, конечно, не может быть у нас применена. Молотки ничего не весят. Но ковку прекрасно можно заменить штамповкой, прессами. И поэтому на наших фабриках и заводах полное отсутствие дыма, копоти, грязи. Чистота, тишина, отличный воздух. Передвижение огромных тяжестей даётся легко. Наши ловцы метеоров собрали тысячи тонн железа, меди, свинца, олова, иридия, платины, хрома, вольфрама, которые «висят» за шаром «на дворе». Нужную нам глыбу мы притягиваем на завод тончайшими проволоками. Так просто устроен наш «внутризаводской транспорт». Иногда мы пользуемся и небольшими ракетами, «безвоздушными ракетокарами», заменяющими электрокары. Преимущественно мы применяем электросварку, но и иногда непосредственную «солнцесварку». Если вы хоть немного интересуетесь техникой, непременно побывайте на нашем заводе… Кстати, где вы были сегодня в двенадцать часов утра по нашему счёту времени? — Кажется, в оранжерее или в лаборатории. — Тревогу слышали? — Нет. — Ну, значит, в это время вы были в лаборатории, отдалённой от Кэца. Иначе не могли бы не слышать. Сирена гудела и завывала как бешеная. Я в это время был у Пархоменко. Посмотрели бы вы, какая суета поднялась на Звезде! — Чем же была вызвана тревога? — Редчайшим случаем, первым в летописи Звезды. Маленький метеор, быть может, величиною немного более песчинки, пронизал насквозь нашу Звезду, пробив по пути листья растений и плечо одной нашей сотрудницы. Метеор был ничтожно мал. Об этом можно судить по тому, что образованная им в оболочке Кэц скважина сама собой запаялась, вначале расплавившись от удара. Но Горева, сквозь комбинезон и плечо которой прошёл небесный гость, говорила, что видела вспышку и слышала треск, как от молнии. Сейчас же была объявлена тревога. Ведь метеор мог пробить большое отверстие в оболочке. Газ начал бы выходить, и мировой холод проник бы в ракету. Вот поэтому наша ракета разделена на глухие отсеки. Двери моментально герметически закрываются, и утечки атмосферы из других отделений ракеты не происходит. В отделение, где случается авария, направляются рабочие в скафандрах. Горева успела выскочить из своей комнаты прежде, чем двери автоматически захлопнулись. На всякий случай у нас, впрочем, имеются ключи. Они дают возможность открыть дверь и выбежать, если она автоматически уже закрылась. Несмотря на переполох, всё шло в общем очень дисциплинированно и чётко. Мёллер осмотрела ранку Горевой и заявила, что никогда не приходилось ей видеть столь «стерильной» раны. Впрочем, едва ли можно назвать раной отверстие немногим больше булавочного укола. Эта «сквозная рана» не потребовала даже перевязки. Однако я заболтался, — сказал инженер, взглянув на ручные часы. — Так я вас жду! Я обещал, что побываю на заводе непременно. Но обещанию этому не суждено было осуществиться. Иные события отвлекли меня. Я почти переселился в зоолабораторию, часто даже не являлся обедать в Кэц переодевания в «водолазный» костюм, атмосферные камеры — всё это отнимало немало времени, а я дорожил каждой минутой. Ведь одна минута в этой лаборатории давала больше, чем многие часы на Земле; так быстро протекали здесь при опытах различные биологические процессы. Мутация мух-дрозофил происходила буквально на моих глазах. Я поражался разнообразию всё новых и новых разновидностей. Я весь был поглощён исследованием законов, которые управляют всеми этими изменениями. Понять их — значит, найти новое могучее орудие произвольного управления развитием и ростом животных. Я изучал ядра клеток и находящиеся в них хромосомы — носители наследственных признаков, — изучал хромосомные наборы или комплекты. Я уже мог безошибочно получать у дрозофил потомство «заказанного» пола и роста. Какие перспективы развития земного животноводства! Правда, там нет космических лучей такой интенсивности, какая существует здесь. Но на Земле уже открыли способы искусственного получения космических лучей. Там это ещё слишком дорогое удовольствие, но опыты можно производить здесь, а результаты сообщать на Землю. И на Земле в особых камерах станут подвергать искусственному космическому облучению животных, для того чтобы наверняка получать желаемый результат. В стаде мы сможем получать столько коров и столько быков, сколько нам нужно, а не сколько желает природа. Мы по заказу сможем получать животных-гигантов. Слоноподобная корова каждый день даёт десятки вёдер молока. Разве это не заманчивая задача? За работой я не забывал Джипси. Он решительно привязался ко мне и не отлетал ни на шаг. С ним было не скучно. Правда, не легко было привыкнуть к его внешности и небывалой натуре. Но я привык, и впечатление его уродства сгладилось. Даже глаза самого Джипси повеселели. Ведь люди не всегда вежливы со своими четвероногими друзьями. Особенно этот Крамер. «Ну ты, лысый баран! — грубо приветствовал он Джипси, встречаясь с ним. — Не подходи!» — и грозил кулаком. Понятно, что Джипси терпеть его не мог. Обучение Джипси «говорить» сводилось к созданию «условного языка». Мне приходилось запоминать те звуки, которые издавал Джипси по тому или иному поводу. Звуки эти мало походили на членораздельную речь, но всё же они отличались друг от друга. Джипси сам стал помогать мне, обращая внимание на интонацию, силу тона, паузы. Так, постепенно мы начали довольно свободно изъясняться друг с другом. Неудобство было только в том, что Джипси всё же оставался «иностранцем», которого мог понять один я. Тем больше он ценил и любил меня. Он часто лизал мне руки — это собачье выражение ласки у него осталось. Да и как иначе он мог проявить свои нежные чувства? Забавно было смотреть на Джипси, когда он с величайшей заботливостью и терпением обучал молодых щенят двигаться, «летать» в невесомом пространстве. Жаль, что эти картины не были засняты на киноплёнку! Глядя на него, я думал: как плохо мы ещё используем животных для служения человеку! Джипси с его перепончатыми лапами мало приспособлен для движения по Земле. Его мышцы и скелет, вероятно; ослаблены. Но ничего нет проще создать здесь тип высокоразвитой собаки, годной для земных условий. Нужно только выращивать этих собак при искусственной тяжести. Развитие же их мозга при влиянии интенсивнейших космических лучей идёт здесь гораздо быстрее, чем на Земле. Я заметил у Джипси необычайно тонкий нюх и слух. Он мог бы быть не только прекрасным сторожем, который при случае может зажечь сигнальные огни, позвонить в звонок, вызвать лаем по телефону, но и своего рода живым реактивом на производстве. Он чувствует малейшие изменения запаха, температуры, звука, цвета и тотчас может подать сигнал. Это, конечно, идеально делают и наши автоматы. Но Джипси не автомат, и он может больше: не только «отмечать», но и изменять направление работы при помощи тех же автоматов. Он очень любил, когда я посылал его с разными поручениями, и исполнял их почти всегда безошибочно. Если он не понимал меня, то мотал головой. «Да» и «нет» он уже передавал звуками «вва», «ввэ». Его преданность была безгранична. Однажды в нашу лабораторию прилетел служащий, недавно прибывший с Земли, и неумело замахал предо мною веерами. Джипси вообразил, что новый человек хотел ударить меня, он буквально налетел на него и отбросил далеко в сторону. Несчастный едва не умер от страха, увидев такое кошмарное чудовище. Мне будет нелегко расстаться с Джипси, а взять его на Землю невозможно. Там он чувствовал бы себя отвратительно. Словом, я был очень доволен Джипси. Зато Фалеев приводил меня всё в большее недоумение. Этот человек поразительно изменялся у меня на глазах. Он становился всё бестолковее. Иногда, не понимая простых вещей, он долго «висел» передо мною. Работа у него совсем не ладилась. Он всё забывал, делал массу ошибок. Даже внешне он как-то опустился, оброс бородой, редко менял костюм, в ванну мне приходилось тащить его чуть не насильно. Самое же удивительное, — он начал изменяться физически. Я долго не верил своим глазам, но в конце концов убедился, что он становится всё выше, длиннее… Лицо его тоже удлинялось. Нижняя челюсть выдавалась всё больше. Пальцы на ногах и руках вытягивались, хрящи и кости утолщались. Словом, с ним происходило то, что происходит с человеком, заболевшим акромегалией. Однажды я подвёл его к зеркалу, в которое он, вероятно, не заглядывал уже месяц, и сказал: — Посмотрите, на кого вы стали похожи! Он долго смотрел в зеркало, потом спросил: — Кто это? Совсем не в себе человек! — Разумеется, вы. — Не узнаю, — сказал Фалеев. — Неужели это я? Страшнее Джипси. — Он сказал это совершенно равнодушным тоном и, отойдя от зеркала, тотчас заговорил о другом. Нет, этого человека надо лечить, и лечить немедленно. Я решил в тот же день слетать на Кэц и обо всём сообщить Мёллер. Но в этот день произошло ещё одно событие, которое заставило меня сделать доклад Мёллер уже не об одном больном, а о двух. 19. СТРАННОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ Наши пружинные часы (часы с маятником не работают в мире невесомости) показывали уже около шести вечера. Фалеев улетел на Звезду Кэц, Зорина ещё оставалась в зоолаборатории. Эта девушка увлекалась работой не меньше меня и часто засиживалась здесь до ужина. Всегда весёлая, жизнерадостная, радушная, она была не только прекрасным работником, но и отличным товарищем. Она часто обращалась ко мне с различными научными вопросами, и я охотно давал разъяснения. Так было и на этот раз. Вера Зорина изучала влияние холода на рост шерсти. Подопытное животное находилось в особой камере с довольно низкой температурой, и работать там приходилось в тёплом костюме. Эта камера помещалась в конце нашей трубообразной лаборатории. Я сидел один у стеклянного ящика, рассматривая чудовищную дрозофилу величиною с голубя. Несмотря на такой рост, крылья у мухи были не больше пчелиных. Так как эти крылья почти не помогали ей во время полёта, то она предпочитала быстро лазить по стенкам своего стеклянного домика. Но эта гигантская муха уже не была бесполым существом. Дрозофила была самка — по моему заказу. Размышляя о последствиях своего успеха, я не сразу заметил, как ко мне полетел Джипси и начал изъясняться на своём собачьем языке. Потом я понял: меня просит к себе Зорина. Я поднялся, Джипси полетел вперёд, махая своими перепончатыми лапами, я за ним. Долетев до конца лаборатории, я надел тёплый костюм и «вошёл» в камеру. Под потолком «парил» баран. У него была такая длинная шерсть, что ног совершенно не было видно. Я пощупал мягкое шелковистое руно. Поистине золотое руно! Шерсть окружала барана, как облако. — Недурно! — сказал я. — Вы делаете успехи. — И представьте, — обрадовалась Зорина, — совсем недавно я стригла барана. Вот шерсть опять отросла и даже длиннее прежнего. Но она стала несколько жёстче. Это озаботило меня. — Что вы, шёлк не может быть мягче, — возразил я. — Но паутина тоньше шёлка, — в свою очередь, возразила Зорина. — Вот попробуйте снятое руно. — И она подала мне клок белоснежной шерсти, лёгкой, как газ. Зорина права: снятая шерсть была тоньше. — Неужели после стрижки шерсть становится грубее? — спросила меня девушка. Я не мог ответить сразу. — Холодно здесь, — заметил я. — Выйдемте отсюда и побеседуем. Мы перешли из камеры в лабораторию, сняли шубы и, «повесив их на воздух» рядом с собой, начали разговор. В окно заглядывало синее Солнце. Где-то внизу висел гигантский месяц Земли. Брильянтовой россыпью светился Млечный Путь. Белели пятнышки туманности. Знакомая, уже привычная картина… Зорина слушала меня, зацепившись пальцем ноги за ремешок в «потолке». Я, обняв Джипси за голову, примостился возле самого окна. Вдруг Джипси тревожно проворчал: «Кгмррр…» В этот же момент я услышал голос Крамера: — Небесная идиллия! Дуэт на Звезде! Я переглянулся с Зориной. Её брови нахмурились. Джипси снова заворчал, но я успокоил его. Крамер, махая веером правой руки, делал медленные круги в воздухе, приближаясь к нам. — Мне надо поговорить с Верой! — сказал он, остановившись и глядя на меня в упор. — Я вам мешаю? — спросил я. — Надо самому быть догадливым, — злобно ответил Крамер. — С вами у меня будет разговор попозже. Я резко оттолкнулся ногой от стенки и полетел в противоположный конец лаборатории. — Куда же вы, Артемьев? — услышал я за собой голос Зориной. Оглянувшись на полдороге, я увидел, что Джипси колеблется — лететь ли за мной, или оставаться с девушкой, которую он любил не меньше меня. — Идём, Джипси! — крикнул я. Но Джипси, в первый раз за всё время, не исполнил моего приказания. Он ответил мне, что останется с Зориной и будет охранять её. Этот ответ Крамер, конечно, не понял. Для него «слова» Джипси были набором ворчанья, лая и чавканья челюстями. Тем лучше! Я полетел к камере дрозофил и остановился, прислушиваясь к тому, что делается в другом конце лаборатории. Странный вид Крамера и поведение собаки, почувствовавшей опасность, настроили меня тревожно. Но всё было тихо. Джипси не ворчал, не лаял. И голоса Крамера не было слышно. Наверное, он говорил очень тихо. Атмосфера в нашей лаборатории не так плотна, как на Земле, и потому звуки приглушены. Прошло минуты две в напряжённом ожидании. И вдруг до меня долетел неистовый призывный лай Джипси. Потом он умолк, и только слышалось глухое ворчанье. Я рванулся и полетел обратно, хватаясь на лету за выступы перегородок и этим нагоняя скорость. Ужасная картина представилась моим глазам. Крамер душил Зорину. Вера старалась разжать его руки, но ей это не удавалось. Джипси вцепился зубами Крамеру в плечо. И тот, пытаясь освободиться от собаки, делал резкие движения всем телом. Джипси отчаянно махал лапами. И все трое вертелись посреди лаборатории, как клубок. Я с налёту врезался в группу сплетённых тел и схватил Крамера за горло. Больше мне ничего не оставалось делать. — Джипси! Вызывай на помощь! Звонок! Телефон! — крикнул я. Крамер хрипел, но не выпускал шеи Зориной. Его руки словно окостенели. Лицо было искажено, глаза безумны. Джипси помчался к звонковому номератору и нажал кнопку «тревоги». Затем вновь вернулся ко мне и вцепился Крамеру в нос. Крамер закричал и отпустил руки. Джипси тотчас же разжал челюсти. Но нам ещё рано было праздновать победу. Правда, мне удалось оттолкнуть Веру подальше от Крамера. Но в следующий момент он сильно ударил Джипси в его курносое «лицо» и набросился на меня. Началась необычайная борьба. Я отчаянно махал крыльями, чтобы увернуться от Крамера. Однако мой противник, более привычный к движениям в невесомом пространстве, быстро изменял положение и неожиданно оказывался возле моей головы. Тогда Джипси бросался между нами, угрожая снова вцепиться в лицо Крамера. Крамер неистово наносил мне удары кулаком и ногами. Но, на моё счастье, кулаки врага не имели ни малейшего веса. И я чувствовал удар только тогда, когда Крамер налетал на меня, оттолкнувшись от стены. Наконец ему удалось схватить меня сзади, и его руки стали подбираться к моей шее. Тут Джипси повис на кисти его правой руки. Крамеру пришлось освободить левую, чтобы отбросить собаку, но в это время к нашей свалке присоединилась Вера. Она ухватила Крамера за ноги. — Оставьте, Крамер! Вам не справиться одному с троими! — уговаривал я его. Но он был как бешеный. В лаборатории послышались голоса людей, и вскоре пять юношей растащили нас. Крамер продолжал драться, вырываться и неистово кричать. Пришлось четверым держать его, а одному слетать за верёвкой на наш небольшой склад. Крамера связали. — Сбросьте меня в безвоздушное пространство! — прохрипел он. — Какой позор! — сказал один из прибывших. — Никогда ещё подобного не было на Кэц! — Наш директор, товарищ Пархоменко, имеет и судебные полномочия. Я думаю, этот первый хулиганский поступок будет и последним, — сказал другой. — Не судите его раньше времени, товарищи, — примирительно сказал я. — Мне кажется, что Крамера надо не судить, а лечить. Он болен. Крамер стиснул зубы и замолчал. Опасаясь, что он снова начнёт драться, его так и одели в «водолазный» костюм связанным по рукам и ногам и доставили на Кэц как груз. Мы с Зориной также последовали туда. В лаборатории оставили только одного дежурного и Джипси. Когда мы прибыли на Кэц, я настоял на том, чтобы Крамера немедленно показали Мёллер. Я рассказал ей о его поведении с начала моего знакомства с ним вплоть до последнего его поступка. И помянул также о том, что и Фалеев, по моему мнению, заболел и телесно и психически и что, быть может, причина их болезни одна и та же. Мёллер внимательно выслушала меня и сказала: — Да, это весьма вероятно. Условия на Звезде слишком необычны. У нас уже были случаи острого помешательства. Один из первых «небесных переселенцев» вообразил, что он «на том свете». Можете представить себе, какие пережитки ещё существуют в нашей психике! Она потребовала, чтобы к ней привели Крамера, а затем Фалеева. Крамер не отвечал на вопросы, был угрюм и только один раз повторил свою фразу: — Сбросьте меня в безвоздушное пространство. Фалеев проявлял «тихое недоумение», как в шутку выразилась Мёллер. Из ответов Фалеева она всё же, видимо, сделала кое-какие заключения. И когда обоих увели, она сказала: — Вы совершенно правы. Они оба больны, и серьёзно больны. О суде над Крамером не может быть и речи. Его нужно только пожалеть. Это жертва научного долга. Но как же вы, биолог, не догадались о причине? — Я здесь недавний гость, и я не медик… — смущённо ответил я. — А между тем вы легко могли бы догадаться. Впрочем, и я, старая кочерыжка, не лучше вас. Тоже прозевала… Всё дело в космических лучах! Вы подумайте. Уже на высоте каких-нибудь двадцати трёх километров от поверхности Земли сила космического излучения в триста раз больше, чем на Земле. Через земную атмосферу до поверхности Земли проникает только ничтожное количество этих лучей. Мы же находимся за границей атмосферы и подвергаемся длительному действию космических лучей, в тысячу раз большему, чем на Земле… — Позвольте, — перебил я. — Но ведь тогда все жители Кэц должны были бы перебеситься или выродиться в уродов. Однако этого не происходит. Мёллер укоризненно покачала головой. — И вы всё ещё не понимаете! Этим мы обязаны строителям Кэц. Хотя и существовало мнение, что космические лучи опасности не представляют, но строители Кэц всё же создали в оболочках наших небесных жилищ изоляционные слои, которые предохраняют от действия самых сильных космических излучений. Понятно? — Я не знал этого… — А вот часть лаборатории — физиологии растений и зоолаборатория — были созданы так, чтобы пропускать максимальное количество космических лучей. Мы должны были определить, как воздействуют они на организм животных и растений. Ведь все ваши опыты с дрозофилами и более крупными животными на чём основаны? Все эти мутации откуда происходят? От действия космических лучей. Вы это знаете? — Я это знаю. И теперь понял… — Наконец-то. Дрозофилы изменяются; из собак, козлов, баранов невесть какие чудища получаются. А вы сами что — из другого теста? На них действует, на вас не действует? И ведь я же знала это! Знала и предупреждала. А меня вот такие биологи, как вы, уговаривали: ничего опасного! Ну и довели одного до сумасшествия, другого до уродства. Космические лучи оказывали действие на железы, железы влияли на физиологические и психические функции. Это ясно… У Фалеева акромегалия. С этой болезнью мы скоро справимся. А с Крамером придётся повозиться. Да если и вы, друг мой, проработали бы в такой лаборатории года два, то, наверное, и с вами случилась бы такая же неприятная история. — Но что же теперь делать? Я не могу оставить работу. — Вы и не оставляйте. Придумаем что-нибудь. Работают же рентгенологи, радиологи с опасными лучами, надо только умело изолировать себя. Изоляционные шлемы с козырьком, изоляционная одежда. Подопытные животные могут находиться под непосредственным действием лучей, научные же сотрудники — под «крышей», не пропускающей космический «дождь». И выходить под такой «ливень» в опытную камеру можно только с «зонтиком». Я сделаю распоряжение, и наши инженеры устроят всё нужное. 20. ЧЕРНОБОРОДЫЙ ЕВГЕНЬЕВ-ПАЛЕЙ Прошло восемь месяцев с тех пор, как я оставил Землю. Звезда Кэц готовилась к празднику. Здесь каждый год с большой торжественностью празднуется день основания Звезды. Старожилы рассказывали мне, что к этому дню на Звезду Кэц слетаются все небесные колонисты, где бы они ни были. Делают доклады, выслушивают отчёты о годовой работе, сообщают о своих достижениях, делятся опытом, строят планы на будущее. В этом году готовился особенно торжественный праздник. Я ожидал его с большим нетерпением: я знал, что увижу, наконец, не только Тоню, но и неуловимого чернобородого. На Звезде уже начались подготовительные работы. Из оранжереи приносили вьющиеся растения, цветы и декорировали главный зал. Художники рисовали плакаты, портреты, диаграммы, музыканты разучивали новые песни и кантаты, артисты репетировали пьесу, руководители научной работы составляли доклады. Весело было летать по «вечерам» вдоль озеленённого «тоннеля», украшенного разноцветными лампами. Всюду была предпраздничная суета, слышались пение, музыка, молодые голоса. Каждый день появлялись новые лица. Преобладала молодёжь. Знакомые встречали друг друга шумными приветствиями и оживлённо делились впечатлениями. — Ты откуда? — С пояса астероидов. — На кольце Сатурна был? — Как же! — Расскажи! Расскажи! — слышались голоса. Вокруг рассказчика немедленно образовывалась плотная группа, вернее рой: тяжесть была ничтожна, и многие слушатели летали над головой рассказчика. — Кольцо Сатурна, как вы знаете, представляет собой мириады летящих в одном направлении осколков. Это, вероятно, остатки разорвавшейся на части планетки — спутника Сатурна. Есть совсем небольшие камешки, есть огромные глыбы и целые горы. — А можно ходить по кольцу, перескакивая с камня на камень? — спросил кто-то. — Конечно, можно, — смеясь ответил рассказчик, и нельзя было понять, говорит ли он правду, или шутит. — Я так и делал. Некоторые осколки действительно летят так близко, что можно перешагнуть с одного на другой. Но, вообще говоря, расстояния между ними не так уж малы. Однако при помощи наших портативных ракет мы легко перелетали с осколка на осколок. Вот где богатство, товарищи! Некоторые куски состояли из сплошного золота, некоторые — из серебра, но большинство было из железняка. — И ты, конечно, привёз золото? — Образцы привезли. Кольца Сатурна хватит нам на сотни лет. Мы будем извлекать камень за камнем из этого чудесного ожерелья. Сначала мелкие камни, а затем возьмёмся и за большие. — И Сатурн лишится своего прекрасного украшения. Это всё-таки жалко, — сказал кто-то. — Да, признаюсь, зрелище эффектное. Подлетая к кольцу в одной плоскости с ним, видишь только его ребро — тонкую светящуюся линию, которая прорезает также светящуюся планету. Если смотришь сверху, видишь сияющее кольцо необычайной красоты. Сбоку — золотую дугу, опоясывающую полнеба, то правильную, то вытянутую эллипсисом или даже параболой. Прибавьте к этому десять лун-спутников, и вы представите себе, какое поразительное зрелище ожидает путешественника. — А на Сатурн не спускались? — Нет, это мы тебе оставили, — сказал рассказчик. Все рассмеялись. — Вот на Фебе были, на Япете были. Маленькие луны, лишённые атмосферы, и больше ничего. Но вид неба отовсюду изумительный. — Словом, мы изучили стратосферу, как атмосферу собственной комнаты. Для нас больше нет тайн… — послышался голос аэролога, пролетавшего мимо рука об руку с моим знакомым Соколовским. Я помахал рукой геологу и вдруг увидел Тюрина. Он осторожно ступал по полу рядом с директором Пархоменко и что-то говорил о движении. Уж не собирается ли он сделать доклад о своей философии движения?.. Пархоменко подошёл к Зориной. Не первый раз я встречаю директора вместе с этой девушкой. Хорошо, что Крамер не видит. Он, бедняга, всё ещё сидит в изоляторе. Тюрин, с классической рассеянностью учёного, даже не заметил, что потерял своего спутника, и медленно пошёл дальше разглагольствуя: — Движение — благо, неподвижность — зло. Движение — добро, неподвижность… Звуки оркестра заглушили речь проповедника новой философии. Я облетел весь главный коридор, заглянул в огромный зал, в столовую, на «стадион», в бассейн. Всюду порхающие, скачущие, лазящие люди. Всюду звонкие голоса и смех. Но среди них нет Тони… Мне стало тоскливо, и я отправился в зоолабораторию побеседовать со своим четвероногим другом… Наконец настал день праздника. Для того чтобы многочисленные колонисты могли расположиться удобнее, силу тяжести на Звезде почти совершенно уничтожили. И собравшиеся разместились равномерно по всему пространству. Они облепили стены, наполняя зал, как мухи-дрозофилы стеклянную коробку. В конце коридора была сооружена «эстрада». За нею помещался художественно исполненный светящийся транспарант. На нём была изображена наша Земля, над нею — Звезда Кэц, ещё выше — Луна. В большом овальном отверстии транспаранта виднелась платиновая статуя Константина Эдуардовича Циолковского. Он был изображён в своей любимой рабочей позе: положив дощечку с бумагой на колени. В правой руке его был карандаш. Великий изобретатель, указавший людям путь к звёздам, как будто прервал свою работу, прислушиваясь к тому, что будут говорить ораторы. Художник-скульптор передал с необыкновенной выразительностью напряжение лица глуховатого старца и радостную улыбку человека, «не прожившего даром» свою долгую жизнь. Это серебристо-матовая статуя, эффектно освещённая, оставляла незабываемое впечатление. Стол президиума заменяло висящее в воздухе золотое кольцо. Оно напоминало «новоземие». Вокруг этого кольца, придерживаясь за него руками, расположились члены президиума. В центре появился директор Пархоменко. Зал приветствовал его возгласами и аплодисментами. Я почувствовал, что кто-то прикоснулся к моей руке. Я обернулся — Тоня! — Ты!.. — только и мог воскликнуть я. Так, неожиданно для себя, я стал называть Тоню на «ты». Вопреки правилами Кэц, мы крепко пожали друг другу Руки. — Работа задержала! — сказала Тоня. — Я сделала ещё одно открытие. Очень полезное здесь, но, к сожалению, очень мало применимое на Земле… Помнишь тот случай, когда маленький астероид едва не вызвал катастрофу, пронизав наше жилище? Это убедило меня в том, что как ни мало вероятны такие случаи с точки зрения вероятности, но они всё же случаются. И вот я изобрела… — Значит, не открытие, а изобретение? — Да, изобретение. Я изобрела аппарат, который реагирует на приближение даже малейших астероидов и автоматически заблаговременно отодвигает Звезду с их пути. — Вроде радиоаппаратов, предупреждающих о появлении на пути корабля айсбергов? — Да, с тою только разницей, что мой аппарат не только предупреждает, но и отодвигает наш «корабль» в сторону. Я после расскажу тебе подробнее… Пархоменко уже начинает свой доклад. Всё стихло. Директор поздравил собравшихся с «успешным окончанием звёздного года». Взрыв аплодисментов, и снова тишина. Потом он, подводя итоги, говорил, что Звезда Кэц, детище Земли, «начинает возвращать долг своей матери». Он говорил, что у кэцовцев есть огромные достижения, что они своими трудами в области астрономии, аэрологии, геологии, физики, биологии обогатили всё человечество. Сколько сделано крупнейших научных открытий, сколько разрешено неразрешимых на Земле задач! Необычно ценные открытия сделал, например, Тюрин. Его «Строение Космоса» войдёт в историю науки как классический труд, создающий эпоху. Его имя становится в ряд имён таких титанов науки, как Ньютон и Галилей. Высокую оценку получили и работы аэролога Кистенко, геолога Соколовского, «выдающегося изобретателя и экспериментатора товарища Герасимовой», упомянуты были мои скромные труды, как мне кажется, не в меру оценённые. — Истинным героем — завоевателем небесных пространств проявил себя товарищ Евгеньев, — сказал Пархоменко и начал аплодировать кому-то позади себя. Евгеньев! Чернобородый! Я вытягиваю шею, чтобы разглядеть его, но герой скрывается. Он не вышел даже на аплодисменты. — Он, товарищи, скромничает, — говорит Пархоменко. — Но мы заставим его сделать доклад о своих необычайных приключениях в поясе астероидов. Начальник экспедиции должен отчитаться перед нами. Евгеньев, наконец, показался в кольце. Я сразу узнал его. — А ты бы узнала? — спросил я Тоню. Тоня улыбнулась. — Среди безбородых — да, но среди таких же бородатых, как он, едва ли. Я ведь его только мельком видела, когда он ехал на аэродром. Евгеньев заговорил. При первых же его словах Тоня вдруг сильно побледнела. — Что с тобой? — испуганно воскликнул я. — Да ведь это же Палей! Его голос… Но как он изменился! Палей-Евгеньев… ничего не понимаю! Я, вероятно, побледнел не меньше Тони: так взволновала меня эта новость. — Как только он кончит речь, пойдём к нему! — сказала Тоня решительным тоном. — Может быть, тебе удобнее одной? Вам много о чём надо поговорить. — У нас нет тайн, — ответила Тоня. — Так лучше. Идём! И как только овации умолкли и чернобородый отошёл от «стола». Тоня и я направились к нему. Торжественная часть заседания оканчивалась. «Рой мух» пришёл в движение. Играл оркестр. Все пели хором «Звёздный гимн». Начинался карнавал цветов. С трудом пробираясь через толпу, мы, наконец, приблизились к Палею. Увидев Тоню, он заулыбался и крикнул: — Нина! Товарищ Артемьев! Здравствуйте! — Идём куда-нибудь в тихий уголок. Мне нужно поговорить с тобой, — сказала Тоня Палею и схватила плававший в воздухе букет душистых фиалок. — И мне тоже, — ответил Палей. Мы отправились в отдалённый угол зала, но и там было слишком шумно. Тоня предложила перейти в библиотеку. Палей-Евгеньев был в отличном настроении. Он предложил нам «усесться» на стулья, хотя они нисколько не поддерживали нас. Сам он с необычайной скоростью и ловкостью подставил под себя стул, витавший в воздухе, и, придерживая его ногами, «уселся». Мы последовали его примеру далеко не с такой ловкостью. Тоня оказалась повёрнутой на бок — Палей поставил её стул рядом с собою. Я висел вниз головой по отношению к ним, но не хотел менять своего положения, чтобы не вызвать смеха Палея неумелыми движениями. — Так оригинальнее, — сказал я. Некоторое время мы молчали. Несмотря на всю внешнюю весёлость. Палей волновался. Тоня тоже не скрывала волнения. Что же касается меня, то моё положение было совсем неловким. Право, я охотно улетел бы, как ни хотелось мне послушать, о чём они будут говорить. Я почувствовал себя ещё более неловко, когда Палей, кивнув на меня головой, спросил Тоню: — Товарищ Артемьев твой жених? Мне показалось, что я падаю. Но, к счастью, здесь люди не падают, если даже упадут в обморок. Что ответит Тоня? Я пристально посмотрел на неё. — Да, — ответила она без колебания. Я вздохнул свободнее и почувствовал себя твёрже на «воздушном» стуле. — Так я не ошибся, — тихо сказал Палей, и в его голосе мне почудилась грусть. Значит, и я не ошибся, предполагая, что у них было что-то, кроме научного интереса. — Я очень виноват перед тобой, Нина… — произнёс Палей, помолчав. Тоня утвердительно кивнула головой. Палей взглянула на меня. — Мы — товарищи, — сказал он, — а с товарищами можно говорить вполне откровенно. Я любил тебя, Нина… Ты это знала? Тоня немного опустила голову. — Нет. — Верю. Я хорошо умел скрывать свои чувства. А ты как ко мне относилась? — Для меня ты был другом и товарищем по работе. Палей кивнул головой. — И в этом я не ошибся. Ты увлекалась нашей работой. А я страдал, сильно страдал! Помнишь, с какой радостью принял я предложение ехать на Дальний Восток? Мне казалось, что когда меня не будет возле тебя… — Я была очень огорчена, когда наша работа прервалась на самом интересном месте. Все записи ведь вёл ты. У тебя остались формулы. Без них я не могла двигаться дальше. — И только из-за этих формул ты искала меня по земле и по небу? — Да, — ответила Тоня. На этот раз Палей искренне рассмеялся. — Всё, что делается, делается к лучшему. Ты не раз упрекала меня, Нина, что я человек увлекающийся. Увы! Это мой недостаток, но и моё достоинство… Без этого увлечения я не совершил бы «двенадцати подвигов Геркулеса», о которых сегодня говорил Пархоменко. Кстати, нас всех представляют к награде. Это награда за мой увлекающийся характер… Так вот, — продолжал он. — Уехал я на Дальний Восток и там… влюбился в Соню и женился на ней и уже имею прекрасную дочурку. Жена и дочь на Земле, но скоро приедут сюда. У меня ещё больше отлегло от сердца. — Почему же ты стал Евгеньевым? Евгений Евгеньев? — спросила Тоня. — Евгений Евгеньев — это случайность. Фамилия Сони — Евгеньева. А она у меня оригиналка. «Почему бы тебе не носить мою фамилию» — сказала она мне перед тем, как идти в загс. «Твоя так твоя», — согласился я. Палея мне было не жалко: он человек увлекающийся. Бросает работу на самом интересном месте… Быть может, Евгеньев будет лучшим работником. — Но почему ты не переслал мне своих записок? — Во-первых, я был так счастлив, что забыл обо всём на свете. Во-вторых, я чувствовал себя виноватым перед тобой. После своего неожиданного отъезда я два раза был в Ленинграде. И один раз видел тебя с товарищем Артемьевым. Я слышал, как ты назвала его по фамилии. Но я сразу понял ваши отношения. В то время я работал уже в системе Кэца, новая работа совершенно захватила меня. Я весь жил «небесными интересами». К нашей с тобой работе, признаться, потерял всякое влечение. Я помнил, что наши общие записки я должен вернуть тебе… И вот я встречаю товарища Артемьева. А надо сказать, что это случилось в очень горячее время. За час до отлёта на аэродром из Ленинграда мы вдруг получили телеграмму о том, что нам необходимо закупить некоторые физические приборы, только что выпущенные ленинградскими заводами. Мы с товарищем распределили покупки, условившись встретиться на углу улицы Третьего Июля и проспекта Двадцать пятого Октября. Поэтому-то я и уехал так быстро, что не успел сообщить своего адреса. Успел только крикнуть: «Памир, Кэц!» А приехал на Памир и завертелся. Потом улетел на Звезду Кэц, отсюда — в межпланетное путешествие… Вот и весь сказ. Виноват, кругом виноват! — Но где же, наконец, эти записки? — воскликнула Тоня. — Только не сбрось меня, пожалуйста, со стула, а не то упаду и разобьюсь на куски, — засмеялся Палей. — Увы, увы! Тебе совсем не надо было летать на небо, чтобы получить их. Они остались в Ленинграде, в доме почти рядом с твоим, у моей сестры. — И ты не мог даже написать об этом! — с упрёком сказала Тоня. — Повинную голову и меч не сечёт, — сказал Палей-Евгеньев, подставляя Тоне свою черноволосую голову. Тоня запустила пальцы в его густую шевелюру и, улыбаясь, потрепала его. Оба они от этого движения закружились. — Высечь тебя надо, негодника, а не к награде представлять! — За что высечь, а за что и наградить, — шутливо возразил Палей. Тоня вдруг обернулась ко мне и сказала: — Ну, что же, летим на Землю, Лёня? «Летим на Землю! Лёня!» Как обрадовали бы меня эти слова несколько месяцев тому назад! Теперь же обрадовало только слово «Лёня». Что же касается полёта на Землю, то… — Об этом мы ещё поговорим. Нельзя же так скоро. И у тебя и у меня есть незаконченные работы, — ответил я. — Как? — удивилась она. — Теперь ты не хочешь лететь со мной на Землю? — Хочу, Тоня. Но я накануне величайшего открытия в биологии. И закончить эту работу можно только здесь. А дело прежде всего. Тоня посмотрела на меня так, словно видела в первый раз. — Ты, кажется, успешно дозрел на Кэце, — сказала она не то насмешливо, не то одобрительно. — Этой твёрдости характера я в тебе ещё не замечала. Что же, таким ты мне больше нравишься. Поступай, как хочешь. Но я здесь больше оставаться не могу. Свои работы я окончила даже с превышением плана, как говорится, а новые начинать не собираюсь. Мне необходимо окончить ту, которую я начала когда-то с Палеем. — Да, Нина, — поддержал её Палей. — Впрочем, кажется, ты стала Тоней, как я Евгеньевым. Всё меняется! Ты должна окончить эту работу. Осталось немного. Нельзя такую проблему бросать на половине… — А кто бросил? — спросила Тоня. — Ну, хватит счётов!.. Пойдём веселиться. Это моя последняя ночь на Звезде! 21. НАКОНЕЦ Я ВЫДЕРЖИВАЮ ХАРАКТЕР На другой день я сидел в своей зоолаборатории и работал вместе с Зориной. Мы уже были в особых изоляционных костюмах, предохраняющих от действия космических лучей. Над нами были воздвигнуты изоляционные крыши. Только на подопытных животных космические лучи лились, как дождь. Зорина сообщила мне, что Фалеев поправляется. Его тело и лицо принимают прежний вид. Улучшается и психическое состояние. Но с Крамером всё ещё плохо, хотя Мёллер надеется на его поправку. Дверь лаборатории открылась. Неожиданно появилась Тоня. — Я улетаю, Лёня! — сказала она. — Перед дорогой зашла проститься и поговорить. Зорина, чтобы не мешать нам, удалилась в другой конец лаборатории. Тоня посмотрела ей вслед и сказала: — Жаль, что ты не едешь. — Ничего, наша разлука ненадолго, — сказал я. В это время к нам подлетел Джипси. — Тоня, помнишь я тебе рассказывал о действии космических лучей? Так вот посмотри, что они сделали с Джипси. — Какой фантастический урод!.. — воскликнула Тоня. Урод улыбнулся и завилял хвостом. — Вот теперь мне кажется, что тебе опасно здесь оставаться, — сказала Тоня. — Явишься ко мне вот таким чудовищем. — Не беспокойся. Я защищён этой одеждой и «зонтиками». Они сохранят моё тело, мой мозг и… мою любовь к тебе! Тоня недоверчиво посмотрела на меня. — Поступай как знаешь! — сказала она и, сердечно со мной простившись, ушла. — Эх, Джипси, остались мы с тобой бобылями! — сказал я. Джипси лизнул мою руку. 22. ЗЕМЛЯ И ЗВЁЗДЫ Весна. Окна открыты. Вечерний ветер приносит запах молодых берёз. Я дописал страницу рукописи и взглянул в окно. Словно зацепившись за шпиль Адмиралтейства, на небе стоит полная луна. Из репродуктора льются звуки скрипки. Всё, как тогда, много лет тому назад… Но теперь я смотрю на Луну иными глазами. Это уже не далёкий, недоступный спутник Земли. На лунной поверхности остались следы моих ног. Они и сейчас такие свежие, как будто я только что прошёл по усыпанной пеплом и космической пылью почве. Иногда всё это кажется мне сном… Рядом с моим кабинетом кабинет Тони. Она, как и я, уже профессор. Из столовой доносится пение сына-школьника. На ковре возле моего кресла лежит моя любимая собака — чёрный пудель Джипси. Я назвал его так, вспоминая о другом Джипси, которого я оставил на Звезде. Какое трогательное было расставание! Я не прерываю связи со своими кэцовскими друзьями. Все они живы и здоровы. Зорина вышла замуж за директора Пархоменко. Выздоровевший Крамер принял это как и полагается нормальному человеку: не слишком радостно, но не делая из этого драмы. Палей-Евгеньев работает главным инженером-конструктором и «облётчиком» ракет. Тюрин подготовляет путешествие за пределы солнечной системы. Он решительно не хочет стариться. Месяц тому назад я окончил большую книгу «Биологические опыты на Звезде Кэц». Материалом послужили работы Шлыкова, Крамера и мои собственные. Получилась чрезвычайно интересная книга. Она уже сдана в печать. Окончив её, мне захотелось ещё раз пережить все приключения, связанные с моей не совсем обычной женитьбой. И вот я заканчиваю и эту книгу. …Мой сын поёт «Марш Звезды Кэц». Сколько раз я рассказывал ему о своём путешествии! Теперь он только и мечтает о том, как полетит на Звезду, когда вырастет большой. И он, наверное, будет жителем звёзд. https://fantlab.ru/edition121364
|
| | |
| Статья написана 21 марта 2021 г. 22:28 |
"Посвящаю дочери Светлане" А л е к с а н д р Б е л я е в, Ариэль, издательство «Советский писатель», Ленинград, 1941 г.
Оглавление Глава первая ПО КРУГАМ АДА Глава вторая ДАНДАРАТ Глава третья ОПЫТЫ МИСТЕРА ХАЙДА Глава четвертая ДРУЗЬЯ Глава пятая НА НОВОЙ СТЕЗЕ Глава шестая К НЕВЕДОМОЙ СУДЬБЕ Глава седьмая БОДЕН И ХЕЗЛОН Глава восьмая КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ Глава девятая ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ МУРАВЕЙНИК Глава десятая БЕЗДОМНЫЕ НИЩИЕ Глава одиннадцатая НАЧИСТОТУ, ИЛИ ОБА ХОРОШИ Глава двенадцатая «ВОЗДУШНЫЕ ЗАЙЦЫ» Глава тринадцатая ВИШНУ И ПАРИИ Глава четырнадцатая И БОГИ МОГУТ ЗАВИДОВАТЬ ЛЮДЯМ Глава пятнадцатая МОЖЕТ ЛИ ДОРОЖНАЯ ПЫЛЬ МЕЧТАТЬ О СОЛНЦЕ? Глава шестнадцатая ОПЯТЬ В НЕВОЛЕ Глава семнадцатая ЯБЛОКО РАЗДОРА Глава восемнадцатая НЕУДАЧНЫЕ ПОИСКИ Глава девятнадцатая ВЛАДЫКА РАЗГНЕВАН Глава двадцатая МИР ВОССТАНОВЛЕН Глава двадцать первая СОГЛАСЕН Глава двадцать вторая НОВАЯ ИГРУШКА Глава двадцать третья МОХИТА СОБИРАЕТ МАТЕРИАЛ Глава двадцать четвертая ГРОЗА РАЗРАЗИЛАСЬ Глава двадцать пятая ВЛАДЫКА ИЗМЕНЧИВ Глава двадцать шестая БОРЬБА ЗА ЖИЗНЬ Глава двадцать седьмая НАХОДКА Глава двадцать восьмая ОН УЛЕТЕЛ Глава двадцать девятая ВОЗДУШНЫЙ БОЙ Глава тридцатая ЧУЖДЫЙ НЕБУ И ЗЕМЛЕ Глава тридцать первая В ДЖУНГЛЯХ Глава тридцать вторая «НОВООБРАЩЕННЫЙ» Глава тридцать третья «ЧУДО» Глава тридцать четвертая БРОЖЕНИЕ УМОВ Глава тридцать пятая ДЕЛОВОЙ РАЗГОВОР Глава тридцать шестая ПОЛЕТ Глава тридцать седьмая ЗАКОНТРАКТОВАННЫЙ НЕБОЖИТЕЛЬ Глава тридцать восьмая «ВСЕ ПРОХОДИТ, КАК СОН» Глава тридцать девятая «ВОЗВЫШЕННЫЙ» РАЗГОВОР Глава сороковая «БИНОЙ НЕПОБЕДИМЫЙ» Глава сорок первая ДВА МИРА Глава сорок вторая СТРАДАЮЩАЯ МАТЬ Глава сорок третья СНОВА ОБМАН Глава сорок четвертая К ДРУЗЬЯМ Глава первая ПО КРУГАМ АДА Ариэль сидел на полу возле низкого окна своей комнаты, напоминающей монашескую келью. Стол, табурет, постель и циновка в углу составляли всю мебель. Окно выходило во внутренний двор, унылый и тихий. Ни кустика, ни травинки — песок и гравий, — словно уголок пустыни, огороженный четырьмя тюремными стенами мрачного здания с крошечными окнами. Над плоскими крышами поднимались верхушки пальм густого парка, окружавшего школу. Высокая ограда отделяла парк и здания от внешнего мира. Глубокая тишина нарушалась только скрипом гравия под неторопливыми шагами учителей и воспитателей. В таких же убогих, как и у Ариэля, комнатах помещались воспитанники, привезенные в мадрасскую школу Дандарат со всех концов мира. Среди них были и восьмилетние и взрослые девушки и юноши. Они составляли одну семью, но в их негромких и скупых словах, в их глазах нельзя было заметить ни любви, ни дружбы, ни привязанности, ни радости при встрече, ни горя при разлуке. Эти чувства с первых же дней пребывания в школе искоренялись всеми мерами воспитателями и учителями: индусами-браминами, гипнотизерами и европейцами, преимущественно англичанами, — оккультистами новых формаций. На Ариэле была туника — рубашка с короткими рукавами из грубой ткани. На ногах не было даже сандалий. Это был рослый светловолосый юноша лет восемнадцати. Но по выражению лица ему можно было дать иногда и меньше: светло-серые глаза смотрели с детским простодушием, хотя на высоком лбу уже намечались легкие морщинки, как у человека, который немало пережил и передумал. Цвет его глаз и волос указывал на европейское происхождение. Лицо Ариэля с правильными англосаксонскими чертами было неподвижно, как маска. Он безучастно смотрел в окно, как смотрит человек, погруженный в глубокое размышление. Так оно и было: наставник Чарака-бабу заставлял Ариэля по вечерам подводить итоги дня — вспоминать все события, происшедшие от восхода до захода солнца, проверять свое отношение к ним, проверять свои мысли, желания, поступки. Перед отходом ко сну Ариэль должен был давать отчет — исповедоваться перед Чаракой. Заходящее солнце освещало кроны пальм и облака, быстро летящие по небу. Дождь только что прекратился, и со двора в келью проникал теплый влажный воздух. Что же случилось за день? Проснулся Ариэль, как всегда, на рассвете. Обмывание, молитва, завтрак в общей столовой. На толстом деревянном подносе подавали лучи — лепешки из муки, совершенно несъедобные жареные земляные орехи и воду в глиняных сосудах. Воспитатель Сатья, как всегда, переводя тяжелый взгляд с одного воспитанника на другого, говорил им, что едят они бананы, вкусные рисовые лепешки с сахаром и пьют густое молоко. И школьники, поддаваясь внушению, с удовольствием съедали все поданные кушанья. Только один мальчик-новичок, еще не подготовленный к массовому гипнозу, спросил: — Где же бананы? Где рисовые лепешки? Сатья подошел к новичку, приподнял за подбородок его голову и повелительно сказал, строго посмотрев в глаза: — Спи! — И повторил внушение, после чего и этот мальчик стал с аппетитом есть жесткие орехи, принимая их за бананы. — А ты почему надела шарф? — спросил другой наставник, худой индус с черной бородой и бритой головой, обращаясь к девочке лет девяти. — Холодно, — ответила она, зябко пожимая плечиками. Ее лихорадило. — Тебе жарко. Сними сейчас же шарф! — Уф, какая жара! — воскликнула девочка, снимая шарф, и провела по лбу рукой, как бы вытирая выступивший пот. Сатья нараспев начал читать поучение: воспитанники должны быть нечувствительны к холоду, жаре, боли. Дух должен торжествовать над телом! Дети сидели тихо, движения их были вялы, апатичны. Вдруг тот самый мальчик, который в начале завтрака спросил: «Где же бананы?» — вырвал у соседа кусок лучи и, громко засмеявшись, засунул его в рот. Сатья одним прыжком очутился возле ослушника и дернул его за ухо. Мальчик громко заплакал. Все дети словно окаменели перед таким неслыханным нарушением дисциплины. Смех и слезы беспощадно искоренялись в этой школе. Сатья схватил одной рукой мальчика, другой — широкий сосуд. Мальчик совсем затих, только руки и ноги его дрожали. Ариэлю стало жалко новичка. Чтобы не выдать своих чувств, он опустил голову. Да, ему было очень жалко этого восьмилетнего малыша. Но Ариэль знал, что, сочувствуя товарищу, он совершает большой проступок, в котором должен покаяться своему воспитателю Чараке. «Покаяться ли?» — мелькнула мысль, но Ариэль подавил ее. Он привык к осторожности, скрытности даже в своих мыслях. По приказу Сатьи слуга увел мальчика с сосудом на голове. Завтрак был закончен в полном молчании. В этот день после завтрака должны были уехать несколько юношей и девушек, окончивших школу. Ариэль чувствовал скрытую симпатию к уезжавшему темнокожему, большеглазому юноше и стройной девушке и имел основание предполагать, что и они также дружески относились к нему. Несколько лет совместного пребывания в Дандарате связывали их. Но свои чувства они прикрывали маской холодности и равнодушия. В редкие минуты, когда глаза надзирателей и воспитателей не следили за ними, тайные друзья обменивались одним красноречивым взглядом, иногда рукопожатием — и только. Все трое хранили свою тайную дружбу — единственное сокровище, которое согревало их юные сердца, как маленький цветок, чудом сохранившийся в мертвой пустыне. О, если бы воспитатели проникли в их тайну! С каким ожесточением они растоптали бы этот цветок! Под гипнозом они заставили бы признаться во всем и внушением убили бы и это теплое чувство, заменив его холодным и безразличным. Прощание произошло во дворе возле железных ворот. Не глядя друг на друга, уезжающие сказали ледяным тоном: — Прощай, Ариэль! — Прощай, прощай! — И разошлись, даже не пожав рук. Опустив голову, Ариэль направился в школу, стараясь не думать о друзьях, подавляя чувство печали, — для тайных мыслей и чувств будет время глубокой ночью. Об этих думах и чувствах он не скажет никому даже под гипнозом! И в этом была самая последняя глубокая тайна Ариэля, о которой не догадывались даже хитрый Чарака и начальник школы Бхарава. Потом были уроки по истории религии, оккультизму, теософии. Обед с «бананами», уроки английского языка, хиндустани, бенгали, маратхи, санскрита… Скудный ужин. — Вы очень сыты! — внушает Сатья. После ужина — «сеанс». Ариэль уже прошел этот страшный круг дандаратского ада, но должен присутствовать при «практических занятиях» с новичками. Узкий темный коридор, освещенный только слабым, колеблющимся огоньком светильни с коптящим фитилем из бракованного хлопка, ведет в большую комнату без окон с таким же тусклым огоньком. В комнате — грубый стол и несколько циновок на полу. Ариэль с группою старших воспитанников неподвижно, молча стоит в углу на каменном полу. Слуга вводит четырнадцатилетнего мальчика. — Пей! — говорит наставник, протягивая кружку. Мальчик покорно глотает остро пахнущую, горьковатую жидкость, стараясь не морщиться. Слуга быстро снимает с мальчика рубашку и натирает его тело летучими мазями. Мальчика охватывает тревога, смертельная тоска. Потом наступает возбуждение. Он часто и тяжело дышит, зрачки его расширены, руки и ноги дергаются, как у картонного паяца. Учитель поднимает с пола лампу с мерцающим огоньком и спрашивает: — Что видишь? — Я вижу ослепительное солнце, — отвечает мальчик, щуря глаза. Все чувства обострены. Тихий шепот кажется ему громом, он слышит, как мухоловки бегают по стенам, как дышит каждый человек в комнате, как бьется сердце у каждого из присутствующих, как где-то на чердаке шевелятся летучие мыши… Он видит, слышит, замечает, чувствует то, чего не замечает ни один нормальный человек. У одних это состояние кончается бредом, у других — сильнейшим нервным припадком. Некоторых Ариэль уже больше не видел после таких бурных припадков: они или умерли, или сошли с ума. Сам Ариэль имел крепкий организм. Он прошел все испытания, сохранив свое здоровье. Когда зажглись первые звезды, дверь комнаты открылась. Вошел Чарака, ведя за руку смуглого мальчика с испуганным лицом. — Садись! — приказал он мальчику. Мальчик сел на пол как автомат. Ариэль подошел к Чараке и поклонился. — Это новый. Его зовут Шарад. Ты поведешь его сегодня. Ты доволен собой? — Да, отец, — ответил Ариэль. — Тебе не в чем покаяться? — недоверчиво спросил Чарака. — Совершенства может достигнуть лишь тот, кто никогда не бывает доволен собой. — Пытливо посмотрев в глаза Ариэля, Чарака спросил: — О прошлом не думал? — Нет, — твердо ответил Ариэль. В этой школе воспитанникам воспрещалось думать о жизни до поступления в школу, вспоминать раннее детство, родителей и задавать вопросы, касающиеся их прошлого и будущего. Никто из воспитанников не знал, что их ожидает, к чему их готовят, почти никто не помнил и своего прошлого. Тем, у кого были еще слишком свежие воспоминания и крепкая память, гипноз помогал забыть прошлое. Чарака еще раз пытливо посмотрел в глаза Ариэля и вышел. Шарад сидел все в той же неподвижной позе, как маленький бронзовый истукан. Ариэль прислушался к удаляющимся шагам Чараки и улыбнулся — в первый раз за весь день. Перед воспитанниками Дандарата было только два пути: для большинства — полное, абсолютное обезволивание и, в лучшем случае, полная расшатанность нервной системы. Для ничтожного меньшинства — наиболее сильных физически и интеллектуально — путь тончайшего лицемерия, хитрейших ухищрений, артистической симуляции. Ариэль принадлежал к последней группе. Ему удавалось даже противостоять гипнозу, симулируя сомнамбулическое состояние. Но таких, как он, было немного. Малейшая ошибка — и обман разоблачался. Наставники были хозяевами души и тела своих воспитанников. Ариэль быстро и бесшумно подошел к Шараду и прошептал: — Тебя будут пугать, но не бойся, что бы ты ни увидел. Все это нарочно… Мальчик с удивлением и недоверием посмотрел на Ариэля. В школе с ним еще никто так дружески не говорил. — И главное: не плачь, не кричи, если не хочешь, чтобы тебя били! Шарад перестал плакать. За окном бесшумно метались летучие мыши, иногда влетая в окно. На стенах комнаты маленькие домашние ящерицы ловили насекомых. Мальчик засмотрелся на них и успокоился. Ариэль зажег масляную светильню. Красный язычок пламени тускло осветил комнату. Проникавший через окно ветер колебал пламя, и на стенах плясала тень Ариэля. Углы комнаты оставались во мраке. В противоположном от мальчика углу что-то зашевелилось. Шарад вгляделся и похолодел от ужаса. Из щели выползала большая желтая змея с короткой толстой головой, раздутой шеей, плоским брюхом, со светлым, окаймленным черными линиями рисунком на шейной части, похожим на очки. Наи! Вслед за первой наи — очковой змеей — выползла другая, черно-бурая, за нею — совсем черная, потом серая, еще и еще. Змеи расползались по комнате, окружали мальчика. — Сиди, не двигайся, молчи! — шептал Ариэль, бесстрастный, как всегда, и сам словно застывший. Змеи подползли совсем близко. Они высоко поднимали переднюю часть туловища, сильно расширяли шеи в виде плоского щита и смотрели прямо в глаза мальчику, готовясь броситься на него. Ариэль едва слышно засвистел унылую, однообразную мелодию, в которой чередовались всего три тона. Змеи замерли, прислушиваясь, потом опустили головы и, медленно отползая в угол, скрылись в отверстии пола. Шарад продолжал сидеть неподвижно. Капли холодного пота покрывали его лицо. — Молодец! — прошептал Ариэль. Но эта похвала была незаслуженной: мальчик не кричал и не двигался потому, что был парализован страхом. В комнату ворвался порыв ветра, принесший с собой сладкий запах жасмина. На небе звезды покрылись тучами. Загремел гром, и скоро зашумел тропический ливень. Воздух сразу стал свежее. Вспыхивали молнии, освещая стену дома на противоположной стороне и отражаясь в воде, которая быстро покрыла весь двор, превратившийся в озеро. Мальчик облегченно вздохнул, выходя из своего оцепенения. Однако его ждали новые испытания. Стена из циновки, разделявшая комнаты, неожиданно поднялась, и Шарад увидел ослепительно освещенную комнату, пол которой был застлан белой клеенкой. Посреди комнаты стоял огромный тигр. Свет падал ему в глаза, и золотистое полосатое животное щурилось, недовольно потряхивая головой. Упругим хвостом зверь бил по полу. Но вот глаза тигра стали привыкать к яркому свету. Щурясь, он уставился на Шарада, издал тихое короткое рычание и, опустившись на передние лапы, весь напрягся, готовясь к прыжку. Шарад схватился за голову и неистово закричал. Он почувствовал, как кто-то прикасается к его плечу. «Загрызет!» — цепенея от ужаса, подумал мальчик. Но прикосновение было слишком легким для лапы зверя. — Зачем ты закричал? — услышал он голос Ариэля. — Наставник накажет тебя за это! Идем! — Ариэль взял Шарада за руку и почти насильно поставил на ноги. Только теперь Шарад осмелился открыть глаза. Стена из циновки была на месте. В комнате полумрак. За окном шумит утихающий ливень. Слышатся отдаленные, глухие удары грома. Пошатываясь, Шарад побрел за Ариэлем, почти не соображая. Они прошли длинный полутемный коридор, вошли в узкую дверь. Ариэль пропустил Шарада вперед и сказал громко: — Иди! Здесь лестница. Не упади. — И шепотом добавил: — Будь осторожен! Не кричи, что бы с тобой ни произошло. Не бойся. Тебя пугают для того, чтобы ты привык ничего не бояться. Ариэль вспомнил, как он сам впервые подвергался этим испытаниям. Тогда он шел один. Его никто не предупреждал и не утешал. Шарад, дрожа от страха, спустился по полуобвалившимся ступеням лестницы. Перед ним было темное подземелье. Пахло сыростью. Воздух тяжелый, застоявшийся. Каменный пол покрыт жидким холодным илом. Сверху капали крупные капли. Где-то журчала вода. Мальчик, не зная куда идти, протянул вперед руку, чтобы не удариться о невидимую преграду. — Иди, иди, — подтолкнул его Ариэль. Шарад двинулся вперед в глубокой темноте. Где-то послышались заглушенные стоны, дикие завывания, безумный хохот. Потом наступила зловещая тишина. Но темнота казалась наполненной живыми существами. Шарад чувствовал чьи-то холодные прикосновения. Внезапно раздался чудовищный грохот, от которого дрогнула земля. — Иди! Иди! Мальчик прикоснулся рукой к осклизлой стене. Скоро и другая рука коснулась стены. Подземелье суживалось. Шарад уже с трудом пробирался вперед. — Иди! Иди! — повелительно приказал Ариэль. И тут же шепнул: — Не бойся, сейчас… Но он не договорил. Шарад вдруг почувствовал, что земля уходит из-под ног и он падает в бездну. Упал он на что-то мягкое и влажное. На него опускается тяжелый свод и прижимает к земле. Он задыхается, стонет. — Молчи! — слышит он шепот Ариэля. Но вот свод поднимается. Кругом все та же темнота. Вдруг из темноты возникает светлое облако. Оно принимает форму гигантского старика с белой длинной бородой. Из светящихся, как туман при луне, одежд поднимается костлявая рука. Слышится глухой, низкий голос. — Если хочешь жить, встань и иди не оглядываясь. И Шарад повиновался. Тихонько плача, он встает и бредет по коридору. Стены подземелья начинают светиться тусклым красноватым светом. Становится тепло, потом невыносимо жарко. Стены все краснеют и сдвигаются. Сквозь щели пробивается пламя. Его языки пылают все ярче, все ближе. Еще немного — и вспыхнут волосы, загорится одежда. Шарад задыхается, начинает терять сознание. Кто-то подхватывает его, и последнее, что он слышит, — это шепот Ариэля: — Бедный Шарад!.. Глава вторая ДАНДАРАТ Ариэль проснулся, и первою его мыслью было «Бедный Шарад!» Нервное потрясение Шарада было столь велико, что его пришлось поместить в школьную больницу. Врач заставил Шарада выпить горячего молока с водкой, и ребенок уснул, а Ариэль, его невольный проводник, вернулся к себе. Пока Ариэль умывался, взошло солнце. Прозвонил гонг. Вместо грубой будничной рубахи Ариэль надел полотняную одежду. В школе ожидали приезда именитых гостей. После завтрака преподаватели и старшие воспитатели собрались в большом зале, уставленном креслами, стульями, скамьями. В конце длинного зала возвышалась эстрада, застланная ковром и украшенная гирляндами цветов. Окна были плотно закрыты, и зал освещался электрическими лампами в причудливых бронзовых люстрах. Скоро начали появляться и гости в самых разнообразных костюмах. Здесь были важные смуглые седобородые старики в шелковых одеждах, украшенных жемчугами и драгоценными камнями, и тощие факиры, и представители разных каст со знаком касты на лбу, начертанным глиной из Ганга, одетые в грубую дхоти[1] и старомодную короткую куртку, украшенную лентами, в башмаках деревенской работы с загнутыми носками. У иных сбоку висели даже маленькие медные котелки, по обычаю аскетов. Были и такие, одежду которых составляли простыня и деревянные сандалии. Последними появились сагибы. Белокожие, рослые, самоуверенные англичане в белых костюмах заняли кресла в первом ряду. Школьное начальство подобострастно ухаживало за ними. На эстраду взошел белокожий человек в индийском костюме — начальник школы Бхарава. На чистейшем английском языке он приветствовал гостей в изысканнейших выражениях и просил их «оказать честь посмотреть на достижения Дандарата в деле воспитания слуг мира, господа и истины». Воспитатели начали показывать своих наиболее талантливых воспитанников. Это было похоже на сеансы «профессоров магии и оккультных наук». Один за другим выходили на эстраду воспитанники. Они воспроизводили целые сцены и произносили речи под влиянием гипноза, повторяли с необычайной точностью сказанное кем-нибудь из присутствующих. У некоторых воспитанников внимание было изощрено до такой степени, что они замечали движения присутствующих, незаметные для других. По словам учителей, некоторые из воспитанников могли видеть излучения, идущие из головы упорно думающего человека, «слышать рефлекторные движения звуковых органов, бессознательно фиксирующих звуками процесс мышления», то есть не только «видеть», но и «слышать» работу мозга. Все это здесь же «подтверждалось на опыте», вызывая одобрение гостей. Демонстрировались и юноши-феномены, которые якобы вырабатывали в себе сильные электрические заряды, зажигающие лампочку накаливания, дающие крупные искры, окружающие ореолом их тела. Другие видели в темноте. Затем следовали специалисты иного рода: услышав несколько слов собеседника, наблюдая его лицо, движения, внешние признаки, они безошибочно рассказывали о ближайших событиях его жизни. Ариэль смотрел на это представление и думал: «Они бы лучше показали те испытания, которым подвергаются воспитанники». Ариэль прошел через все эти круги ада. Последним испытанием, которому он подвергся, было «приятие духа». Ариэль с внутренним содроганием вспомнил этот мрачный обряд, выполняемый воспитанниками последних ступеней обучения. Их заставляли присутствовать при кончине людей, держать умирающих за руки, а когда наступал момент смерти, им приказывали целовать умирающих в губы и принимать в себя последний вздох. Это было отвратительно. Но Ариэль умел сдерживать себя. Поднявшийся шум отвлек Ариэля от его мыслей. Начальник школы приглашал гостей в другой зал, где их ожидало представление в ином роде. Здесь должна была происходить раздача дипломов членам теософической «Белой ложи» из рук самого «учителя учителей» Иисуса-Матерейи. Огромный зал утопал в зелени и цветах. Эстрада, устланная ковром, напоминала беседку, увитую плющом, розами и жасмином. Сквозь открытые окна в зал проникали порывы знойного ветра. Становилось жарко. Входящие сбрасывали с плеч шали и обмахивались пальмовыми веерами. Толстый заминдар[2] незаметно засунул в рот лист бетеля. В первом ряду на двух золоченых креслах, обитых желтым шелком, уселись пожилой англичанин в очках, с волнистой седой бородой, и мэм-сагиб — полная женщина с круглым свежим лицом и стрижеными завитыми седыми волосами, в индийском костюме, — вожди теософического общества мистер Броунлоу и миссис Дрейден. Директор школы поднес ей букет цветов. Когда все расселись, хор девочек и мальчиков в голубых костюмах, украшенных гирляндами из белых олеандров, запел гимн. При последних звуках гимна в беседке появился Матерейя. Все встали. Многие из гостей упали на колени. «Учитель учителей» был одет в небесно-голубого цвета длинную одежду. Его голова с волнистыми, падающими на плечи волосами и небольшой бородкой напоминала изображения Христа итальянских художников. На красивом, слишком женственном — «сладостном» — лице застыла «божественная» улыбка. Он благословляюще поднял руки. Мэм-сагиб с восхищением смотрела на его красивое лицо. Она любовалась им без тени религиозного чувства. Бородатый Броунлоу перехватил ее взгляд и нахмурился. Началась церемония раздачи дипломов, сопровождаемая многочисленными поклонами. Некоторые члены ложи снимали с груди знаки отличия, чтобы получить их еще раз из рук Матерейи, простирались перед ним на полу, а он поднимал над ними руки и раздавал цветы. Потом «учитель учителей» начал говорить и привел слушателей в такую экзальтацию, что послышались истерические выкрики, многие упали в обморок, другие бились в судорогах. Еще раз благословив всех, Матерейя — новое воплощение Будды — ушел. Сагиб поднялся, взял под руку мэм-сагиб. Они прошли в дверь за эстрадой, как люди, все здесь хорошо знающие, и оказались в комфортабельном, по-европейски меблированном кабинете, даже с камином, в котором в этом климате не было никакой нужды. Сагиб сел за письменный стол директора школы, мэм-сагиб поместилась в кресле рядом с ним. Вошедший вслед за ними директор школы уселся на стул лишь после того, как высокий гость сказал: — Присядьте, мистер Пирс, и расскажите, как у вас идут дела. Мистер Пирс, известный в школе под именем Бхаравы, с разрешения миссис Дрейден закурил сигару, взятую с собственного письменного стола, подумал: «Ты сам лучше меня знаешь о школе». И это была правда. Мистер Пирс и сагиб-мистер Броунлоу — оба были англичанами, и оба работали на одном поприще. Религия — один из устоев общественной системы, которой они служили, — давала зловещие трещины, теряла свое обаяние в народных массах. Нужны были какие-то подпорки, суррогаты, «заменители». Нужно было поддержать веру в божество, в дух, поддержать мистические настроения. И на сцену появились общества теософии, спиритизма, оккультизма, издававшие тысячи книг во всех странах мира. Центр их находился в Лондоне. Нельзя было не использовать Индию, окруженную в глазах европейцев и американцев ореолом таинственности, с ее «оккультными знаниями», йогами и факирами. В самой же Индии религия так хорошо помогала англичанам поддерживать свое господство. Здесь был построен великолепный храм с куполом-полусферой. Здесь же, неподалеку от Мадраса, была создана школа Дандарат для увеличения числа адептов и жрецов таинственных наук, где для Азии готовились будущие «учителя учителей», вроде Иисуса-Матерейи, Кришнамутри-«Альциона» — «великого учителя, подобного Кришне или Будде», и всякие медиумы, прорицатели, гипнотизеры, чудотворцы, ясновидящие — для Европы и Америки. Мадрасская школа существует неофициально. К этому побуждают не только своеобразный уклад и необычайные методы воспитания, но и некоторые причины более щепетильного свойства. Сюда помещают детей только те родители, родственники или опекуны, которые по той или иной причине на время или навсегда хотят избавиться от ребенка. Некоторые же из детей просто похищаются у родителей агентами Дандарата. Здесь обучают истории религий и языкам тех стран, куда воспитанник предназначается для работы. Особенно талантливые, то есть особенно нервные, из оканчивающих школу остаются в ней в качестве воспитателей. Гипноз в системе воспитания занимает большое место. Крайнее обострение восприимчивости дает возможность некоторым воспитанникам выступать в качестве «чтецов мыслей», воспринимая незаметные для других движения губ, глаз, едва уловимые звуки наставника, и производить разные «чудеса». Для той же цели служат и всякого рода трюки, вроде светящихся ореолов вокруг тела, ароматов, исходящих от тела «святого», чрезвычайно ловко задуманные и выполняемые. Среди воспитателей и «научных консультантов» школы немало и талантливых людей с большими знаниями. Такова была школа Дандарат. Мистер Пирс, дымя сигарой, делал доклад. Броунлоу и Дрезден поощрительно кивали головами. — Как обстоит дело с выпускниками? — спросил мистер Броунлоу. Пирс назвал несколько имен воспитанников, объяснил их специальность и места, куда они направляются. — Я еще не решил, по какому пути направить Ариэля, — сказал Пирс. — Это тот, трудновоспитуемый? — спросил Броунлоу. — Как его настоящее имя? — Аврелий Гальтон. — Помню. Его поместили опекуны? — Совершенно верно, — отозвался Пирс. — Мистер Воден и мистер Хезлон из Лондона. Они недавно запрашивали о нем. Я ответил, что здоровье Аврелия не оставляет желать лучшего, однако… Броунлоу недовольно поморщился, сделал пальцами рук нетерпеливое движение, скосив глаза, опасливо взглянул на миссис Дрейден, которой не полагалось знать все, и прервал Пирса: — Так что же вы хотите с ним сделать? — Могу лишь сказать, что на роли медиума, ясновидящего, пророка он не годен. Для этого у Ариэля слишком крепкая голова и, несмотря ни на что, слишком здоровая нервная организация, — добавил он с долей огорчения и даже с виноватым видом. — Трудновоспитуемый. Притом эти Боден и Хезлон… — Знаю. Они писали и мне, — снова прервал Пирса Броунлоу. — У Чарлза Хайда есть интересные новости. Поговорите с ним об Ариэле. Может быть, подойдет. — Кто это Чарлз Хайд? — спросила миссис Дрейден. — Вы не знаете? — учтиво обратился к ней Пирс. — Один из научных сотрудников нашей школы. Чрезвычайно интересный человек. — Итак, поговорите с ним! — повторил, поднимаясь, Броунлоу. Глава третья ОПЫТЫ МИСТЕРА ХАЙДА — Так вы говорите, человек-муха? Ха-ха-ха! До сих пор люди умели из мухи делать слона, а вы хотите из мухи сделать человека… — Не из мухи человека… — А из человека муху? Час от часу не легче. Ха-ха-ха!.. Такой разговор происходил в лаборатории Чарлза Хайда, великого, но не признанного миром ученого, нашедшего приют в Дандарате. Это было подходящее для него место. Соперники-ученые давно говорили, что место Хайда в сумасшедшем доме. Разница же между этим домом и Дандаратом заключалась только в том, что дома для умалишенных существуют, чтобы лечить душевнобольных, а Дандарат здоровых делал душевнобольными. Среди воспитателей и «научных консультантов» также встречались психически ненормальные, хотя в своем роде и незаурядные люди. К таким принадлежал и Хайд. Открытые окна узкой, как коридор, лаборатории были завешены циновками от света и палящих лучей солнца. В полумраке виднелись столы, уставленные мудреными машинами всевозможных геометрических форм. Кубы, шары, цилиндры, диски из меди, стекла, каучука были переплетены проводами, как лианами. Настоящие джунгли научной аппаратуры, через которые не легко пробраться непосвященному. Книги отсутствовали. Вся колоссальная библиотека книг, посвященных разносторонним наукам, помещалась под огромным совершенно лысым черепом гидроцефала, красным, как зрелый помидор. Оттуда обладатель феноменальной памяти извлекал без всякого труда любую нужную справку. За годы жизни в Индии Хайд разжирел, обленился, отпустил окладистую рыжую бороду, приобрел местные привычки. Целыми часами он валялся на циновке в одних коротких белых штанах. Возле него всегда стояли кувшин со льдом и лимонами, жестяная банка с бетелем и другая — с табаком. Его губы были словно окровавлены от слюны, окрашенной бетелем. В одной руке он держал веер, которым беспрерывно обмахивался, в другой — трубку, жевал бетель, курил и думал, от времени до времени заставляя двух своих ассистентов, одного — бенгалийца, другого — англичанина, записывать приходящие ему в голову мысли или проделывать опыт. Если они ошибались, Хайд раздражался, кричал, но не поднимался с циновки. А через минуту он уже добродушно хохотал. У его ног на низеньком стуле из бамбука сидел его коллега по Дандарату, тоже непризнанный ученый, Оскар Фокс. Он был худ, как аскет, бритое лицо пожелтело от малярии. На этом хмуром, со впавшими щеками лице лежала печать озлобленности неудачника. Говорил он тоном обиженного человека, не отрывая глаз от часов-браслета, и через каждые пятнадцать минут пунктуально вынимал из жестяной коробочки пилюли и глотал. Уже больше года Хайд и Фокс работали по заданию Дандарата: создать летающего человека — найти средство, при помощи которого человек мог летать без всякого аппарата, как летаем мы в сновидениях. Если тайна будет соблюдена, теософы и оккультисты получат новое могущественное орудие для пропаганды своих идей. С летающим человеком можно разыграть немало чудесных сцен, поставив в тупик официальную науку. Такая задача всего больше подходила для ученых, подобных Хайду и Фоксу, — немного авантюристам и шарлатанам, немного мечтателям и вместе с тем людям, безусловно, талантливым. В Дандарате они нашли то, чего не могли найти нигде: материальные средства для осуществления самых фантастических проектов. И они изобрели для Дандарата немало «чудес белой и черной магии». Но все это было не больше как остроумные фокусы. С летающим человеком дело обстояло сложнее. Хайд и Фокс шли различными путями. Фокс был инженер и физик, Хайд — биофизик. Фокс представлял собою тип ученого, который творит с огромными усилиями, вечно сомневаясь в успехе. Он не решался на лобовую атаку научной проблемы, производил многочисленные опыты-рекогносцировки, ходил вокруг да около, начинал и бросал. Не доверяя себе, он часто беседовал с Хайдом. И довольно было тому выразить сомнение или посмеяться, как Фокс бросал свой проект и принимался выдумывать новый. Хайд, наоборот, был уверен в себе и шел напролом. Хайд не говорил Фоксу, каким путем он думает создать летающего человека. Единственно, что он открыл Фоксу, — это то, что «разрешение придет на базе физики, физиологии и биофизики». И на этот раз разговор начался с того, что Фокс заявил: — Мне кажется, я напал на удачную мысль. Проблема создания летающего человека лежит в проблеме летания мухи. Когда Хайд перестал смеяться, Фокс обиженно начал объяснять, стараясь доказать, что его идея не так уж смешна и нелепа, как кажется уважаемому коллеге. Он долго говорил о наблюдениях ученых над полетом мухи, о том, насколько сложна эта кажущаяся простота. Говорил «об особых мускулах в груди мухи „прямого“ и „непрямого“ действия». При полете крылья описывают восьмеркообразную фигуру. Благодаря этим своим особенностям муха может летать при сравнительно небольшой затрате сил и небольшой площади крыльев, поднимая относительно большой вес своего тела. И вот если создать аналогичный аппарат, то человек вполне сможет летать на небольших крыльях без всяких моторов, используя свою мускульную силу. — Великолепно!.. Очаровательно! Восхитительно! Прелестно!.. Чудесно! — После каждого произнесенного слова Хайд хохотал, не переставая обмахивать веером лицо. Фокс пожелтел от обиды и спросил: — Что же во всем этом смешного? Или вы меня не поняли, или же… — Или же вы ничего не поняли, — прервал его Хайд. — Да, очевидно, вы совершенно не поняли сущности задания. Что вы предлагаете? Новый летательный аппарат. Только и всего. Аппарат. Механизм, который можно прицепить на плечи любому олуху… — Почему же олуху? — Аппарат, который можно пустить в серийное производство. Создать сотни, тысячи людей-мух. С таким проектом можно выступать не в Дандарате, а в военном министерстве. Летучие солдаты, разведчики, снайперы, бомбометчики — это, конечно, неплохо. И вообще неплохо. Долой лестницы, лифты, эскалаторы! Люди-мухи, как пчелы из улья, вылетают из всех окон небоскребов, роем летят по улицам. Замечательно! А какой простор для альпинистов! Они на своих мушиных крыльях облепят Эвересты и Монбланы, как настоящие мухи сахарную голову. Видите, вы меня самого увлекли вашим проектом. Но, дорогой мой, нам надо совсем другое! Мы должны создать уникум — человека, который мог бы летать без всякого аппарата, вот так — взял да и полетел… — Но если сделать такого человека, можно сделать и сотни, тысячи? — возразил Фокс. — Можно конечно. — В чем же разница?.. — Разница в том, что довольно поймать одну вашу человеко-муху, и любой инженер, рассмотрев ваш аппарат, сумеет сделать такой же. Если же поймают моего летающего человека, то никто ничего не откроет и не поймет. Секрет известен мне одному. И этот летающий человек будет единственным в мире. Сделать второго, десятого могу только я один — и лишь по специальному заказу Дандарата. Понятно? Фокс был совсем обескуражен. Проглотил пилюлю, и она показалась ему особенно горькой. Помолчав, он сказал: — Но то, о чем вы говорите, я считаю просто невозможным. Это напоминает досужие вымыслы о левитации факиров. Об этом говорят и пишут немало. Но нам, ученым, не к лицу верить басням. Я девять лет живу в Индии и никогда не видел случая левитации. И если бы мне о ней сказал очевидец, человек, которому я вполне доверяю, я сказал бы ему: «Друг мой, вы жертва ловкого обмана или гипноза». — Оставим факиров в покое. Уильям! — крикнул Хайд. Из соседней комнаты вышел молодой человек с бледным, истомленным лицом. — Покажите мистеру Фоксу опыт номер первый. Уильям вышел и вернулся с подносом, на котором стояла небольшая шкатулка. — Откройте шкатулку ключом, мистер Фокс, и приподнимите крышку. Фокс с недоверием повернул ключ. Но ему не пришлось даже приподнять крышку — она сама открылась под давлением пружины; из шкатулки вдруг вылетела черная пористая масса в кулак величиной, отвесно поднялась, с легким стуком ударилась в потолок и словно прилипла к нему. Озадаченный Фокс, задрав голову, молча смотрел на комок, напоминающий черную губку. — Достаньте, Уильям! — приказал Хайд. Уильям принес лестницу, схватил губку рукой и слез. — Возьмите, мистер Фокс, но держите крепче, не упустите. Фокс не почувствовал веса губки. Наоборот, губчатая масса хотя и незначительно, но давила снизу вверх. Уильям взял из рук Фокса губку, положил в шкатулку, запер и ушел. — В этом первом опыте я забрался в вашу область, Фокс, — сказал Хайд. — Физика тонких пленок. Пористая масса с микроскопически тонкими перегородками, пустоты которой наполнены водородом. Первый летающий металл. Сверхлегкие, невесомые и, наконец, летающие металлы! Какой переворот в строительной и транспортной технике! Небоскребы, уходящие в стратосферу, летающие города! Меня озолотили бы за это изобретение. Но они отвергли, не признали меня, тем хуже для них! Пусть моим изобретением воспользуется Дандарат для своих чудес! Представьте скалу, прикованную к земле цепями. Подходит человек, хватает скалу, цепи снимаются, и человек не только поднимает скалу, но и сам вместе с нею взлетает на воздух. Эффектно? — И это вы называете левитацией? — насмешливо спросил Фокс. — Тогда и детский воздушный шар — левитация! — Это я не называю левитацией, — возразил Хайд. — Это было бы левитацией, если бы удалось создать самого человека из пористой невесомой массы. Тогда достаточно было бы незаметного толчка ноги, чтобы человек высоко поднялся на воздух. Но такая задача не по силам даже мне. Есть более простой путь. Уильям! Покажите опыт номер второй! Уильям, словно подавая блюдо к столу, вынес деревянный поднос, на котором стоял черный ящик с ручками, а на нем — белый куб. Уильям поставил поднос на пол перед Фоксом. — Поверните ручку! — скомандовал Хайд. И Фокс увидал, как куб плавно поднялся к потолку, продержался там некоторое время и так же плавно опустился, когда Уильям повернул ручку обратно. — Чудеса электротехники? Электромагнетизм? — спросил Фокс. — Угадали только наполовину! — смеясь, ответил Хайд. — Вы же физик! Подумайте, догадайтесь!.. Фокс тупо смотрел на куб. Хайд снова засмеялся и самодовольно сказал: — Да, этот орешек не раскусить современным физикам! Работа моя настолько подвинулась вперед, что я могу кое-что открыть вам. Броуновское движение молекул. Понятно? Фокс молча, широко открытыми глазами смотрел на Хайда. — Удивлены? Еще бы! Броуновское движение беспорядочно, хаотично. Правда, теория вероятности говорит нам, что теоретически не исключен такой случай, когда все молекулы одновременно устремятся вверх. И тогда камень или человек мог бы подняться над землей. Но вероятие такого случая выражается отношением одного к единице со столькими нулями, что практически такой случай менее возможен, чем, скажем, столкновение Солнца с каким-нибудь небесным телом. Просто сказать, вероятность равна нулю. Обычно частица, ударяясь о другие, испытывает одинаковое стремление двигаться и вправо, и влево, и вверх, и вниз и поэтому остается на месте. Немудрено, что современные ученые заявляли: «Мы не можем питать никаких иллюзий относительно возможности пользоваться броуновским движением, например, с целью поднятия кирпичей на вершину строящегося здания», а значит, и для преодоления человеческим телом притяжения Земли. На этом вопросе был поставлен крест. Но я подумал: мысль овладеть стихийной, разрушительной, неукротимой, своевольной силой молнии показалась бы людям минувших веков столь же безумной и невозможной. А теперь та же сила покорно течет в наших проводах, двигает наши машины, дает свет и тепло. — И вы поставили себе задачу овладеть броуновским движением, управлять беспорядочными скачками молекул? — Не только поставил эту задачу, но, как видите, и разрешил ее. Уильям! Покажите мистеру Фоксу танец колб! На столе появился длинный плоский аппарат, уставленный стеклянными колбами. Эти колбы вдруг начали подпрыгивать выше и выше. Одни из них поднимались и опускались медленно, другие сновали вверх-вниз с большой быстротой. Уильям повернул рычажок аппарата, и одна колба вдруг пулею вылетела в окно. — Вы видите один из этапов моих работ. Эта кадриль колб доставила мне немало хлопот. Легче выдрессировать бегемота, слона, муху, чем молекулу. Главная трудность в том, что резвость моих балерин-молекул очень различна. В колбах заключены молекулы водорода, азота, углекислого газа. Подумайте сами, легко ли заставить танцевать колбы в одном темпе: при нуле Цельсия скорость движения молекул водорода равна тысяче шестистам девяноста двум метрам в секунду, азота — четыремстам пятидесяти четырем, углекислоты и того меньше — тремстам шестидесяти двум. Для водородной молекулы эта скорость превышает не только скорость полета ружейной пули, но и артиллерийского снаряда, приближаясь к скорости снарядов сверхдальнобойных пушек. При повышении же температуры скорость движения молекул возрастает. Видали, как вылетела водородная колба? Представьте себе пули, снаряды, которые движутся внутренними силами самих молекул! — Как же вам удалось превратить хаотическое движение молекул в направленное? — спросил Фокс. — Это длинная история. Пока довольно сказать, что, изучая молекулярное движение, физики учитывали только роль тепла, игнорируя электрические явления. Мне пришлось углубиться в изучение сложной игры сил, происходящей в самих атомах, из которых состоят молекулы, и овладеть этой игрой. — Так что, по существу, это уже не броуновское движение, а скорее электрическое? — спросил Фокс. — Оба явления находятся в связи. Фокс задумался. — Допустим, — сказал он, — что вам удалось овладеть молекулярным движением, призвав на помощь электрические факторы притяжения и отталкивания, изменения потенциала, перезарядки, если я вас понял. Но все, что вы показывали, относится к неорганическому миру. — А разве тело человека состоит не из неорганических веществ, не из молекул и атомов? — возразил Хайд. — Трудности заключались не в этом. Первая из них в том, чтобы привести к одному знаменателю движения молекул различных скоростей, иначе человеческое тело было бы просто разорвано. Мне пришлось связать две области: физику и электрофизиологию. Для усиления же электрического потенциала я вводил в организм искусственные радиоэлементы, которые и снабжали его лучистой энергией. Получилась цепь: от импульсов мозга, мысли — к нервной системе, от нервной системы — к явлениям электрофизическим, от них — к молекулярным. — И вам это удалось? — Судите сами. Сатиш, гусеницу! Второй помощник Хайда принес цветок в горшке с сидящей на листе гусеницей и ударил по ветке. Гусеница свалилась, но на полпути до пола вдруг остановилась в воздухе. Фокс провел рукой, думая, что гусеница висит на паутине, но паутины не было. Сатиш осторожно взял гусеницу, положил на лист и унес. Вслед за этим, уже без приказания, он принес маленького цыпленка с не отросшими еще крыльями и выпустил на пол. Сатиш громко хлопнул в ладоши. Испуганный бескрылый цыпленок вдруг поднялся на воздух, с писком пометался по комнате и вылетел в окно, выходящее в парк. Фокс подошел к окну и увидел, как цыпленок опустился на траву. — Не отходите от окна, Фокс, — сказал Хайд. Сатиш вынес в сад кошку, посадил на дерево и потом позвал: — Кудэ! Кудэ! Иди скорей! Смотри, кошка! Кошка! Послышался лай, и к дереву подбежала маленькая собачка Кудэ (Малютка). Увидав кошку, она залаяла, сделала прыжок и вдруг с жалобным визгом понеслась в небо. Ее лай и визг слышались все дальше, глуше. — Кудэ! Кудэ! Кудэ! — закричал Сатиш. Собака, которая была уже на высоте сотни метров, начала спускаться. Скоро она была уже возле Сатиша. Радостно подпрыгнув, она вновь едва не улетела, но Сатиш вовремя подхватил и унес ее. — Теперь предпоследний номер нашей программы, — весело сказал Хайд. — Не отходите от окна, мистер Фокс. Сатиш посадил на дорожку большую жабу и легонько толкнул ее ногой. Жаба подпрыгнула и полетела над кустами, деревьями все выше и выше. Скоро Фокс потерял ее из виду, но еще долго смотрел в синеву неба. — Ну что вы скажете? — спросил Хайд. Фокс молча сел на стул, машинально посмотрел на ручные часы, вздрогнул, быстро положил в рот сразу две пилюли, но на этот раз даже не почувствовал их вкуса. — Надеюсь, все это уже можно назвать левитацией? — сказал Хайд, обмахиваясь веером. — Вы, конечно, обратили внимание на поведение левитантов? Гусеница, которую вы видели, обладала способностью опускаться вниз на паутине. Я закрыл у нее выводные протоки паутинных желез, поэтому в момент поднятия она не могла выпустить паутину и висеть на ней. Но нервные центры работали обычно и посылали соответствующие импульсы. Этого было достаточно, чтобы привести в действие по-новому организованное молекулярное движение и произвести электрическую перезарядку молекул в отношении заряда Земли, и гусеница «повисла в воздухе». Цыпленок — птица, почти разучившаяся летать, но сохранившая инстинкты, необходимые для летания. И, пользуясь этими инстинктами, она могла более полно использовать новую способность левитации, чем гусеница. Собака может только прыгать. И хотя она умственно высокоразвитое животное, однако неожиданный полет ошеломил ее, и она улетела бы в небо и погибла, если бы зов Сатиша не дал ей стимула — желания вернуться назад. Что же касается жабы, стоящей на довольно низкой ступени развития, то она погибла, долетев до холодных и бедных кислородом слоев воздуха. Как показали опыты, со смертью животного исчезает и способность к левитации, и наша лягушка, быть может, уже упала на голову какого-нибудь изумленного крестьянина… Впрочем, способность к левитации исчезает, должна исчезнуть после того, как в организме произойдет распад искусственных радиоэлементов. Из всех этих опытов, — продолжал Хайд, — вы, конечно, и сами сделали общий вывод: использовать левитацию можно тем шире, чем больше развиты высшие нервные центры животного. Полное же овладение левитацией возможно только человеком. — Опыт с жабой вы назвали предпоследним, но последнего так и не показали, — сказал Фокс. — Не трудно догадаться, что последний опыт и будет человек, — ответил Хайд. — Будет! Значит, такого опыта вы еще не проделывали? — Вы видите, что почва для этого вполне подготовлена, — возразил Хайд — Возьмите этот опыт с собакой, нервная система которой и, в частности, полушария головного мозга, видимо, не пострадали от левитации, несмотря на то, что в ее организме должны были произойти большие изменения в кровообращении, в работе нервной системы и другие. И я жду только… В это время в дверь постучались, и в комнату вошел Бхарава-Пирс. — А, мистер Пирс! Почтенный гуру![3] Бхарава-бабу — с насмешкой сказал Хайд. — Какие новости? — Мистер Броунлоу послал меня к вам. — Броунлоу уже беседовал со мной. Кого он назвал? — Ариэля Аврелия Гальтона. — Пусть первым летающим человеком будет Ариэль, — безразличным тоном сказал Хайд. — Я вижу в этом даже перст судьбы, — заговорил Пирс, возводя глаза к потолку. — Вы знаете, что в Дандарате принято давать воспитанникам новые имена. Аврелия мы назвали Ариэлем по созвучию, Ариэль — спутник планеты Урана. Вместе с тем Aizy — воздушный. Уран же — божество, олицетворяющее небо. — Пощадите, мистер Пирс! Вы так вошли в свою роль саниаси[4] Бхаравы, что забываете, перед кем мудрствуете! — Привычка — вторая натура, — с улыбкой, уже другим тоном ответил Пирс. — Я вот о чем хотел спросить вас, мистер Хайд. Опыт не угрожает жизни Ариэля? — Думаю, что нет, — отвечал Хайд. — Но если вы так дорожите его жизнью, сделайте первый опыт на себе. Для меня безразлично, с кого начать. Летающий директор школы! Это было бы эффектно! Пропустив злую шутку Хайда мимо ушей. Пирс задал новый вопрос: — А умственным способностям опыт не угрожает? — Весьма возможно. — Ну что же делать? Имея в виду важность дела, мы должны идти на некоторый риск, — со вздохом сказал Пирс. — Терпеть не могу, когда вы говорите таким иезуитским тоном. Ведь я насквозь вас вижу, мистер Пирс. Больше всего вам хотелось бы, чтобы Ариэль остался жив, но сошел с ума, однако и не настолько, чтобы его нельзя было использовать для ваших теософических и — ха-ха-ха! — оккультных целей. Ведь так, старая лисица? Пирс хотел вспылить, но, вспомнив, что Хайд человек нужный, сдержался и сухо ответил. — Наш долг — повиноваться высшим предначертаниям. Я очень рад, что вы уяснили, в каком направлении необходимо действовать. Ариэль придет к вам сегодня вечером. Но будьте осторожны, мистер Хайд. Подготовьте его к тому, чем он станет. Неожиданное получение способности летать не шутка. Как бы он сразу не разбил себе голову Глава четвертая ДРУЗЬЯ Шарад вернулся из больницы в комнату Ариэля. Между ними установились необычные для воспитанников Дандарата отношения. По правилам школы, старший должен был руководить младшим, являясь первым и ближайшим воспитателем и «вероучителем», гуру. Никакой близости, интимности, дружбы не допускалось. Слепое подчинение младшего старшему было основой воспитания. Но Ариэль сохранил в душе долю самостоятельности под личиной полного повиновения. Чувство самосохранения заставляло его быть лицемерным, прибегать к симуляции. И в этом он достиг виртуозности. По такому же пути Ариэль и вел Шарада. Малыш инстинктивно понял, что от него требуется. Он принимал сокрушенный вид, когда при посторонних Ариэль сурово бранил его за проступки, которых он не совершал. Когда же они оставались одни, Ариэль тихо шептал на ухо своему воспитаннику поучения, от которых пришли бы в ужас учителя и воспитатели Дандарата. Нередко у Ариэля вырывались слова: «Как я ненавижу их» — и Шарад понимал, о ком говорит гуру Ариэль. Шарад в не меньшей степени ненавидел Пирса и всех его мучителей, но у него это чувство было парализовано страхом. Мальчик дрожал и оглядывался, боясь за себя и за Ариэля, когда Ариэль доверял ему свои сокровенные мысли. Однажды вечером Ариэль тихо беседовал с Шарадом. В коридоре послышались крадущиеся шаги Бхаравы. Ариэль, слух которого был чрезвычайно тонок, тотчас отошел от мальчика и начал громко бранить его. Шарад сделал виноватую рожицу. Бхарава вошел в комнату, пытливо, как всегда, посмотрел на воспитанников и обратился к Ариэлю с такими словами: — Сын мой! Не жалея сил и труда, мы растили и холили тебя. Настало время сбора плодов. Ты уже юноша. Твое образование закончено. Пора приниматься за работу — послужить тем, кто кормил и воспитывал тебя, отблагодарить за их заботы, кров и стол. Дандарат оказал тебе высокую честь, предназначив к великому служению, и я надеюсь, что ты вполне оправдаешь наше доверие. Во время этой речи, произнесенной напыщенным тоном, Ариэль смотрел прямо в глаза Бхараве, как человек, которому нечего скрывать. Юноша понял, что решается его судьба, в его жизни наступает перелом. Но ни один мускул не дрогнул на его лице, ни малейшего волнения не отразилось на нем. Шарад тоже понял, что ему предстоит разлука с единственным человеком, который облегчал его существование. Шарад еще не умел владеть собой так, как Ариэль, поэтому он опустил глаза и даже старался не дышать, чтобы не обратить на себя внимания страшного Бхаравы. Ариэль «взял прах от ног» Бхаравы, то есть нагнулся, прикоснулся рукой к стопам Бхаравы, той же рукой прикоснулся к своему лбу и сказал: — Мои мысли, мои желания, мои поступки, моя жизнь принадлежат вам. Бхарава, кончив испытующий осмотр, остался доволен. В первый раз за все годы обучения он приласкал Ариэля — дотронулся кончиками пальцев до его подбородка и затем поцеловал их. — Иди за мною, Ариэль. Твой первый шаг будет шагом уже на новой стезе жизни! Ариэль последовал за ним, как хорошо выдрессированная собака. А Шарад, оставшись один, закрыл лицо руками и, не будучи в силах сдерживать себя, заплакал. Какова же была его радость, когда в полночь он вдруг почувствовал знакомое прикосновение руки и услышал шепот Ариэля. — Это ты, дада?[5] — спросил он шепотом. — Я, Шарад, не бойся. — Что с тобой было, дада? — Тише!.. Бхарава… Знаешь, он совсем не индус, а англичанин Пирс… Он повел меня к Чарлзу Хайду, это ученый. Тоже сагиб. Хайд, когда увидел Бхараву, воскликнул: «Вот и вы, мистер Пирс! И Ариэль?» Бхарава так озлился… замигал Хайду. Хайд тогда поправился, сказал: «Добрый вечер, Бхарава-бабу!» Но я уже понял, что Бхарава не индус. Впрочем, я и раньше догадывался об этом. Здесь у нас лгут на каждом шагу. — И что же делал этот Ха? — торопил Шарад. — Хайд? Он только осмотрел меня как доктор, потом сказал Бхараве: «Вполне годен. Здоров. Через несколько дней он у нас». Но тут Пирс вновь начал делать гримасы, и Хайд приказал: «Приходи рано утром, до завтрака, понимаешь? До завтрака. Ничего не ешь, но хорошенько вымойся. Прими ванну, а не только обычное ваше омовение». Вот и все. — Почему же ты так долго не приходил? — Бхарава делал мне наставления: «Повиновение, повиновение и еще раз повиновение!» — и Ариэль тихонько рассмеялся. В эту ночь друзья мало спали. Шарад горевал о предстоящей разлуке с другом. Ариэль гадал о том, что ожидает его. Глава пятая НА НОВОЙ СТЕЗЕ Когда на другое утро Ариэль, простившись с Шарадом, явился к Хайду, тот встретил его в белом халате и белой шапочке. Они вошли в комнату, напоминающую и операционную и рентгеновский кабинет, только с более сложной и необычной аппаратурой. Хайд приказал Ариэлю раздеться и лечь на стол, устланный белой клеенкой. Ариэль, как всегда, беспрекословно повиновался, предполагая, что его будут погружать в гипнотический сон, который Ариэль умел артистически симулировать. Но он ошибся. Хайд приказал Ариэлю проглотить разведенный в воде порошок и затем крикнул: — Уильям, маску! Молодой человек в белом халате и белом колпаке наложил на лицо Ариэля маску с ватой, от которой исходил сильный приторный запах. — Дыши глубже, Ариэль, и громко считай! — приказал Хайд. — Раз… два… три… — начал Ариэль. К концу второго десятка он стал сбиваться со счета, делать паузы и скоро потерял сознание… — Ну вот и все, — услышал он, когда вновь пришел в себя и открыл глаза. Его тошнило, в голове шумело. Он лежал уже на полу в кабинете-лаборатории Хайда. — Ну что, плохо себя чувствуешь? Ничего, это скоро пройдет. Полежи спокойно, — сказал Хайд. Он так и лежал на циновке, уже полураздетый, как всегда, с красными от бетеля губами и курил трубку, обмахиваясь веером. Помня предупреждения Пирса, Хайд решил осторожно подготовить Ариэля к роли летающего человека. И когда Ариэль окончательно пришел в себя, Хайд сказал ему: — Ты сильный, Ариэль? Мог бы ты приподнять такого же юношу, как сам? — Не пробовал, но думаю, что мог бы, — помедлив ответил он. Жизнь в Дандарате приучила его к осторожным ответам. — Каждый здоровый человек может приподнять тяжесть, равную весу его тела и даже больше! Уильям! Поскачи-ка на стуле! — приказал ученый явившемуся на его зов Уильяму. Уильям, уже подготовленный к этому, сел верхом на венский стул, обвил ногами его ножки, а руками ухватился за спинку и начал подпрыгивать, двигаясь по комнате скачками, как это делают дети. Ариэль с удивлением смотрел на галопирующего Уильяма. — Обрати внимание, Ариэль, ноги у Уильяма не касаются пола. Уильям только рывком вверх и вперед дергает стул и приподнимается вместе с ним на воздух. При каждом рывке он подскакивает вместе со стулом не более чем на три-пять сантиметров и на столько же подвигается вперед. Но если бы Уильям при том же весе был сильнее, то, не правда ли, он подскакивал бы выше и прыгал дальше? Не так ли? И чем сильнее, тем выше и дальше. В этом нет ничего чудесного и необычайного. Ну, так вот. Запомни теперь, Ариэль. Пока ты находился под наркозом… пока ты спал, я ввел… влил в твое тело… ну, жидкость, которая во много раз увеличила твою силу. И теперь ты сможешь прыгать на стуле получше Уильяма. Попробуй! Вставай, садись на стул и прыгай, как Уильям. Уильям уступил место Ариэлю, привязав предварительно к обручу стула бечеву, конец которой держал в руке. — Прыгай, Ариэль! Ариэль дернул стул и неожиданно для себя сделал такой прыжок, что ударился бы головой о потолок, если бы не бечева. Но эта же бечева задержала полет по дуге, и Ариэль упал вместе со стулом на пол, повалив и Уильяма. Хайд громко рассмеялся, но вдруг нахмурился. Он, видимо, волновался, даже перестал жевать бетель. — Ты не ушибся, Ариэль? — Немного… Только колено и локоть, — ответил Ариэль, совершенно ошеломленный всем происшедшим. — А что ты чувствовал, когда полетел? — Я… Мне как будто что-то легко ударило в голову и плечи… Что-то давило, только не снаружи, а изнутри… — Так… Так… Этого и надо было ожидать, — пробормотал Хайд. — Но не очень сильно? Не больно? — Нет. Только в первый момент. Я очень удивился и даже немного испугался. — И это не мешало тебе думать? Ты не терял сознания хотя бы на мгновение? — Нет, — ответил Ариэль. — Кажется, что нет. — Отлично! — воскликнул Хайд и пробормотал: — По крайней мере для меня. Пирс не всем будет доволен, но это его дело. Ну, а что ты упал, ушибся, в этом виновата бечева. Без нее, впрочем, ты рисковал бы разбить себе голову об потолок. Бечеву же мы привязали потому, что ты еще не умеешь управлять своей силой. Слушай, Ариэль, слушай внимательно. Теперь ты умеешь делать то, чего не умеет делать ни один человек. Ты можешь летать. И для того чтобы полететь, тебе надо только пожелать этого. Ты можешь подниматься, летать быстрее или медленнее, поворачиваться в любую сторону, опускаться по своему желанию. Надо только управлять собой, как ты управляешь своим телом, когда идешь, встаешь, садишься, ложишься. Понимаешь? Ну, попробуй еще попрыгать на стуле. И уже не дергай стула, а только подумай о том, что тебе надо приподняться, лететь. Ариэль уселся на стул, взялся за спинку и подумал: «Я сейчас поднимусь!» И он действительно поднялся на высоту метра, облетел комнату и плавно опустился возле Хайда, сам не веря себе. — Молодец! Ты делаешь быстрые успехи. — А без стула я могу летать? — спросил Ариэль. Хайд расхохотался, брызгая красной слюной. — Ну конечно! Ха-ха-ха! Ты думал, что стул — летательный аппарат, вроде помела ведьмы? Ты теперь стал летающим человеком. Первым человеком, который может летать без всяких механизмов и крыльев. Гордись! Ариэль встал со стула. «Поднимусь!» И он поднялся, неподвижно повиснув в воздухе. — Ха-ха-ха! Авантюрист? Шарлатан? — грохотал Хайд, вспоминая своих ученых коллег, не признававших его. — Не угодно ли? Дверь кабинета открылась. На пороге стоял Бхарава, из-за его плеча выглядывал Фокс. Пирс-Бхарава, увидав Ариэля между полом и потолком, широко открыл рот и словно окаменел. Фокс болезненно сжал сухие губы и изогнулся в виде вопросительного знака. Ариэль плавно поворачивался, опускался и снова медленно поднимался. — Входите, мистеры! Что же вы? — торжествующе окликнул их Хайд. Пирс наконец пришел в себя и бросился закрывать окно, ворча: «Какая неосторожность!» Потом обошел вокруг Ариэля, качая головой. — Поздравляю вас, коллега! — выдавил из себя Фокс, подойдя к Хайду и кривя рот в улыбку. — Ну что? Это получше вашей мухи? — спросил Хайд, фамильярно хлопнув Фокса по плечу так, что тот покачнулся. Ариэль опустился на пол. А Бхарава-Пирс поспешил к телефону, вызвал Броунлоу и попросил его немедленно прибыть к Хайду. — Как же ты чувствуешь себя, когда летаешь? — спросил Бхарава Ариэля. — Хорошо. Вначале немного неприятно… тело, плечи… — Так, так! В голове мутится? Мысли мешаются? — Нет. — Умственные способности у Ариэля не нарушены, увы… Гм… Да, да! — сказал Хайд. Пирс многозначительно посмотрел на него. Скоро появились мистер Броунлоу и миссис Дрейден. Ариэля заставляли подниматься к потолку, летать по комнате стоя, лежа, «рыбкой», как сказала миссис Дрейден, переворачиваться, совершать всяческие фигуры высшего пилотажа. Миссис Дрейден ежеминутно ахала то от страха за Ариэля, то от восхищения и восклицала: — Прелестно! Чудно! Очаровательно! Броунлоу, с довольным видом потирая руки, поощрял Ариэля на все новые воздушные трюки. — Да вы замучаете его! — добродушно воскликнул Хайд и приказал Ариэлю опуститься на пол. Все, кроме Хайда, уселись, и Бхарава, обращаясь к Ариэлю, произнес речь, как всегда высокопарную, изобилующую цитатами и восточными метафорами. Он снова говорил о великой чести, которой удостоился Ариэль, ставший чуть ли не сыном Индры, бога неба и атмосферы, и братом Маруты, бога ветров, о великом могуществе, которое получил Ариэль, но и о великой ответственности. Бхарава внушал Ариэлю, устремив на него гипнотический взгляд, беспрекословное, абсолютное повиновение и угрожал страшными карами за малейшее ослушание. — Если же ты вздумал бы улететь, то помни, что тебя ждет такая ужасная, мучительная, страшная смерть, какой не умирал еще ни один человек. Куда бы ты ни улетел, на высокие горы, в темные джунгли, в дикие пустыни или даже на край света, помни, мы найдем тебя всюду, потому что власть наша безгранична. И тогда… — Бхарава начал рисовать картины всевозможных пыток и мучений так красочно, что миссис Дрейден стала ежиться и ахать. — И еще помни: ни одному человеку не должен ты показывать, что можешь летать. Не смей даже говорить об этом. Не смей и летать, подниматься хотя бы на дюйм от пола без нашего приказания. Не летай, даже находясь один в комнате! И Бхарава начал делать руками жесты, которые, вероятно, должны были закрепить внушение. Затем уже своим обычным голосом он строго сказал: — Сейчас можешь идти к себе. Помни всегда о моих словах. Ариэль поклонился и направился к двери, стараясь ступать, как обычно, и опасаясь взлететь при каждом шаге. «Я должен идти, идти, а не лететь!» — мысленно твердил он. Когда Ариэль вышел, Пирс опасливо проводил его взглядом сквозь неприкрытую дверь. Потом он вздохнул с облегчением и сказал, как бы отвечая своим мыслям: — Нет, он не улетит! Как всех воспитанников Дандарата, мы совершенно обезволили его. — Все-таки неосторожно было отпускать Ариэля одного, — заметил Броунлоу. — Что же вы, на цепочке его будете теперь держать и отпускать, как привязанный шар? — насмешливо спросил Хайд. — Можно было отправить с провожатым, который держал бы его за руку, — возразил Броунлоу, — и затем посадить под замок в комнату без окон. — А если бы он и с провожатым улетел? — насмешливо спросил Хайд. Дрейден вскрикнула от удивления, а Броунлоу поднял брови на лоб. — Возможно ли это? — Вполне, — ответил Хайд, — если только провожатый не будет тяжелее самого Ариэля. — Еще одно осложнение, — воскликнул Броунлоу. — Обо всем этом надо было подумать раньше. Я свое дело сделал, а как вы будете охранять и демонстрировать вашего Индру, это уже не моя забота, — заявил Хайд. — Мистер Броунлоу, — вмешался Пирс, — ваши опасения совершенно неосновательны. Ариэль уже давно на крепкой цепочке: он не только обезволен, но и находится в постоянном гипнотическом трансе. Я так часто внушал ему под гипнозом полное повиновение, что теперь всякое мое приказание он воспринимает как непреложное и не нарушит его даже под страхом смерти. Это надежнее железных оков. Я беру всю ответственность на себя. Броунлоу промолвил, пожав плечами. — Пусть будет так! Хайд заговорил о вознаграждении и начал шумно торговаться с Пирсом. Они так спорили, что миссис Дрейден, опасаясь того, что у нее начнется мигрень, поднялась. Вслед за нею поднялся Броунлоу. — Мы с вами еще поговорим, мистер! — сказал Пирс Хайду, провожая гостей. Они вышли из дома — Пирс с Броунлоу, а Фокс с миссис Дрейден. Она расспрашивала Фокса, каким образом удалось «этому кудеснику Хайду» создать летающего человека, и, не вслушиваясь в ответы, прерывала его все новыми вопросами: — А животных можно сделать летающими? Кошку, например? — спрашивала она. — Да, я сам видел, как летела собака, потом жаба… — Изумительно! Я непременно закажу мистеру Хайду, чтобы он превратил мою кошечку Кюин в летающую. Она будет по вечерам отгонять от веранды летучих мышей, которых я страшно боюсь и которые мне портят лучшее время суток. Ведь в этой Индии, в Мадрасе, только и живешь вечерами. Как это будет восхитительно! И так как миссис Дрейден была не только оккультисткой, но и поэтессой, то, подняв свои бесцветные глаза к небу, она начала импровизировать: По небу летела летучая мышь, За нею летела летучая кошка. У Пирса и Броунлоу разговор шел в ином направлении. Пирс спрашивал Броунлоу, будут ли они создавать при помощи Хайда других летающих людей, или же Ариэль останется единственным. И в последнем случае, чтобы Хайда не переманили их враги, не следует ли принять соответствующие меры… «Не убить ли Хайда?» — с полуслова понял Броунлоу и сказал: — Пока надо принять меры к тому, чтобы он не ушел от нас. Других летающих людей мы делать не будем. Но с Ариэлем может что-нибудь случиться. Хайд будет нам еще нужен. Следите только за тем, чтобы и Хайд был изолирован от внешнего мира. Ясно? Пирс кивнул головой и ответил: — Будет исполнено. Глава шестая К НЕВЕДОМОЙ СУДЬБЕ Выйдя от Хайда, Ариэль направился к общежитию по дорожке сада. Он ступал медленно, словно только учился ходить, и так нажимал подошвами сандалий, что хрустел песок, которым была усыпана дорожка. Он не сомневался, что за ним следят. Ариэль все еще находился под впечатлением своих полетов по комнате. Он может летать! Эта мысль наполняла его радостным волнением, причины которого он боялся понять сейчас здесь, в саду, при свете солнца, под взглядами Бхаравы, которые он чувствовал на себе. Ариэль подавлял, не допускал на поверхность сознания мысли, которые, словно ликующая песнь, звучали в его душе: «Свобода! Освобождение!» Он упивался лишь отзвуками этой песни. Только повернув за угол, он разрешил себе подумать осторожно, чтобы мысль не перешла в действие: «Если бы я только захотел, то сейчас же мог бы подняться и улететь из этой ненавистной школы, от этих ужасных людей» И он еще усерднее, еще тверже наступал на этот хрустящий песок. Ариэль никогда за все годы пребывания в школе не оставлял мысли выбраться на волю, узнать свое прошлое, разыскать родных. Несмотря на запреты и гипнотические внушения, он ночами, оставаясь один, старался вызвать в памяти воспоминания раннего детства, до поступления в Дандарат. Иногда картины этого прошлого — обрывки того, что сохранила память, — он видел и во сне, причем сны бывали даже ярче, чем сознательно вызываемые воспоминания. Он видел совсем другую страну, свинцовое небо, уличные фонари, тускло мерцающие сквозь густой серо-бурый туман, огромные, мокрые от сырости и дождя здания, людей, которые внезапно возникали и так же внезапно исчезали в сумеречных клубах тумана… Он сидит в автомобиле и смотрит на этот дымчатый, сырой, расплывчатый мир… И вдруг иная картина… Большая комната. Огромный камин, в котором пылают дрова. Ариэль сидит на ковре и строит из кубиков дом. Рядом на шелковой подушке сидит белокурая девочка и подает ему кубики. В мягком кресле, возле камина, с книгой в руках, строго поглядывая поверх очков, сидит старуха в черной кружевной наколке на седой голове. В комнату входит человек в черном костюме. У него злые, круглые, как у филина, глаза и отвратительная фальшивая улыбка. Ариэль так боится и ненавидит этого человека. Человек в черном костюме идет по ковру, улыбаясь все шире, в глазах его злоба. Он растаптывает домик из кубиков. Ариэль плачет и… просыпается. За окном вырисовываются листья пальмы, на глубоко-синем небе — крупные звезды… Мечутся летучие мыши… Душная ночь, Индия… Дандарат… Иногда Ариэль видел себя в маленькой душной качающейся комнате. За круглым окном — огромные страшные зеленые волны. А напротив Ариэля на диване еще более страшный, чем волны, черный человек, тот самый, который растоптал во сне или наяву игрушечный домик… Других воспоминаний раннего детства память не сохранила. Ужасы Дандарата, через которые Ариэль прошел, заслонили прошлое. Но оно живет в душе Ариэля, как несколько былинок в песчаной пустыне. Одиночество, безрадостное детство и юность. Ни родных, ни друзей… Вот только Шарад… Бедный Шарад! Он ступил лишь на первую ступень лестницы мучений. Если бы удалось его избавить от этого ада! «Я могу летать…» Но Ариэль усилием воли отгоняет эту мысль и твердо ступает по земле. — Ариэль, дала! — радостно шепчет Шарад, увидев входящего друга, но тотчас умолкает, взглянув на строгое выражение его лица. Сейчас не время для беседы. Прозвонил гонг, сзывающий на завтрак, и друзья отправились в столовую молчаливые, не глядя друг на друга. В этот день Шарад получил несколько замечаний от воспитателей за рассеянность. День тянулся медленно. Перед закатом солнца в комнату Ариэля зашел Бхарава и сказал Ариэлю, чтобы он не забыл взять у эконома новую одежду. — Завтра в пять часов утра я зайду за тобой. Будь готов. Вымойся, надень новую одежду. Ариэль покорно наклонил голову. — Как Шарад? — спросил, уходя, Бхарава. — Плохо овладевает сосредоточением, — ответил Ариэль. — Надо построже наказывать, — сказал Бхарава и, метнув на Шарада сердитый взгляд, вышел. Перед сном, как всегда, Ариэль заставил Шарада прочитать несколько отрывков из священных книг — Шастров. Он был спокоен, строг и требовал, чтобы Шарад читал громко, нараспев. От внимания Шарада, однако, не ускользнуло, что Ариэль несколько раз бросал взгляд на окно и в это время по лицу Ариэля проходила тень озабоченности. Деревья в парке шумели от порывов ветра, предвещавшего дождь. Раздавались отдаленные раскаты грома, но на небе еще ярко сверкали звезды. И только когда с правой стороны бледно-туманная полоса Млечного Пути начала темнеть от надвигавшейся тучи, Ариэль вздохнул с облегчением. Вскоре послышалось шуршанье первых крупных капель дождя. В темноте мелодично прозвучал гонг — настал час отхода ко сну. Шарад захлопнул толстую книгу, Ариэль задул светильник. Они сидели на циновке плечом к плечу в тишине и мраке. Шарад услышал, как Ариэль поднялся. Следом за ним встал и Шарад. Ариэль обнял его и приподнял. — Какой ты легонький! — шепнул Ариэль и чему-то тихо засмеялся. — Хочешь, Шарад, я подниму тебя еще выше? И мальчик почувствовал, как Ариэль поднял его почти до потолка, подержал на высоте и опустил. Неужели у Ариэля такие длинные руки? — Ложись, Шарад! — шепнул Ариэль. Они легли на циновку, и Ариэль зашептал в самое ухо мальчика: — Слушай, Шарад! Хайд сделал из меня летающего человека. Понимаешь, я теперь могу летать, как птица. — А где же твои крылья, дада? — спросил Шарад, ощупывая плечи Ариэля. — Я могу летать без крыльев. Так, как мы летаем во сне. Они, наверно, хотят показывать меня людям, как чудо. А я… я хочу улететь из Дандарата! — Что же со мной будет без тебя, дада? — заплакал Шарад. — Тише! Не плачь! Я хочу взять и тебя с собой. Ты легонький, и я думаю, что смогу улететь вместе с тобою. — Возьми! Возьми меня отсюда, дада! Здесь так плохо, так страшно. Я умру без тебя, — шептал мальчик. — Возьму… Слышишь, как шумит дождь? Это хорошо. В темноте нас никто не увидит… Окно открыто… Тсс!.. Чьи-то шаги… Молчи!.. Дверь скрипнула. — Ты спишь, Ариэль? — услышали они голос Бхаравы. — Ариэль! — Мм… — промычал Ариэль, потом, как бы вдруг проснувшись, воскликнул: — Ах, это вы, гуру Бхарава! — Почему ты не закрыл окно, Ариэль? Посмотри, сколько натекло воды на пол! — Бхарава закрыл окно, опустил шторы и ушел, ничего больше не сказав. Ариэль понял: Бхарава следит за ним, не доверяет. Окно можно открыть, но что, если за окном Бхарава поставил сторожей? Стоит поднять штору, и начнется тревога… Шарад, лежа на циновке, дрожал как в лихорадке. За окном уже шумел ливень. Удары грома раздавались все ближе, чаще, громче. Вспышки молний сквозь светлую штору освещали комнату голубым пламенем. Ариэль стоял у притолоки окна с нахмуренным лицом. Потом он снял с деревянного колышка на стене полотенце и шепнул Шараду: — Иди за мной. Они приоткрыли циновку-стену, проникли в соседнюю комнату, бесшумно вышли в коридор. Здесь было совершенно темно. Ариэль шел вперед, ведя Шарада, который держался за конец полотенца. Все спали. Кругом была тишина. Они спускались и поднимались по лестницам, неслышно проходили длинные коридоры, наконец начали подниматься по крутой деревянной лестнице. Ариэль отбросил люк, ведущий на крышу. Их сразу ослепила молния, оглушил гром, вымочил ливень. Они поднялись на плоскую крышу. — Садись мне на спину, Шарад! — шепнул Ариэль. Шарад забрался ему на спину, Ариэль привязал его полотенцем, выпрямился и посмотрел вокруг. При вспышке молнии он увидел широкий двор, залитый водой, и сверкавшие, как озеро, корпуса Дандарата, стены. Вдали виднелись огни Мадраса, за ним океан. Ариэль чувствовал, как Шарад дрожит у него на спине. — Скоро полетишь? — шепнул Шарад в самое ухо. Ариэля охватило волнение. Неужели он в самом деле сейчас поднимется на воздух? Летать в комнате было легко, но сейчас, в бурю, с Шарадом на спине… Что, если они упадут посредине двора? Вдруг послышались неурочные в это время частые сигналы гонга. Тревога! Ариэль представил себе злое лицо Бхаравы, вспомнил его угрозы и взлетел над крышей. Он почувствовал головокружение. Мысли мутились. Как самолет, делающий круг над аэродромом, прежде чем лечь на курс, Ариэль пролетел над крышей. На дворе уже кричали, прогремел выстрел, замелькали огни фонарей, в окнах вспыхнул свет ламп. Сквозь потоки дождя Ариэль устремился вперед, летя для облегчения по ветру, который дул с юго-запада. Внизу быстро промелькнул двор, плоские крыши, парк, стены… Ариэля относило ветром к океану. Слева при вспышках молнии виднелись цепи гор, впереди — огни Мадраса. В форте Сен-Джордж пылал огненный глаз маяка. Ариэль летел теперь над песчаной равниной так низко, что виднелись рисовые поля. И снова песок… Дождь хлестал по телу, свистел в ушах ветер, развевая волосы. Под ними, блестя огнями, прополз поезд. В океане виднелся пароход. Приближаясь к порту, он давал продолжительные гудки. Вот и Мадрас. Грязная речонка Кувам, вздувшаяся от ливня. Узкие кривые улицы «Черного города», низкие кирпичные дома вперемежку с бамбуковыми хижинами. Европейская часть города была хорошо освещена. Ариэль и Шарад слышали гудки автомобилей, звонки трамваев. Над крышами города поднимался купол обсерватории, дворец набоба. Они пролетели над ботаническим садом. При свете фонарей и вспышках молний можно было различить ореховые и финиковые пальмы, индийские смоковницы, пускающие корни из ветвей, бамбуковые рощи, кофейные деревья. С дорожки сада послышались крики удивления. Тут только Ариэль сообразил, какую неосторожность делает, пролетая над городом. Но он был сам так ошеломлен полетом, что мысли его путались. Временами ему казалось, что все это происходит во сне. Шарад что-то кричал, но Ариэль за шумом дождя и ветра не мог разобрать его слова. Наконец Шарад крикнул ему в ухо: — Нас видят люди, дада! Вместо ответа Ариэль круто повернул на запад, к горам. Он чувствовал, что слабеет. Все его тело было покрыто испариной, он тяжело дышал. Но надо улететь как можно дальше от Дандарата, Мадраса. Гроза проходила, дождь утихал, но ветер дул сильно. Их снова начало относить к океану. Там они могут погибнуть. И Ариэль напрягал последние силы. Шарад крепко держался за Ариэля, который чувствовал на своей спине теплоту тела маленького друга. Спасти его и себя во что бы то ни стало! Так летели они среди бури и мрака навстречу неведомой судьбе. Глава седьмая БОДЕН И ХЕЗЛОН Контора адвокатов Боден и Хезлон — Лондон, Сити, Кинг-Вильям-стрит — помещалась возле самой церкви Марии Вулнот. Из окна конторы можно было видеть в нише статую мадонны, потемневшую от лондонских туманов и копоти, а звон церковных часов заглушал даже шипенье и кашель старинных конторских часов в черном, изъеденном жучком футляре таких огромных размеров, что в нем могли бы поместиться и Боден и Хезлон — сухонькие, бритые старички в старомодных сюртуках, похожие друг на друга, как братья-близнецы. Тридцать лет они сидели друг против друга за конторками музейного вида, отделенные от клерков стеклянной перегородкой. Через стекло они могли следить за служащими и в то же время говорить о секретных делах фирмы, не опасаясь ушей клерков. Впрочем, говорили они очень мало, понимая друг друга с полуслова. Прочитав письмо, Боден делал на его уголке таинственный значок и передавал Хезлону. Тот, в свою очередь, прочитывал бумагу, смотрел на иероглиф, кивал головой и писал резолюцию для клерков. Лишь в редких случаях их мнения расходились, но и тогда требовалось всего несколько коротких слов или отрывочных фраз, — чтобы прийти к соглашению. Это была старая известная фирма, специализировавшаяся на делах о наследствах, завещаниях и опеке и принимавшая только богатых клиентов. Немудрено, что Боден и Хезлон составили себе крупное состояние, размеры которого значительно превышали законные нормы гонорара. Но эта сторона дела оставалась тайной фирмы, сохраняемой в гроссбухах за толстыми стенами несгораемых шкафов. В это редкое для Лондона солнечное утро мистер Боден, как всегда, первый разбирал корреспонденцию и перебрасывал прочитанные бумаги на конторку своего компаньона. В уголке плотного голубоватого конверта стоял почтовый штемпель Мадраса. Боден быстро разорвал конверт и углубился в чтение письма, все больше поджимая свои тонкие сухие губы. Кончив письмо, он включил радио. Голос диктора сообщал биржевые курсы, но Боден не слушал его. Радио было включено только для того, чтобы клерки через стеклянную перегородку не могли услышать ни одного слова из того, что будут говорить Боден и Хезлон. Очевидно, предстояло очень важное совещание, и Хезлон уставился на Бодена своими круглыми, как у филина, выцветшими глазами. Но диктор напрасно старался: Боден еще ничего не говорил. Он молча перебросил письмо Хезлону, который с большим вниманием прочитал его и устремил свои белесые глаза в глаза компаньона. Так они просидели некоторое время, словно ведя молчаливый разговор. И в самом деле, за эти минуты ими было много сказано друг другу, вернее — каждый из них думал об одном и том же, освежая в памяти все обстоятельства одного из самых выгодных, но и самых сложных своих дел — дела Гальтона. Несколько лет назад умер старый клиент Бодена и Хезлона — богатый землевладелец и фабрикант баронет сэр Томас Гальтон. После него остались малолетние дети — Аврелий и его сестра Джейн. По завещанию все огромное недвижимое имущество Томаса Гальтона и львиная доля движимого переходила к его сыну Аврелию; опекунами до совершеннолетия наследников назначались Боден и Хезлон. Для них эта опека была настоящим золотым дном. Они так ловко распоряжались имуществом вместе с членами опекунского совета, что из года в год приумножали свое собственное состояние. Но их мысль не могла примириться с тем, что при наступлении совершеннолетия наследников этот источник дохода должен иссякнуть и к Аврелию перейдет хотя и сильно уменьшившееся, но все же еще значительное состояние. В случае смерти Аврелия до достижения им совершеннолетия имущество перешло бы по наследству к его сестре Джейн, а она была старше своего брата, и конец опеки наступил бы еще раньше — по достижении ею совершеннолетия. Поэтому для ловких опекунов самым выгодным выходом было положение, при котором Аврелий продолжал бы жить, но оказался недееспособным и по достижении совершеннолетия. Юридически это было бы возможно в том случае, если бы Аврелий оказался душевнобольным и был признан таковым установленным порядком. К этому и были направлены усилия Бодена и Хезлона. Они уже не раз помещали своих подопечных в дома для умалишенных, где подкупленные ими врачи умело делали из нормальных детей душевнобольных людей. Однако это обходилось недешево. В мадрасской школе Дандарат оказались более покладистые люди, результат же, как было известно Бодену и Хезлону, получался тот же. Мадрасская школа представляла и ту выгоду, что Индия была далеко и потому опекунские власти, с которыми, впрочем, Боден и Хезлон жили в ладу, и, главное, подрастающая Джейн не могли бы следить за судьбой Аврелия. И он в раннем детстве был отвезен самим Боденом в Дандарат. Но так как эта школа официально не существовала, то в опекунских отчетах фигурировала мифическая школа-санаторий для нервнобольных детей. Бланки, подписи и отчеты этой школы фабриковались Дандаратом. В Дандарате мистер Боден, привезя маленького Аврелия, имел продолжительную беседу с директором школы Пирсом-Бхаравой, дав ему указания: жизнь и физическое здоровье Аврелия Гальтона должны быть сохранены во что бы то ни стало. Что же касается нервной системы и психики, то они должны быть предельно расшатаны. Общеевропейского образования Аврелию ни в каком случае не давать. Умственно не развивать. Никаких практических знаний, никакого знакомства с жизнью. Если не удастся свести с ума, держать его по крайней мере в состоянии инфантилизма — детской стадии развития. Пирс быстро понял, чего от него требуют, и обещал создать из Аврелия классического идиота. Не так быстро, но все же сговорились и о деньгах. Вполне удовлетворенный, Боден вернулся в Лондон. Весь отчет компаньону о поездке состоял из двух слов: «Олл райт!» — и Хезлон больше ни о чем не спрашивал. Пирс два раза в год присылал Бодену и Хезлону официальные отчеты для опекунского совета и неофициальные донесения. Вначале они были очень утешительные. Но затем начали появляться такие фразы: «Ариэль-Аврелий, к сожалению, оказался трудновоспитуемым», — и компаньоны прекрасно понимали, что это значит. Но они не теряли надежды. На худой конец, если Аврелий и не станет умалишенным, то все же нетрудно будет получить признание его недееспособности. Боден и Хезлон в каждом отчете опекунскому совету писали об умственной отсталости, дефективности своего опекаемого. Когда же он предстанет совершеннолетним детиной с пушком на губах перед врачебной экспертизой, опекунским советом и судом и не в состоянии будет ответить на обычные вопросы: «Какой сегодня день, какого месяца, сколько вам лет, какой вы национальности, вероисповедания» и тому подобное и на каждый вопрос будет неизменно отвечать: «Я не знаю», — его слабоумие будет очевидно для всех. Остальное докончат дружеские отношения с судебно-медицинскими экспертами и членами опекунского совета. Так шли годы. До совершеннолетия Аврелия осталось всего несколько месяцев, когда было получено письмо, заставившее Бодена включить радиорепродуктор. Пирс сообщал о том, что курс учения в школе Дандарат Аврелием закончен, но он, разумеется, может остаться в ней до совершеннолетия. Так как «умственное состояние Аврелия-Ариэля Гальтона, к сожалению, оставляло желать лучшего», то он, Пирс, принужден был подвергнуть Ариэля специальному лечению по методу профессора Хайда, «мистеры Боден и Хезлон знают, какой это опытный врач и глубокий ученый. К величайшему прискорбию, даже вмешательство профессора Хайда не оказало заметного действия на умственные способности Ариэля, но опыт все же прошел не безрезультатно: Аврелий неожиданно для всех и самого мистера Хайда получил необычайную и поистине чудесную способность, которой трудно поверить, если не видеть самому: способность подниматься на воздух без всякого аппарата. Этот божественный дар делает Ариэля весьма полезным для тех великих целей, которые ставит себе наша организация». В черновике Пирс вначале написал «бесценным», но потом поправил на более осторожное: «весьма полезным». «И если уважаемые мистеры Боден и Хезлон не возражают, то ТО и ООЗ (что значило Теософическое общество и Общество оккультных знаний) готовы немедленно использовать Ариэля для своих целей, разумеется, после того, как он будет признан недееспособным». Наконец-то усердие диктора пригодилось: придвинувшись к Хезлону, Боден проговорил: — Не сошел ли Пирс с ума? — Это случается с теми, которые имеют дело с ненормальными, — ответил Хезлон, кивнув головой. — Как бы то ни было… — и, не договорив, Боден начал быстро что-то писать на телеграфном бланке. Набросав несколько строк, он передал Хезлону бланк, на котором было написано: «Никаких шагов до получения наших указаний. Примите все меры охраны. Боден, Хезлон». Хезлон кивнул головой и передал клеркам через форточку телеграмму, надписав адрес. — Пожалуй, одному из нас придется поехать, — сказал Хезлон. — Да, — отозвался Боден. И компаньоны уставились друг на друга, обдумывая новую ситуацию. — Джейн… — после паузы сказал Боден, давая направление мыслей своему компаньону. — Да, — ответил тот. И они погрузились в размышление, глубине которого могли бы позавидовать йоги. Глава восьмая КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ Обсуждая любой вопрос, относящийся к судьбе Аврелия, нельзя было не подумать о Джейн. Она была его сестрой и возможной наследницей. Но главное — она была Джейн. Ее характер доставлял опекунам много огорчений и неприятностей. Для них она была камнем преткновения, вечной заботой. Боден и Хезлон ненавидели ее. Еще в детстве Джейн отличалась строптивостью и непокорностью. Когда же она подросла, то начала проявлять к опекунам явную недоброжелательность и недоверие. Боден и Хезлон со времени отъезда Аврелия в Индию старались внушить ей, что ее брат — душевнобольной, что он находится на излечении и свидание с ним невозможно, так как это повредило бы ему. Но она упрямо твердила: «Я не верю вам. Где вы его прячете? Я хочу его видеть». Пока Джейн была под опекой, Боден и Хезлон кое-как справлялись с нею. Но она была старше Аврелия, несколько месяцев назад исполнилось ее совершеннолетие, которое она ознаменовала актом черной неблагодарности по отношению к опекунам: для управления своим имуществом Джейн пригласила злейшего врага и конкурента Бодена и Хезлона — адвоката Джорджа Доталлера, которому выдала полную доверенность на ведение всех своих дел. От Джейн и Доталлера теперь можно было ожидать всяческих каверз и неприятностей. Еще вчера она допустила бестактный поступок, возмутивший почтенных компаньонов до глубины души: явилась к ним в контору вместе со своим новым советчиком и учинила настоящий скандал, громко требуя — так что могли слышать клерки — указать местопребывание брата и угрожая обратиться к суду. Боден с возмущением протестовал «против этого грубого вмешательства в их опекунские права». — В своих действиях мы обязаны давать отчет только опекунскому совету, — сказал он. — В таком случае я сама обращусь в опекунский совет и заставлю его сообщить, где находится мой брат! — воскликнула девушка и, даже не подав руки, ушла со своим адвокатом. И Джейн может добиться своего. Она не остановится и перед тем, чтобы поехать в Индию на розыски брата. И вдруг найдет его в роли какого-то летающего человека под антрепризой теософов и оккультистов! Дело пахло скандалом. Нужно во что бы то ни стало задержать ее отъезд, а пока… Боден оторвал взгляд от глаз своего компаньона и быстро настрочил текст новой шифрованной телеграммы Пирсу: «Аврелия скрыть в надежном месте. Будьте готовы к приему его сестры. Боден, Хезлон». Пирс знает все обстоятельства. Боден познакомил с ними Пирса, еще когда привозил Аврелия. В опекунском совете Джейн может получить только адрес вымышленной «школы-санатория для нервнобольных детей». Конечно, она не найдет этой школы. Но если бы дандаратовцы сглупили и начали показывать летающего человека, то весть о таком чуде, конечно, разнеслась бы не только по всей Индии, но и по всему миру, и, будучи в Индии, Джейн, наверно, захотела бы увидеть это чудо. Положим, Аврелия она не узнает, он уже совершеннолетний юноша, а видела она его ребенком. Но все же надо исключить всякую возможность их встречи. Не успел Боден перебросить Хезлону бланк телеграммы, как клерк протянул через форточку руку и положил на стол Бодена только что полученную телеграмму, переданную по радио: «Аврелий скрылся. Организуем поиски. Пирс». Вначале Боден даже ничего не понял. Не успел он послать телеграмму с приказом скрыть Аврелия, как получает известие о том, что Аврелий скрылся. Скрыт, быть может. Телеграфная ошибка? Но эта фраза — «организуем поиски» — говорила об ином. — Улетел-таки! Ротозеи! — прошипел Боден и бросил телеграмму с таким отчаянным жестом, что она едва не угодила в лицо Хезлону. Хезлон прочел, и они снова, как сычи, уставились друг на друга. Поездка в Индию становится неизбежной. А это не дешево стоит. Вероятно, придется потратить немало денег на поиски Аврелия. Ни Боден, ни Хезлон не любили расходов, хотя бы и за счет Аврелия. Ведь его счет — их счет. Нельзя ли переложить эти расходы на других? И Боден еще раз сказал: — Джейн. — Да, — отозвался Хезлон, мысли которого всегда шли параллельно мыслям Бодена. Глава девятая ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ МУРАВЕЙНИК Мисс Джейн была очень удивлена, когда вечером того же дня к ней явился Боден. «Очевидно, угроза подействовала», — подумала она, приглашая визитера садиться. — Мы с вами вчера повздорили, Джейн, — сказал Боден, усаживаясь. — Но вы должны понять меня. Ведь я не один. Если бы я удовлетворил ваше требование и указал адрес Аврелия, мой компаньон мог бы обидеться, считая, что вы не доверяете ему, — о себе я не говорю, — если хотите убедиться, в каких условиях находится ваш брат… — Мне совершенно безразлично, обидится или не обидится ваш компаньон. Я сестра и имею право знать все о своем брате и видеть его, — возразила Джейн. — Совершенно так же думаю и я, — примирительно сказал Боден. И, помолчав, воскликнул: — Послушайте, Джейн! Мне очень тяжело, что между нами происходят недоразумения. — Кто же в этом виноват, мистер Боден? — Если мы скрывали до сих пор от вас местопребывание вашего брата, то делали это только по настоянию врачей, которые находят, что ваше свидание с братом могло бы вредно отозваться на его здоровье. Для него опасны всякие волнения, даже радостные. — Я не верю вам. Боден вздохнул с видом человека, которого незаслуженно оскорбляют. — Поймите же, что исполнить ваш каприз… — Каприз? Желание сестры узнать о судьбе своего брата вы называете капризом? — Но, выполняя ваше желание, я могу причинить вред Аврелию, за которого отвечаю как опекун. Отказывая же вам, возбуждаю ваш гнев и ваши подозрения. От этого страдают доброе имя, честь и гордость нашей компании. Пусть же будет по-вашему. Вы уже совершеннолетняя, и вы сестра Аврелия. Вы можете отвечать за свои поступки. Я укажу вам, где находится Аврелий, но с одним условием. Если вы поедете к нему, я должен буду присутствовать при вашем свидании. К этому меня обязывает мой долг опекуна. Джейн не хотелось ехать с Боденом, но его предложение упрощало дело: с ним легче и скорее найти брата, и она не возражала. — Поскольку же эта поездка, — продолжал Боден, — сопряжена с потерей времени и расходами, делается же она для выполнения вашего кап… желания… — Я и оплачу все расходы, — живо ответила Джейн. — Не только ваши, но и расходы мистера Доталлера, который поедет со мной. Боден поморщился. Опять этот Доталлер! Но опекун знал Джейн: ее не переспоришь. И он должен был согласиться. — Заказать билеты на океанский пароход? — спросил он. — Я закажу сама, и не на пароход. Мы летим на аэроплане. — Так не терпится? Это будет дорого стоить. — Мне, а не вам. Боден подумал. Он побаивался лететь на аэроплане. Но чем скорее они прибудут в Мадрас, тем лучше. О бегстве или «улете» Аврелия он ничего не сказал. Это было слишком необычайно, невероятно. Возможно, что Пирс в самом деле сошел с ума. Тем более необходимо расследовать все на месте. — Это будет недешево стоить, — повторил Боден. — Путь не близкий. — Франция? Швейцария? Италия? — спросила Джейн. — Индия, — ответил Боден. — Индия! — с удивлением воскликнула Джейн. — Да, это не близко. — Она немного подумала. — Все равно, тем более. Я зафрахтую пассажирский аэроплан. После ухода Бодена Джейн глубоко задумалась. Так вот куда Боден и Хезлон отправили ее брата! Это неспроста. Индия! С ее ужасным для европейцев климатом, лихорадками, чумой, холерой, змеями, тиграми… Это почти все, что знала Джейн об Индии. Она прошла в библиотеку и начала отбирать книги. Ее нетерпение познакомиться с этой страной было так велико, что девушка открывала наугад страницу за страницей и читала. Ее голова наполнялась каким-то сумбуром. Все было так сложно, необычно, непонятно… Смешение рас, смешение племен, языков, наречий, каст, религий… Смуглокожие арийцы, индусы, кофейные дравиды, еще более темные туземцы… Арийские языки — хиндустани, бенгали, маратхи; дравидские — телугу, тамиль, тибето-бирманские… Больше двухсот наречий… Касты — браминов-жрецов, кшатриев-воинов, вайшиев-торговцев, промышленников и шудра-земледельцев, с внутренними кастовыми подразделениями, число которых доходит до 2578… Касты наследственных врачей, кондитеров, садовников, гончаров, звездочетов, скоморохов, акробатов, поэтов, бродяг, плакальщиков, нищих, могильщиков, палачей, собирателей коровьего навоза, барабанщиков… И у всех у них, вероятно, свои костюмы. Какая пестрота!.. «Чистые касты» — кондитеров, продавцов благовоний, продавцов бетеля. Это еще что такое?.. Цирюльников, гончаров… Все они враждуют друг с другом, боятся прикоснуться друг к другу… Каменщики презирают трубочистов, трубочисты — кожевников, кожевники — обдирателей падали. Одно дыхание париев оскверняет на расстоянии 24–38–46 и даже 64 шагов. Самое оскверняющее дыхание у обдирателей падали… Брамины, буддисты, христиане, магометане… Бесконечные секты и религиозные общества… «Тридцать три миллиона богов». Шесть миллионов вдов. Почему так много? Ах вот: вдовы в Индии не имеют права вторично выходить замуж. В том числе сто тысяч вдов моложе десятилетнего возраста и триста тысяч — моложе пятнадцатилетнего… Вдовам бреют головы, ломают стеклянные браслеты на руках и ногах, родственники мужа отбирают драгоценности. Жуткая жизнь полутюрьмы-полутраура… Многие вдовы не выносят и кончают жизнь самоубийством… О новой Индии, о новых людях, новых женщинах в книгах Джейн ничего не было сказано. У нее получилось жуткое представление об этой стране как об огромном хаотическом копошащемся человеческом муравейнике. И среди трехсот миллионов черных, шафрановых, «кофейных» муравьев где-то затерялся ее брат… Джейн даже вздрогнула и, бросив книги, вызвала по телефону Доталлера. Глава десятая БЕЗДОМНЫЕ НИЩИЕ Ариэль задыхался. Капли дождя смешивались с каплями пота. Он чувствовал, что не в силах больше лететь с грузом на спине. Надо отдохнуть. Во мраке ночи под ним чернел лес, возле которого виднелось более светлое пространство, вероятно пески. Они спустились возле ручья, у баньянового[6] дерева, воздушные корни которого, сползая вдоль ствола, образовали у его подошвы темную сеть спутанных колец. Молодая поросль бамбуков окружала дерево. Это был укромный уголок, где они могли отдохнуть, не опасаясь, что их кто-нибудь увидит. Тяжело дыша, Ариэль развязал полотенце. Шарад спрыгнул со спины и тотчас упал на землю перед Ариэлем, стараясь обнять его ноги и воздавая божеские почести своему спасителю. Ариэль грустно улыбнулся и сказал, поднимая мальчика: — Я не бог, Шарад. Мы оба с тобой бедные, нищие беглецы. Ляжем вот здесь и отдохнем. Мы далеко улетели. Шарад был немного разочарован объяснением Ариэля. Хорошо иметь другом бога. Но он был слишком утомлен, чтобы раздумывать обо всем этом. Они забрались в гущу корней, не думая об опасных змеях и насекомых. Ариэль заботливо подостлал под голову Шарада свернутое полотенце, и мальчик тотчас крепко уснул. Ариэлю, несмотря на всю усталость, не спалось. Он был слишком взволнован. Ветер разогнал тучи. На небе засверкали крупные звезды. Луна заходила за темный лес. Последние легкие белые облака проходили перед диском луны, словно ночные чары. Откуда-то, быть может из недалекого сада, доносился незнакомый сладко-пряный аромат цветов. Он проникал до самого беспокойного сердца, будя тревогу при мысли о возможной близости людей. Новый порыв ветра сдернул с земли полосу белого тумана. И Ариэль, к своему неудовольствию, увидел, что они находятся далеко не в безлюдной местности. За песчаной полосой черной сталью блестела река. Огоньки привязанных у пристани лодок отражались в ней, мерцая, а весь мрак, казалось, теперь сосредоточился в густой листве деревьев на противоположном берегу. Луна скрылась за лесом. И только какая-то большая звезда, быть может планета Юпитер, словно страж ночи, среди множества более мелких звезд, усыпавших небо, наблюдала за спящей землей. Эта тихая картина действовала успокоительно. У Ариэля начали смежаться веки. Не выпуская из руки теплую руку Шарада, Ариэль задремал, прислонившись к змееобразным корням. В полусне он представлял себе новые страны, какие-то смутные, неведомые края, где под чистыми небесами дни похожи на взоры широко открытых глаз, а ночи — на робкие тени, дрожащие под опущенными ресницами, где змеи не жалят, а люди не мучают и не убивают друг друга. Или он читал об этом? В книге жизни, а может быть, у бенгалийского поэта? Сон сна… Что-то закололо глаза. Ариэль открыл их и увидел старое джамболяновое дерево, листва которого была овеяна тонкой вуалью утреннего тумана, и сквозь него просвечивали красные лучи восходящего солнца. Роса на бамбуковых зарослях сверкала золотом. Откуда-то слева доносилась песня. Ариэль повернул голову. Между стволами виднелся пруд с каменной лестницей, спускающейся к воде, и окруженный кокосовыми пальмами. В пруду полный человек совершал утреннее омовение. Он, затыкая уши, делал положенное число погружений. Рядом с ним, вероятно, брамин, боявшийся осквернения даже в очищающей воде, отогнал ладонями с поверхности сор и потом сразу погрузился. Третий не решался даже войти в пруд: он ограничился тем, что намочил полотенце и выжал воду себе на голову. Одни медленно сходили по ступенькам, другие, бормоча утреннюю молитву, бросались в пруд с верхней ступени. Иные растирали на берегу тело, другие меняли купальное белье на свежее, поправляли складки, некоторые собирали на лугу цветы. В дальнем конце пруда утки ловили водяных улиток и чистили перья. Ариэль думал, что опустился в джунглях, но оказалось, что вокруг всюду были люди. Залетали пчелы, послышались птичьи голоса, с реки неслись песни. Шарад продолжал спать. Ариэль взял из лужи комок глины и начал натирать свое лицо, шею, руки и ноги. Где-то, быть может в храме, зазвонил гонг. Знакомый звук тотчас разбудил Шарада. Он быстро сел, непонимающими глазами осмотрелся, увидел незнакомую обстановку и улыбающегося юношу шоколадного цвета. Шарад испугался и хотел уже заплакать. — Не бойся, Шарад, это ведь я, — ласково сказал Ариэль. Шарад упал перед ним на землю. Вчера Ариэль летал, сегодня из белого превратился в темнокожего дравида. Только бог способен на это. — Встань же, Шарад. Посмотри, я вымазался глиной, чтобы не обращать на себя внимания белым цветом кожи. Помни: мы с тобой нищие, которые ходят по дорогам и просят милостыню. — Ходят? А почему не летают? Летать так интересно. — Потому что, если я буду летать, меня поймают, как птицу, и засадят в клетку. — А ты их самих обрати в птиц или в собак, дада! — воскликнул Шарад. Ариэль засмеялся, махнул рукой. — Идем, Шарад. Они вылезли из своего убежища и поплелись по дороге, изрытой ночным ливнем. В утреннем солнце лужи блестели, как червонное золото. Вдоль дороги тянулась колючая изгородь, за нею небольшой пруд, покрытый зелеными водяными растениями. Черный бородатый человек стоял по пояс в воде и чистил зубы изглоданным концом ветки. Он равнодушно посмотрел на Ариэля и Шарада и продолжал заниматься своим туалетом. По дороге прошел высокий кабуливала — житель далеких гор — в широкой хламиде. За его спиной болтался мешок, в руках он держал корзины с виноградом, изюмом, орехами. Он спешил на деревенский базар. Ариэль и Шарад отошли от дороги, как парии, стали на колени и запели. Кабуливала поставил одну корзину на землю и бросил в сторону нищих гроздь винограда. Ариэль и Шарад поклонились до земли. Когда он прошел, Шарад подбежал к виноградной кисти, жадно схватил ее и принес Ариэлю. Впряженный в скрипучую телегу, медленно прошел буйвол. На его шее сидел голый мальчик с бритой головой и клочком волос на темени. Старик, лежавший в телеге, увидев нищих, бросил Шараду рисовую лепешку. — Вот мы и сыты, — сказал Ариэль. Позавтракав, они побрели вдоль дороги. Впереди, в роще гуавовых деревьев, виднелись крытые дерном хижины. Их стены были вымазаны глиной. На лугу перед деревней уже шумел базар. Продавцы фруктов, сыра, остуженной воды, гирлянд из цветов, рыбы, сушеных цветов громко зазывали прохожих, полуголые дети толпились возле продавцов игрушек-свистков из пальмового листа, раскрашенных палочек, деревянных трещоток, стеклянных куколок. Под деревом баэль сидел сухой, как скелет, в огромной чалме индус и играл на свирели, надув щеки. Из его плоской корзины, качая головами, поднимались змеи. Толпа на значительном расстоянии окружала заклинателя змей. Худенький мальчик обходил зрителей с деревянной чашкой, и крестьяне бросали мелкие монеты не больше анна.[7] Рупии водились лишь в карманах самых богатых крестьян. Рядом сидел другой заклинатель змей — толстый мужчина с черной бородой. Играя на длинном, утолщенном к концу фаготе, он так надувал щеки, что казалось, они вот-вот лопнут. Женщины в цветных сари, в чадрах, со звенящими браслетами на руках и ногах толпились возле продавцов шарфов и ярких тканей. — Добрые господа, пожалейте меня! Помогай вам бог! Дайте мне горсточку от вашего изобилия, — просил слепой нищий с деревянной чашкой в руках. Извивались акробаты, пели нищие, звучали флейты, гремели барабаны, блеяли козы, ревели ослы, кричали дети… — Чай чури, чай?[8] — нараспев зазывал женщин продавец стеклянных и медных запястий. У Шарада разгорелись глаза. Он тянул за руку Ариэля к толпе детей, окружавших незамысловатые игрушки. С завистью посмотрел Шарад на маленькую девочку, которая, забыв все на свете, пронзительно свистела в только что купленный красный свисток. Ариэль также был увлечен зрелищем. После мертвящей тишины и однообразия жизни Дандарата этот ослепительный свет, разноголосый шум, яркие, пестрые краски, движение людей, горячий ветер, треплющий шарфы, полы сари и чадры, флаги, листья деревьев вливали в него незнакомое возбуждение, дурманили голову. Подобно Шараду, он был опьянен открывающейся жизнью. Заглушая шум, со стороны дороги вдруг послышался резкий звук автомобильного гудка. Пробиваясь через толпу, к базару медленно подъезжала забрызганная грязью машина. В ней сидело несколько сагибов-англичан в белых европейских костюмах. К Ариэлю вернулась вся его осторожность. Он крепко сжал руку Шарада. Автомобиль остановился. Два сагиба с фотоаппаратами врезались в толпу, которая почтительно расступилась перед ними, оставляя широкий проход. Они шли прямо к Ариэлю. «Погоня!» — с ужасом подумал Ариэль и повлек Шарада к роще. Но не так-то легко было пробиться сквозь густую толпу, а сагибы были уже совсем близко. Они смотрели по сторонам, словно выискивали кого-то. Ариэль схватил Шарада и взлетел на воздух. Взрыв адской машины не произвел бы в толпе большего переполоха. Весь базар словно слился, как одно существо, в едином крике удивления и ужаса. Многие попадали на землю, прикрывая голову плащами и руками. Заклинатель змей выронил длинную свирель из рук, и она упала в корзину, змеи зашипели и начали расползаться. Живые лестницы акробатов рассыпались, словно карточные домики. Парикмахер оставил клиента и с ножницами и гребешком прыгнул в пруд. Люди давили и толкали друг друга, опрокидывали корзины, палатки, лезли под телеги. Мальчишки неистово хлопали в ладоши и визжали. Сагибы стояли с открытыми ртами и окаменелыми лицами. Когда переполох немного утих, один из сагибов, мистер Линтон, сказал своему спутнику: — Теперь, мистер, вы не будете отрицать, что левитация существует? — Поистине Индия — страна чудес, — ответил тот, — если… если только мы не стали жертвой массового гипноза. Как жаль, что мне не удалось сфотографировать полет. Но я был так ошеломлен… Глава одиннадцатая НАЧИСТОТУ, ИЛИ ОБА ХОРОШИ Мистер Линтон послал в мадрасскую газету сообщение о необычайном происшествии, свидетелями которого было несколько человек. Статью напечатали с примечанием от редакции: «Наш специальный корреспондент побывал на месте происшествия и опросил свидетелей, которые подтвердили факты, приведенные в статье мистера Линтона. По-видимому, мы имеем дело с ловким фокусом или же с новым бескрылым летательным аппаратом. Дальнейшие расследования этого загадочного дела производятся. Личность летающего человека и сопровождающего его мальчика не установлена». Это сообщение было перепечатано другими газетами и возбудило большой шум и спор. Индусские газеты прогрессивного религиозного общества «Брамо-Самадж» смеялись над легковерными: «Может ли здравомыслящий человек двадцатого века поверить, что какой-то юноша среди белого дня, на глазах толпы, похищает мальчика, как коршун цыпленка, и улетает с ним?» Надо сказать, что большинство свидетелей было уверено в похищении юношей ребенка. Газеты же и журналы браминских консервативных «правоверных» сект использовали эту необычную историю для поднятия религиозного фанатизма. Они писали о великих тайнах йогов, о левитации, о чуде, выдавая неизвестного юношу чуть ли не за новое воплощение божества, явившегося на землю, чтобы укрепить падающую религию и устыдить маловерных. Английские теософические газеты воздерживались от высказывания своих мыслей, ожидая директив из лондонского центра. Но редакторы склонялись к тому, что в интересах английского владычества в Индии, пожалуй, выгоднее поддерживать версию о чуде. Поднявшиеся среди индийского населения распри и раздоры во всяком случае были «положительным» явлением: чем больше в народе раздоров и распрей, тем легче управлять им. Крупный ученый-бенгалиец Рагупати на запрос «Брамо-Самадж» уклонился от прямого ответа: «Ученый может высказывать свое мнение только о тех фактах, которые он сам мог проверить в надлежащих условиях. Могу лишь сказать, что мне никогда не приходилось быть свидетелем левитации и современная наука не имеет даже гипотетических объяснений возможности подобных явлений». Когда Бхарава-Пирс прочитал заметку о случае на ярмарке, он схватился за голову. «Это Ариэль и Шарад. Вот куда они улетели!» И Пирс с ужасом думал о скандале, которым разразится Броунлоу. Гроза не заставила себя ждать. В тот же день мистер Броунлоу явился к Пирсу. Таким взбешенным Пирс еще никогда не видал главу индийских теософов. Броунлоу едва не побил Пирса, грозил его выбросить из Дандарата, называл простофилей и ротозеем. — Вы взяли ответственность на себя. Теперь на себя и пеняйте. Где ваша хваленая цепочка гипноза, которая удерживает Ариэля крепче железной цепи? Что теперь мы скажем Бодену и Хезлону? Что ответим лондонскому центру? Как справимся с шумом, поднятым газетами? Упустить такой козырь из своих рук! Когда Броунлоу устал кричать и немного успокоился, Пирс сказал: — Зато теперь мы знаем если не точное местопребывание, то район, в котором находился Ариэль. Он улетел не так далеко, как я ожидал. Очевидно, с грузом Шарада Ариэль не может летать быстро, а Шарада он не оставит. И мы поймаем их… — Поймаем! — прервал его Броунлоу. — Поймаем птиц, улетевших из клетки. Для этого пришлось бы всех ловцов сделать летающими, как Ариэль, а это недопустимо. — Однако ловят же люди птиц силками-кормушками, — возразил Пирс. — Ариэль и Шарад должны пить и есть. Мы разошлем, если потребуется, сотни людей, пообещаем награду крестьянам, оповестим население. Признаюсь, Ариэль обманул, перехитрил меня. В этом я виноват. Но кто бы мог подумать, что он умеет так артистически притворяться? Моя вина, и я не пожалею своих собственных денег, чтобы исправить эту ошибку. Помогут и Боден и Хезлон. Я уже уведомил их и получил телеграмму, что Боден летит сюда на аэроплане. А когда Ариэль и Шарад снова попадут к нам, нетрудно будет подкупить газеты и свидетелей, и всему будет придан характер шутки, мистификации, газетной утки. Когда же все это забудется… — Мы начнем демонстрировать Ариэля и заставим вспомнить всю эту историю. Нет, летающий человек потерян для Дандарата. Ариэль и Шарад должны быть пойманы, но только для того, чтобы не стало известно о Дандарате, о том, что представляет наша школа, ее могут закрыть, а нас… — А нас посадят на скамью подсудимых? До этого, надеюсь, дело не дойдет. Лондон не допустит. Это скомпрометировало бы не только вице-короля Индии, но и правительство метрополии. Какие цели преследует Дандарат? Чью волю мы исполняем? Неужели вы думаете, что я буду молчать обо всем этом, если предстану перед судом? — Будете. — Я расскажу все начистоту. — Вы не сделаете этого. Пирс. — Сделаю. Мне больше нечего будет терять. И в Лондоне знают об этом. Я открою такие вещи, узнав о которых ахнет весь мир… — Не забывайте. Пирс, что и за вами водились кое-какие делишки, прежде чем вы нашли приют в Дандарате. Вас избавили от каторги, надеясь, что вы будете беспрекословным и молчаливым исполнителем. — Избавили от каторги, чтобы теперь отправить на каторгу за чужие преступления? А вы, вы сами, проповедник всеобщей любви, кротости и милосердия? Вы полагаете, что я не знаю вашей карьеры? Будьте покойны: мною собраны кое-какие справки о вас… Я уже не говорю о вашей многополезной деятельности в Дандарате. Сколько детей похищено у родителей по вашему приказанию? Сколько загублено, изуродовано, сколько покончило самоубийством? У меня все записано. И за все это я должен отвечать? Я один? Некоторое время они молча смотрели друг на друга, как два петуха перед новой схваткой. Но благоразумие восторжествовало. Броунлоу фамильярно хлопнул Пирса по плечу и, насмешливо улыбаясь, сказал: — Оба хороши! Не будем ссориться. Надо выходить из положения, Бхарава-бабу. — Давно бы так! — воскликнул Пирс. — А с Ариэлем нам, по-видимому, лучше всего покончить… — Прикончить, — уточнил Пирс. — Когда он попадется в наши руки. И они начали обсуждать план предстоящих совместных действий. Глава двенадцатая «ВОЗДУШНЫЕ ЗАЙЦЫ» Поднявшись над рынком, Ариэль полетел к роще. В висках стучало. Шарад оттягивал руки и затруднял полет. Чтобы лучше разрезать воздух, Ариэль летел, держась почти горизонтально, прижимая Шарада к груди. Ариэль старался лететь над лесом, избегая открытых мест. Но лес скоро кончился. Почти до горизонта тянулись поля. Кое-где торчали фабричные трубы. Ариэль и Шарад видели, как крестьяне, работавшие на полях, поднимали вверх голову и оставались с раскрытыми от удивления ртами, иные падали на землю или убегали. Шарада это очень забавляло. Он высовывал язык, болтал ногами, но Ариэль думал лишь о том, хватит ли у него сил долететь до рощи, которая виднелась вдали. Вдруг Ариэль услышал позади себя жужжанье гигантского шмеля. Оглянувшись, он увидел приближающийся аэроплан, летевший довольно низко и не очень быстро. Неужели это погоня? Ариэль хотел уже камнем опуститься на землю, но, обдумав, решил, что Пирс не станет гоняться за ним на аэроплане. Да и как бы он поймал его в воздухе? Но пирсовским разведчиком самолет мог быть. А если люди начнут стрелять с самолета?.. Пока Ариэль раздумывал, аэроплан был уже совсем близко. Летчик не мог не заметить Ариэля и Шарада. И Ариэль вдруг решил подняться над самолетом и пропустить его под собой. Когда аэроплан проходил под ними, Шарад крикнул: — Дада, опускайся на крыло! Ариэль за шумом мотора не слышал голоса Шарада, но он и сам решил опуститься на крыло. Здесь лучше всего укрыться от выстрелов, если люди будут стрелять в них. Ускорив полет, Ариэль снизился к поверхности фюзеляжа, не выпуская из рук Шарада. Только после того как Шарад уцепился за выступ, Ариэль ослабил напряжение своих рук, а потом и сам «мысленно сел» на крыло, отчего аэроплан слегка нырнул. Теперь Ариэль мог отдохнуть. Но из осторожности он еще раз «обезвесил» свое тело, и, летя над Шарадом, связался с ним полотенцем. Теперь они могли лететь «воздушными зайцами». Шарад был в восторге. Наконец под ним твердая опора. Правда, металлическая поверхность нагрелась от солнца так, что жгла тело, но с этим неудобством можно было примириться. Главное то, что они летели на север к Бенгалии, держа курс вдоль берега Бенгальского залива. Отлично. Они могут далеко улететь, не тратя сил. Вероятно, это почтово-пассажирский аэроплан линии Мадрас-Калькутта. Ариэля беспокоило одно: что будут делать пассажиры, если заметят его и Шарада? И он был настороже. Прошло, вероятно, не более получаса, как у края правого крыла, возле кабины показалась голова в пилотском шлеме и очках. Ариэль с волнением следил за головой в шлеме. Не покажется ли рука с револьвером? Но голова скоро скрылась под крылом и не появлялась. Быть может, люди совещались. Летчик, наверное, обратил внимание на толчок и увеличение веса аэроплана. На горизонте показался маяк, круглый купол обсерватории. Что-то очень знакомое… И вдруг Ариэль вскрикнул: он узнал Мадрас. У Ариэля не было никакого жизненного опыта, никаких практических знаний. Как жестоко он ошибся! Аэроплан летел не на север, а на юг — в Мадрас. Ну конечно! Ведь океан по левую сторону. И как только он не сообразил! Ариэль схватил ничего не понимающего Шарада и ринулся вниз. К счастью, под ними были густые заросли бамбука и тростника. Оглушенные ревом моторов, они некоторое время не слышали друг друга. И только когда шум в ушах утих, Ариэль объяснил Шараду, почему они так внезапно покинули аэроплан. — Теперь мы поступим умнее. Дождемся тумана или сумерек и незаметно опустимся на аэроплан, который полетит на север. В другой раз я уже не ошибусь. Хотелось есть, но ведь в Дандарате они так привыкли голодать! Шарад пожевал молодые побеги тростника. Боясь попасться в руки врагов, они не выходили из своего убежища. К вечеру небо заволокло тучами. Ночью шел дождь, а к утру поднялся густой туман. И вдруг в тумане послышался гул моторов. Ариэль и Шарад, крепко связавшись полотенцем, поднялись в воздух. Сесть на крыло в тумане было нелегко и небезопасно. Аэроплан едва не сбил их, и когда Ариэль бросился в сторону, полетел вперед. Пришлось, напрягая силы, догонять его. Это, наконец, удалось. Теперь Ариэль осторожно опустился на крыло, и оно дало едва заметный крен. Они летели почти весь день, страдая от жары, жажды и голода, но каждый час, каждая минута уносили их все дальше от ненавистного Дандарата и страшного Пирса. К вечеру поднялась гроза. Самолет трепало. Он нырял в воздушных ямах, поднимался на гребни воздушных волн. Во время одного сильного порыва Ариэль и Шарад были сброшены с самолета. Догнать аэроплан у Ариэля не хватило сил, и они начали опускаться на землю. — На этот раз нам удалось улететь далеко, Шарад, — сказал Ариэль. Глава тринадцатая ВИШНУ И ПАРИИ Еще в воздухе они увидели развалины длинного здания без крыши. Ариэль и Шарад приземлились на груду щебня в одной из комнат этого здания, вспугнув целую тучу летучих мышей, ютившихся по углам. Мыши долго летали, пока, наконец, не успокоились. Беглецы нашли местечко, защищенное от дождя и ветра, обнялись и заснули. На заре Ариэль поднялся первым, стараясь не разбудить Шарада. Он вылез через пролом в стене и оглянулся. Солнце еще не всходило. Клочья легкого тумана тянулись над землей, как ночные призраки, вспугнутые первым веянием утра. Растения были покрыты крупными каплями росы. Развалины неуклюжего здания придавали местности унылый вид. Безобразное дерево ашат протянуло свои толстые цепкие корни сквозь зияющие трещины в стене. Среди цветущих кустарников кое-где возвышались обломки этой стены. Два полуразрушенных столба указывали на место бывших ворот. От них к берегу реки шла аллея из деревьев шишу. Под сенью вековых деодаров виднелись бугорки, похожие на могилы. В тумане поблескивал пруд с размытыми берегами. Вода из него вытекала ручейками, а его дно служило ложем для корней кориандра. Запах его цветов наполнял весь сад. За чертою сада начиналось небольшое кукурузное поле, с краю стояла хижина, крытая соломой. Глиняные стены потемнели от ливней. Заря окрасила туман. Защебетали птицы, ожили вороньи гнезда. Первый луч солнца зажег бриллиантом росинку на листе кустарника. Ариэль засмотрелся на сверкающую точку. Но она вдруг исчезла. Жадное солнце выпило ее. Ариэлю стало грустно. Красота и радость так быстротечны… Присев на камень, он задумался. Звуки и шорохи пробуждающегося дня мешали сосредоточиться. Из хижины за кукурузным полем вышел старик в одном дхоти и, напевая, начал свою ежедневную утреннюю работу, — он обмазывал свою избу свежей глиной. Вскоре из хижины вышла девочка-подросток в сизом сари, которое было когда-то голубым. Черные волосы девочки были заплетены в косы. В руках она несла медный таз и котелок. Посуда и запястья на руках и ногах звенели при каждом ее шаге. И девочка пугливо посматривала в сторону развалин. Это начинало беспокоить Ариэля. Уж не видели ли эти люди, как он спускался с Шарадом? Девочка подошла к ручью и начала чистить посуду песком. — Иди ко мне, милый, — услышал Ариэль ласковый голос и вздрогнул. Повернувшись, он увидел сквозь кисею редеющего тумана юношу, который стоял по пояс в воде у противоположного берега пруда, на берегу — огромного буйвола с кроткими, покорными глазами. Как бы отвечая на зов юноши, буйвол шумно вздохнул и медленно вошел в пруд, поднимая широкой грудью легкую волну. И юноша начал усердно мыть буйвола, который пофыркивал от удовольствия и медленно качал головой. Не этот ли юноша и заставлял старика и девушку поглядывать в сторону развалин? Юноша и девушка действительно переглядывались друг с другом, но не обменивались ни одним словом. Вымыв буйвола, юноша вывел его из пруда, бросил взгляд на девушку и, похлопывая по лоснящейся коже буйвола, пошел по заросшей травою дорожке. Девушка провожала их взглядом, пока они не скрылись за рощей. — Дада! Ариэль-дада! Где ты? — послышался голос Шарада. Проснувшись и не найдя возле себя Ариэля, он забеспокоился и выбежал во двор. — Ах, вот где ты, дада! Я есть хочу, дада! Очень! Ариэль заметил, как девушка-подросток, увидав Шарада, выронила из рук котелок и, бросив посуду, побежала к хижине. Края ее сари развевались, обнажая крепкие смуглые ноги, бились по плечам и спине, а запястья громко бренчали. Старик посмотрел на девушку, потом и он, отряхивая глину с рук, поспешно скрылся в хижине. — Вот что ты наделал, Шарад, — сказал Ариэль, поднимаясь из-за куста. — Нас заметили. — Прости, дада, но я так перепугался, когда не увидел тебя возле. — Что нам теперь делать? Убежать? Улететь? — Как ты хочешь, — покорно отвечал Шарад. — Но мне очень, очень хочется есть. Еще никогда так не хотелось, даже ноги дрожат. Ведь мы вчера весь день не ели и всю прошлую ночь… Может быть, у них найдется горсточка риса? «Едва ли в этом глухом месте могли быть сообщения Пирса. И в конце концов всегда можно улететь. Шарад прав. Надо попросить пищи у этих крестьян», — думал Ариэль. Он сам чувствовал голод и слабость. При такой слабости, пожалуй, не улетишь. Пока он раздумывал, дверь хижины открылась и на пороге появился старик. В руках он держал деревянное блюдо с двумя мисками, а локтем прижимал циновку. Из-за спины выглядывала девушка в новом красном сари, с венком в руках. Торжественно шли они по краю кукурузного поля, направляясь к развалинам, старик — впереди, девушка — следом за ним. Ариэль и Шарад, держась за руки, молча ожидали, что будет дальше. Не доходя шагов семидесяти, старик приостановился. Девушка взяла из-под его локтя циновку и разостлала ее на земле, старик поставил на циновку блюдо. Потом они оба поклонились Ариэлю до земли. — Привет тебе, неведомый посланник неба! Позволь моей внучке коснуться головою твоих ног. Благослови нас. Кто выше людей, того не осквернит близость отверженных. А если мы недостойны твоего благословения, то даруй нам радость принять от нас пищу, которую мы приносим тебе от чистого сердца! Ариэль не сразу понял, почему старик воздает ему такие почести. А Шарад, не отрывая жадного взгляда от блюда, толкал Ариэля в бок и шептал: — Пойдем, дала! Я вижу жареный рис и молоко!.. Ариэль пошел к старику. В то же время старик и внучка, пятясь, удалялись. — Благодарю вас, добрые люди, — ответил Ариэль, дойдя до лежащего на земле блюда. — Почему вы отходите от нас? Мы с удовольствием разделим с вами ваш утренний завтрак. Шарад, подними блюдо и циновку. Неси к дому! — И добавил тише: — Но не вздумай есть, пока я не разрешу. Старик и его внучка остановились, не переставая кланяться. Когда Ариэль и Шарад подошли, девушка, покраснев, дрожащими руками протянула Ариэлю венок и в смущении что-то пробормотала. Ариэль поклонился, взял из ее рук венок и надел себе на шею. Когда дошли до хижины, старик с сияющим лицом обошел свое жилище и ввел гостей на небольшую веранду. Стена дома, примыкавшая к веранде, была закопчена пламенем светилен. Девушка разостлала циновку. Шарад поставил блюда на пол, и все уселись вокруг. — Принеси сахарной патоки, лучи и еще рису, Лолита, — сказал старик. Но девушка, словно зачарованная, смотрела на Ариэля, а он глядел в ее большие темно-карие, подведенные сажей глаза. — Лолита! — повторил старик. Она вздрогнула и бросилась исполнять приказание. — Прошу принять пищу из рук недостойного раба! Шарад не заставил повторить просьбу. Ариэль тоже с аппетитом принялся за еду. — Жаль, что рис нельзя подкислить, нет сока незрелого манго, — продолжал старик. — На моем участке растут манговые деревья, — и он указал рукой, — но мне уже трудно доставать плоды. Ариэль посмотрел по направлению руки старика. — Скажи мне, бабу, как твое имя? — спросил он старика. — Низмат, — ответил старик, взволнованный тем, что гость назвал его отцом. — Вблизи нет людей? — спросил Ариэль. — Только за рощей живет юноша Ишвар со своей слепой матерью. «Вероятно, это его я и видел, — подумал Ариэль. — Его нечего опасаться. Он добрый. Как ласково обращался он со своим буйволом…» Ариэль прикинул расстояние до деревьев и сказал: — Так я сейчас принесу несколько плодов. И, даже не поднимаясь на ноги, он, как сидел, взлетел на воздух и, когда поднялся выше дома, понесся к деревьям. Необычайное чувство легкости овладело им. Впервые летел он под открытым небом без груза. Его вдруг охватил такой восторг, что он готов был петь, кувыркаться в воздухе. Пролетая над старым джамболяновым деревом, он словно нырнул в воздухе, на лету сорвал несколько листьев и бросил их, забавляясь этой игрой. Подлетел к манговому дереву, сделал круг над большими тяжелыми листьями, спустился ниже и, вертикально повиснув в воздухе, начал срывать оранжево-желтые величиной с гусиное яйцо плоды, как будто он стоял на земле и снимал их с ветвей. Набрав несколько плодов, он «ласточкой» вернулся на веранду, вспугнув голубей на крыше и павлина возле веранды. Низмат лежал распростертым на циновке. Лолита сидела на полу, возле разбросанных мисок, лепешек и деревянных блюд, которые она, очевидно, выронила из рук. Только Шарад с раскрасневшимся лицом и блестящими глазами смеялся и хлопал себя по коленам. Какой переполох произвел его друг! Сам Ариэль был смущен, видя растерянность девушки и изумление старика. — Простите, я, кажется, напугал вас, — сказал он. — Свет мой, ласкающий глаза! Свет, услаждающий сердце! Полна твоя радость во мне! О господин всех небес! Ты сделал меня участником твоей славы! О Вишну, воплощавшийся в Раму и Кришну! Не твое ли десятое воплощение удостоились видеть глаза мои, не видевшие радости жизни? — И Низмат, стоя на коленях, протянул Ариэлю руки. — Я… Нет, нет, Низмат-бабу, я не Вишну! Я простой смертный человек, такой же, как и ты. Я умею только летать. Меня сделали таким без моей воли. Ты же знаешь, что люди летают на аэропланах, и ты не считаешь их богами. Летают и мухи, и стрекозы, и птицы… Но Ариэль видел, что старик не верит ему, не верит потому, что не хочет отказаться от своей радости видеть божество. Быть может, и не нужно отнимать от старика эту радость. — Ну, хорошо! Считай меня за кого хочешь, но относись ко мне как к простому человеку. Я приказываю тебе это! Садись рядом и ешь со мной. Пусть ест и Лолита. И расскажи мне, как ты живешь. — Да будет воля твоя! — ответил старик. — Садись, Лолита, — приказал он внучке. — Ешь, и да возвеселится сердце твое! И Низмат начал рассказывать о себе. Он принадлежал к последним из париев. Двери храмов были закрыты для него. Он не мог брать воду из общественных колодцев. Должен был сходить с дороги, хотя бы в грязь и болото, на много шагов при встрече с людьми высшей касты или высшей ступени своей касты, чтобы не осквернить их своим дыханием, даже взглядом. Он всю жизнь голодал со своей семьей. Его старший сын, радость очей его и утешение старости, заболел, когда ему исполнилось двадцать лет. Жена позвала знахаря, и колдун всю ночь прожигал больного раскаленным железом и читал заклинания. Но злой дух, вселившийся в сына, был сильнее, и к утру сын умер. Такова воля бога. От холеры, лихорадок, голода умерли жена, второй сын, его жена и дети. Осталась одна внучка-Лолита. Умер и ее муж. — Лолита вдова? — с удивлением спросил Ариэль. — Сколько же ей лет? — Скоро будет пятнадцать. Она вдовеет уже три года. — Но почему же Лолита не носит беловдовьей одежды? Почему не сняты ее волосы? Почему на ней стеклянные запястья? Почему родственники мужа не разбили их? — спросил Шарад, который больше Ариэля знал обычаи страны. — Мы слишком бедны для соблюдения всех обрядов и обычаев, да у покойного мужа Лолиты и не было родственников, — ответил Низмат. — Сосед Ишвар любит Лолиту, — при этих словах девушка опустила глаза и покраснела, — и готов жениться на ней. Но его мать не соглашается на то, чтобы ее сын женился на вдове, как это теперь иногда делают люди, забывающие старые законы. Слепая помнит еще то время, когда вдов сжигали живыми с трупами умерших мужей. Ее самое должны были сжечь, но сагибы не позволили. Но старуха твердо держится старого закона: вдовы не должны вторично выходить замуж. Оттого в нашей стране так много вдов, — вздохнул Низмат. — И род мой угаснет. Ариэль задумался. Обо всем этом не приходилось слышать в Дандарате. Ариэлю хотелось спросить, а любит ли Лолита Ишвара, но он удержался. Боялся ли он еще больше смутить Лолиту, или же услышать из ее уст утвердительный ответ?.. Чтобы перевести разговор на другую тему, он спросил: — А какие это развалины? — Когда-то здесь находилась фабрика индиго, — ответил Низмат. — Ее хозяин, сагиб, человек жестокий, умел превращать в синее индиго кровь своих рабочих. Он одарил местного раджу Раджкумара, и раджа отнял у нас, крестьян, землю и передал сагибу. Лишенные земли крестьяне, чтобы не умереть от голода, принуждены были работать на фабрике, позабыв о кастовых различиях. Я тоже работал на ней. Несколько мусульман, крестьян соседней деревни, тоже лишенных земли, потребовали возвращения отнятых полей, которые засевались под индиго. Фабрикант-сагиб принимал на работу не только мужчин, но и женщин, и стариков, и детей от семи лет. Рабочие умирали. Умер и сам сагиб. Одни говорят — от лихорадки, другие — от укуса змеи, ходили и такие слухи, что его удушил один мусульманин. Из населения трех деревень остались в живых только я с внучкой да слепая Тара с сыном Ишваром. Пришлые рабочие разошлись. Фабрика развалилась. Теперь кустарники и цветы все больше покрывают развалины. Мать-природа залечивает раны, нанесенные землей. Когда сагиб умер, — продолжал Низмат, — раджа объявил, что возвращает нам землю в аренду. Надо же ему иметь хоть какой-нибудь доход: земли стало много, а крестьян — всего две семьи. Но Тара и я могли взять только маленькие клочки, хотя аренда была и не велика… Если бы объединить наши хозяйства, зажить одной семьей… Он замолчал. Молчал и Ариэль. Шарад доедал последнюю лепешку. Лолита из-под опущенных век смотрела на Ариэля. Он чувствовал ее взгляд, и это волновало его. Глава четырнадцатая И БОГИ МОГУТ ЗАВИДОВАТЬ ЛЮДЯМ Ариэль и Шарад отдыхали после перенесенных волнений. Низмат и Лолита ухаживали за ними; на Ариэля они чуть не молились. Шарад уже называл Лолиту сестрою — диди. К нему скоро вернулась детская жизнерадостность. Низмат полюбил его, как сына, «дарованного ему небом», Лолита баловала, как младшего брата. Шарад нашел семью. Ариэль задумался о судьбе Шарада и о своей собственной судьбе. Среди этих простых любящих людей он чувствовал бы себя совсем хорошо, если бы к нему относились, как к Шараду. Излишняя почтительность, которая граничила с обожанием и религиозным поклонением, очень стесняла и смущала его. Каждое утро Лолита, склоняясь до земли, подносила ему венки и гирлянды, словно жертвоприношения. Он читал в глазах вдовы-подростка, как в открытой книге: почтение, смешанное с долей страха, — вот что было в ее душе. В этих больших темно-карих глазах с длинными загнутыми черными ресницами он хотел бы видеть более простые, дружеские чувства. Ариэль пытался шутить с нею, показывая всем своим видом и поведением, что он обыкновенный человек, но лицо Лолиты оставалось серьезным, строгим, почтительным, и это огорчало Ариэля. Он уходил в лес, забирался куда-нибудь в чащу, ложился на траву и думал. Как странно и печально сложилась его судьба! Он не знал родителей, не видел ни любви, ни дружбы, ни ласки, не имел настоящего детства, ничему не учился, кроме нескольких языков, зубрежки текстов священных книг. И вдруг его сделали летающим человеком. Он может летать свободнее и легче, чем птица! Разве это не прекрасно? Разве об этом не мечтают люди? Не видят себя летающими во сне? Не эти ли мечты и сновидения породили аэропланы, дирижабли? Да, стать летающим человеком было бы очень хорошо, если бы это не отделяло его от людей. Что ждало его в Дандарате? И Пирс и Броунлоу по-прежнему заставляли бы его исполнять их волю, обходились бы с ним как с охотничьим соколом, показывали бы его людям как чудо природы. Здесь простые люди — Низмат, Лолита — принимают его за божество. Да и только ли Низмат и Лолита? А Шарад?.. Быть может, и остальные люди будут так же относиться к нему? Разве он не обладает свойством, которое должно казаться людям сверхчеловеческим, сверхъестественным? Примириться с ролью божества? Но это значит обречь себя на великое одиночество и скуку… Лолита, такая милая, нежная женщина-полуребенок, всегда будет смотреть на него снизу вверх, как на недосягаемое существо. Быть может, он и нравится ей, но Лолита, наверное, сочла бы святотатственною мысль о том, чтобы между ними могли быть иные отношения, кроме «божеского» покровительства с его стороны и преклонения — с ее. И потом, он не может навсегда остаться жить с ними. Его ищут. Он редкая птица, улетевшая из клетки. Ему нужно менять место, уходить и улетать все дальше. На его несчастье, у него белая кожа, хотя и загоревшая под жгучими лучами солнца Индии. Он слишком бел для индуса и здесь будет обращать на себя внимание. Красить кожу глиной неприятно и ненадежно: первый дождь смывает такую окраску. Выдать себя за сагиба, разыскать европейский костюм? По-английски он говорит хорошо. Но что скажет о себе людям? Об этом надо подумать. Летать он не будет. Разве только в темные ночи, перед рассветом, когда люди крепко спят. С Шарадом придется расстаться. С ним и летать тяжелее, и узнать их вдвоем могут скорее. Шарад устроен. Его будут лелеять как «дар божества», как ниспосланного небом сына Низмата. А Лолита?.. Ариэль вздохнул. Пусть она найдет возможное для нее счастье и почти невероятное, редкое счастье для индийской вдовы, — пусть выходит замуж за Ишвара. Он добрый юноша, и она будет с ним счастлива. Ариэль поможет им. Жаль, что мать Ишвара слепа. Она покорилась бы «воле божества», если бы увидела Ариэля, спускающегося к ней с неба. Но ей расскажут, и она поверит. Над головой Ариэля раздался пронзительный крик. Он увидел в густых ветвях деревьев двух белобородых обезьян, одну — большую, другую — поменьше. Большая отнимала у меньшей какой-то плод. Меньшая визжала, большая царапала ее, хватала за уши, за хвост. Меньшая так жалобно кричала, быть может звала на помощь мать, но Ариэль не утерпел и взлетел к обезьянам. Обезьяны были так поражены, что сразу замолчали. Но когда Ариэль протянул к ним руку, желая разнять, обе кинулись в разные стороны, перепрыгивая с ветки на ветку, с дерева на дерево. И, только удалившись на большое расстояние, закричали, вероятно, сигнал тревоги, на который отозвались другие обезьяны и птицы в разных местах леса. Ариэль грустно улыбнулся: «И обезьяны боятся меня», — и оглянулся. Над его головой был сплошной покров сочных зеленых листьев. Стволы деревьев обвиты вьющимися растениями и переплетены лианами. Кое-где лучи солнца пробивались сквозь листву и золотыми пятнами ложились на землю, поросшую кустарниками и травой. Место глухое. Никто не видит. Но все-таки напрасно он взлетел. Не выдержал. Лавируя между лианами, Ариэль стал медленно спускаться. Послышался шорох. Ариэль оглянулся и увидел Ишвара. Уронив связку хвороста, юноша пал ниц. Ариэль опустился возле него и сказал: — Встань, Ишвар, не бойся! Ишвар приподнялся. Лицо его было бледно. Руки дрожали. Бог сошел к нему и назвал по имени! Богам известно все. — Ты любишь Лолиту, Ишвар? — Все сердце полно ею, господин, как чаша розовым маслом! — воскликнул Ишвар. — Если эта любовь греховна, прости меня. А если не простишь, отними мою любовь вместе с моей жизнью! — Я благословляю любовь твою, Ишвар, — ответил Ариэль в том же тоне. — Иди и скажи об этом матери твоей Таре. — Твои слова наполняют радостью сердце мое, иссохшее от любви. Но пусть доброта и милосердие твое наполнят до краев душу мою. Верни зрение матери моей, чтобы она могла видеть счастливое лицо сына своего! Ариэль смутился. — У каждого своя карма, Ишвар, — ответил он и улетел. А Ишвар долго еще стоял на коленях, глядя на деревья, за которыми скрылся Ариэль. В этот же день Ариэль имел долгую беседу с Низматом. В конце этой беседы Низмат позвал свою внучку и сказал: — Наш великий гость, Лолита, благословляет твой брак с Ишваром. Тара должна согласиться. Не может отказать. Щеки Лолиты покрылись румянцем, а в глазах вспыхнула радость. Она бросилась к ногам Ариэля и «приняла прах от ног его». Ариэль поднял Лолиту. Сколько благодарности было в ее глазах! — Будь счастлива! — сказал он и улыбнулся. Но улыбка бога была печальною. И боги могут иногда завидовать простым людям! Глава пятнадцатая МОЖЕТ ЛИ ДОРОЖНАЯ ПЫЛЬ МЕЧТАТЬ О СОЛНЦЕ? — Ты очень любишь его, диди? — спросил Шарад Лолиту. Он поливал цветы в горшках, расставленных по карнизу веранды. Лолита сидела над жаровней возле хижины и поворачивала лопаткой в кипящем масле овощи. — Кого, Шарад? — Твоего жениха, Ишвара. Лолита задумалась и не отвечала. — Что же ты молчишь? — Я не знаю, Шарад, люблю ли я его, — наконец ответила она. — Но почему же ты обрадовалась, когда Ариэль сказал, что он поможет свадьбе? Я видел, как у тебя загорелись глаза. Лолита вновь замолчала. Руки ее заметно дрожали. — Ты еще маленький, Шарад, и тебе трудно понять. Ишвар хороший юноша. Я знаю, он любит меня, хотя мы не сказали с ним и двух слов. — Почему? — Мать не позволяет ему ходить к нам, разговаривать со мною, даже глядеть на меня, чтобы не оскверниться. Но он все-таки смотрит, и я вижу, что любит, хотя и не решается говорить об этом. — Разве он сам не парий? — Да, он парий, но его род стоит на ступеньку или две выше нашего… Остаться вдовою на всю жизнь — это очень тяжело, Шарад. И потом дедушка Низмат так печалится, что его род угаснет. И он стареет. Ему уже очень трудно работать. А если Низмат умрет, что будет со мною? Мне останется только броситься в воду, как это делают у нас многие вдовы. Шарад задумался. — А Ариэля ты любишь? — Замолчи, Шарад! — с испугом воскликнула Лолита. Кровь отхлынула от ее щек, брови нахмурились. — Об этом нельзя даже думать! — Почему? — не унимался Шарад. — Может ли дорожная пыль, которую все попирают ногами, мечтать о солнце в небе? — Солнце освещает и цветок лотоса и пыль на дороге, — важно ответил Шарад и плутовато прищурился. — Ариэль совсем не солнце, он простой человек, как и я. Только я не умею летать, а его научили. Пришел Низмат. Шарад незаметно ускользнул с веранды и побежал в лес. Как ищейка, он кружил по зарослям бамбука, пока не нашел Ариэля, в задумчивости лежащего под деревом. — Я хочу тебе что-то сказать, дада! — И, опустившись возле Ариэля на колени, Шарад рассказал ему о разговоре с Лолитой. Дандарат научил Ариэля скрывать свои чувства, но все же Шарад заметил, что его рассказ взволновал друга. — Теперь идем завтракать, дада. Низмат уже пришел с работы. — Идем, Шарад! — И Ариэль ласково потрепал мальчика по волосам. Они направились к хижине. — Старик работает, и Лолита работает, а я валяюсь на траве, — сказал Ариэль Шараду. — Но что с ним поделаешь? Сколько раз я предлагал ему свою помощь, Низмат об этом и слушать не хочет. Старик встретил Ариэля, как всегда, радостно и почтительно. Теперь Низмат только и мечтал о свадьбе своей внучки. Как он ни беден, а свадьбу надо сделать не хуже, чем у людей. Чтобы были свадебные флейты, песенные причитания в ладе байрави и балдахин на дворе из бамбуковых шестов, увитых гирляндами цветов. Вместо канделябров можно достать побольше светилен. Хорошо бы пригласить духовой оркестр, но это дорого стоит. Гирлянд наделают Лолита и Шарад. И следует поскорее назначить день свадьбы. — Может быть, отложим до праздника пуджи? — сказал Ариэль. — Зачем откладывать до осени? — возразил Низмат. — Чем скорее, тем лучше. С Тарой ты еще не говорил, господин? — Нет… Завтра поговорю, — ответил Ариэль. Он был очень рассеян, почти ничего не ел, зато часто поглядывал на Лолиту, но ее взгляд был упорно прикован к полу. После завтрака Ариэль вновь ушел в лес. В своих прогулках он все дальше отдалялся от хижины. Однажды он вышел из лесу и вдруг остановился как вкопанный, пораженный неожиданным зрелищем. Перед ним ослепительно сверкала поверхность большого квадратного озера в рамке из белого камня. На противоположной стороне возвышались белые замки, огромные, как горы, изукрашенные, как чеканные золотые вещи, и легкие, как кружево. Один замок погружался белой стеной в воды пруда и отражался в них со всеми галереями дивной резной работы, легкими башенками, высокими и низкими, не одинаковой высоты и разного вида, напоминавшими фантастические цветы, с балконами, лоджиями и причудливыми крышами. В центре здания величественный свод тянулся к маленькой, тоненькой, резной колоколенке удлиненным круглым куполом. Сооружение сверху донизу было покрыто резьбой, арабесками, живым движением прихотливых линий. Все это было похоже на странную фантазию сна. Когда Ариэль рассказал Низмату о своей находке, тот удивился: — Вот куда ты зашел, господин! Это дворцы нашего раджи Раджкумара. С тех пор волшебный вид дворцов притягивал Ариэля, как магнит. Красота архитектуры впервые открылась перед его глазами и глубоко запала в душу. Он нередко пробирался к заповедным дворцам и сквозь заросли любовался ими, как живыми существами. Иногда до него доносился мягкий звон гонга, голоса людей. Таинственный и запретный для него мир!.. И на этот раз, взволнованный обуревавшими его мыслями, он бессознательно шел к замкам, отстраняя руками ветви, не слыша разноголосого пения и щебетания птиц и переклички визгливых обезьян. «Неужели она любит меня? Не Ишвара, а меня?» — думал Ариэль, и его сердце сладко сжималось, а дыхание перехватывало. Остаться с этими милыми простодушными людьми, жениться на Лолите, обрабатывать землю… Но сможет ли «дорожная пыль» подняться до солнца? А почему бы ей и не подняться силой любви?.. Ишвар будет несчастен. Но он несчастен и так. Тара не соглашалась на его брак с Лолитой, быть может, не согласится и теперь, несмотря на уговоры Ариэля. Слепые недоверчивы. Проклятый дар! Несчастье быть не таким, как все!.. Может быть, ему и удастся убедить Лолиту. А Пирс? Пирс, который не успокоится до тех пор, пока не посадят его на цепь. Этот Пирс, словно зловещая тень, омрачает свет его жизни… Нет, не ему, Ариэлю, обреченному на вечное изгнание, мечтать о личном счастье. Уйти… оставить Лолиту… Щебетание птиц казалось ему бренчанием запястий на смуглых руках и ногах Лолиты, солнечные блики — сверканием ее глаз, ароматное дуновение — ее дыханием… Лолита словно растворилась во всей природе, окружала, обволакивала, обнимала его, как воздух. У него кружилась голова… Глава шестнадцатая ОПЯТЬ В НЕВОЛЕ Незаметно для себя Ариэль свернул в сторону, вышел к берегу озера и пошел по дороге к замкам, не замечая на этот раз их ослепительного великолепия. Истерический женский крик вывел его из задумчивости. Ариэль остановился и оглянулся. Слева от него тянулась низкая каменная ограда, отделявшая сад раджи от дороги. Полуголый темнокожий человек мел дорогу. За оградой в саду виднелся колодец. Возле колодца стояла женщина из «правоверных» в зеленом шелковом сари. Она с ужасом наклонялась над колодцем, рвала на себе всклокоченные волосы и неистово кричала: — Мой сын! Мой сын! Спасите! Он упал в колодец! Метельщик бросил метлу, перескочил через забор и побежал к колодцу, чтобы вытащить упавшего. Но женщина, увидав метельщика, бросилась навстречу, как разъяренная львица, широко раскинув руки. — Не смей! — закричала она. — Не подходи! Твое дыхание оскверняет! — Но ты звала на помощь, — возразил растерявшийся метельщик и остановился. — Пусть лучше мой сын захлебнется, умрет, чем будет осквернен твоим прикосновением! — фанатично воскликнула она. Полуголый мужчина, парий, принадлежавший к роду наследственных метельщиков, опустив голову, как побитая собака, поплелся к забору, перескочил его и вновь взялся за метлу, нервно подергивая головой. А женщина снова закричала: — Спасите! Спасите! От замка бежали слуги. Но все они тоже были парии. Видя, как встретила женщина метельщика, слуги останавливались на установленном обычаем расстоянии, не зная, что делать. Некоторые из них побежали обратно к замку, быть может догадавшись позвать на помощь кого-нибудь из высшей расы. Женщина охрипла, перестала кричать. Теперь она — с немым ужасом смотрела в колодец. Настало жуткое молчание. И вдруг Ариэль услышал заглушенный детский жалобный плач, похожий на блеяние козленка. Забыв обо всем, он рванулся вверх, описал дугу от дороги к колодцу и, замедлив полет, начал опускаться в него. Зрители вскрикнули и окаменели, мать ребенка упала на землю возле колодца. Ариэля охватила прохлада. Колодец был глубокий. После яркого солнца Ариэль ничего не видел. Но скоро на дне заблестела вода и в ней черное пятнышко. Ребенок, наверное, барахтался: от черной точки расходились блестящие круги. Что-то задело Ариэля за руку. Это была веревка. Опустившись на дно, Ариэль увидел, что к веревке привязано ведро. Оно плавало боком и уже наполовину наполнялось водою, а в ведре — мальчик лет трех-четырех. При каждом движении ведро наполнялось все больше. Еще минута — и ребенок потонул бы. Ариэль схватил ребенка и начал медленно подниматься. Вода стекала с ребенка и струями падала вниз. На каменных позеленевших стенах колодца виднелись крупные капли влаги. Яркий свет и тепло охватили голову и плечи Ариэля. Он зажмурился, потом, прищурившись, приоткрыл глаза, чтобы наметить место, куда положить спасенного ребенка, снова закрыл глаза, перемахнул через край колодца и подлетел к женщине. Кто-то вырвал младенца из его рук. В то же время он почувствовал, как несколько рук схватило его. Ариэль широко открыл глаза и увидел людей, одетых в богатые шелковые ткани, расшитые золотыми узорами. Радугой блеснул большой алмаз на чьей-то малиновой одежде. — Отвяжите веревку от ведра, — повелительно сказал человек с алмазом. Несколько слуг бросились к колодцу, подняли ведро, отвязали веревку. Ариэль был передан в руки слуг. Они крепко вязали его, причем люди в богатых одеждах отошли от них подальше, чтобы не оскверниться. — Ведите его во дворец! — продолжал командовать человек с алмазом. И прежде чем изумленный Ариэль успел произнести слово, его повели ко дворцу связанным и окруженным плотным кольцом слуг, которые держали конец веревки. «Не улететь!» — подумал Ариэль. Он слышал, как мать спасенного ребенка сказала подбежавшей старой женщине: — Дамини! Возьми Аната и отнеси ко мне в зенан![9] Я не могу прикасаться к нему. Быть может, он осквернен. Глава семнадцатая ЯБЛОКО РАЗДОРА — Когда же мы пойдем наконец в школу-санаторий, мистер Боден? Вот уже шесть дней, как мы в Мадрасе, а я еще ничего не знаю о судьбе брата. — Терпение, Джейн, — ответил Боден, запивая бифштекс портером. Где бы ни находился англичанин, на его столе должны быть любимые английские блюда и напитки. — Я уже говорил вам, что в школе карантин. Эта проклятая страна не выходит из эпидемий. Того и гляди сам захватишь что-нибудь вроде тропической лихорадки, если не хуже. Здесь зараза преследует человека на каждом шагу. Лакей может преподнести вам на хорошо сервированном столе холеру, газетчик-туземец передаст со свежим номером газеты чуму. — Разве не грызуны и их насекомые переносят чуму? — спросила Джейн, кое-что вычитавшая об Индии из своих книг, и отодвинула тарелку с недоеденной рыбой. — Самая страшная — легочная чума — передается через предметы. Разве это вам не известно? Вот почему я рекомендую вам не выходить из дому и не читать газет. — Я и так словно в одиночном заключении, — со вздохом сказала Джейн. — Приехать в Индию и не видеть ничего, кроме этих крыш. — Джейн махнула рукой в сторону «Черного города» — квартала туземцев, беспорядочно раскинувшегося за речонкой Кувам. Они сидели на плоской крыше восьмиэтажного отеля, оборудованного с европейским комфортом. Полосатый, оранжевый с зеленым тент защищал от палящих лучей солнца. Между столами стояли пальмы в кадках и вазы с цветами. На столах шумели электрические вентиляторы. В мельхиоровых ведерках — прохладительные напитки во льду. Отель стоял недалеко от речки. Из окон своего номера Джейн наблюдала красочную жизнь «Черного города». На узких извилистых улицах двигались толпы темных, шоколадных, шафрановых людей в пестрых костюмах, и Джейн, вспоминая прочитанные книги, старалась определить, к какой расе принадлежат эти люди. Двигались ослы, буйволы, лошади, скрипели телеги, бегали собаки. Пронзительно кричали продавцы льда, лимонада, цветочных гирлянд. Свистели флейты, глухо трещал барабан, протяжно пели нищие, саниаси — «святые» — нараспев декламировали священные гимны, собирая слушателей; всюду с обезьяньей увертливостью шныряли полуголые дети. Накаленные солнцем плоские крыши были пусты. Когда же солнце заходило, воздух становился немного прохладнее, небо загоралось крупными звездами и всходила луна, какая-то особенная, индийская луна, заливающая весь мир фантастическим зеленоватым светом и угольно-черными тенями, — улицы пустели, зато плоские крыши все больше покрывались людьми, выходившими подышать вечерней и ночной прохладой. Они приносили сюда циновки, подушки, блюда с едой, и начиналась оживленная беседа. От крыши к крыше крикливые голоса передавали последние новости — о смертях, болезнях, рождениях, свадьбах и сватовстве, о семейных ссорах, покупках и хозяйственных потерях. По этому беспроволочному телеграфу все события дня скоро делались достоянием «Черного города». Если бы Джейн знала местные языки, она услышала бы интересные разговоры и о летающем человеке, который волновал все умы. Но Джейн все это представлялось только «крикливой тарабарщиной», которая лишь действовала ей на нервы. Нередко, даже слишком часто, по улицам двигались похоронные процессии. Пронзительные звуки флейты надрывали душу. Трупы несли за город, чтобы предать их сожжению. Женщины в белых траурных одеяниях рыдали. В этом «Черном городе» умирали едва ли не чаще, чем рождались. Джейн спешила отойти от окна, чтобы не видеть этой обильной жатвы смерти. Не мудрено, что Бодену удалось запугать девушку. Со времени приезда в Мадрас она посетила только ботанический сад, который поразил ее роскошью тропической растительности. На обратном пути ей привелось увидеть слона, покрытого попоной, с сидящим на нем проводником. «Но, может быть, этот слон из цирка?» — подумала девушка. — И Доталлер где-то все время пропадает, — сказала она, рассеянно очищая банан. Она питалась почти исключительно бананами и яйцами, считая их наиболее защищенными от заразы. — Мистер Доталлер, как и я, не сидит сложа руки, — возразил Боден, перешедший уже к любимым коктейлям и ликерам. — Мы скоро надеемся сообщить вам добрые вести… Боден и Доталлер действительно не сидели сложа руки. По крайней мере их головы усиленно работали. В пути они смотрели друг на друга как враги, и каждый старался изучить характер и слабые стороны другого. Их цели расходились: Бодену было выгодно, чтобы Аврелий сделался ненормальным, но продолжал жить как можно дольше; Доталлера больше устраивала смерть Аврелия, так как в таком случае имущество покойного перешло бы к Джейн. От Джейн же Доталлер имел полную доверенность на ведение дел. Пользуясь ее житейской неопытностью, он мог безнаказанно перекладывать ее капитал в свой карман. Боден подолгу задумывался, — в дороге перед ним не было привычных совиных глаз компаньона, — и это делало его менее решительным. Как поступить? Открыть Джейн глаза на поведение Доталлера или же заключить с ним союз? Беда была в том, что Джейн настолько не доверяла Бодену и Хезлону, что и поссорься она с Доталлером — все равно управление своим имуществом она бы не передала почтенным компаньонам. Но чем заинтересовать Доталлера? Заключить тройственный союз Боден-Хезлон-Доталлер и делить барыши на три части? Но имущество Аврелия было гораздо больше, чем его сестры. Для Бодена и Хезлона такой тройственный союз был невыгоден. Тут надо придумать какую-то иную комбинацию. Как не хватало здесь Бодену глаз Хезлона! Боден все же начал нащупывать почву для соглашения. Доталлер держался уклончиво. В Мадрасе же он повел самостоятельную линию. Пирс, с которым Боден виделся без ведома Джейн каждый день, однажды сказал Бодену, что Доталлер уже делал кое-какие намеки Пирсу: если Аврелий будет найден и умрет, то Пирс получит большую сумму. Этот мошенник Пирс, в свою очередь, намекнул Бодену, что останется ли в живых Ариэль или умрет, это будет зависеть от условий, кто больше даст Пирсу — Боден или Доталлер. — Прежде всего надо найти Ариэля, — сказал Пирсу Боден. — И что тогда вы намерены с ним делать? — спросил Пирс. — Судебным порядком признать его недееспособным, как психически больного, и держать у себя в Лондоне под крепкими замками. Не забывайте, что я его опекун! — раздраженно ответил Боден. Этот ответ не понравился двуликому Янусу — Пирсу-Бхараве. Летающий человек — ценнейшее приобретение для Теософического общества, а значит, и лично для Пирса, и упустить его из рук, так же как и убить, невыгодно. Но лучше убить, чем упустить. Пирс не сказал об этом Бодену, а в душе решил, что все-таки лучше, когда наступит время, сторговаться с Боденом: пусть Боден, добившись пожизненной опеки над Ариэлем, распоряжается его имуществом, Ариэля же можно будет предоставить теософам, хотя бы даже за большое вознаграждение, — лондонский центр пойдет на это. Но прежде всего надо разыскать Ариэля. Пирсу было известно, что Ариэль и Шарад летели на крыле самолета, направлявшегося в Мадрас, и невдалеке от города оставили самолет. Дальше следы беглецов терялись. — Во всяком случае, они должны находиться где-то в окрестностях Мадраса, — сказал Пирс. — Голод заставит их прийти к людям. Мои агенты разосланы во все селения. — Но Ариэль может улететь, — возразил Боден. — С Шарадом он, во всяком случае, далеко не улетит, а Шарада не оставит, — уверенно заявил Пирс. Ни тот, ни другой еще не знали, что Ариэль и Шарад улетели с обратным рейсом самолета на северо-восток — в Бенгалию. — Теперь последний вопрос, — сказал Боден. — Вам, Пирс, все-таки надо поговорить с мисс Гальтон. Не могу же я повести ее в несуществующую школу-санаторий. Вы должны изображать собой директора этого мифического санатория. — И Боден объяснил Пирсу, как тот должен держать себя и о чем говорить с Джейн. Свидание Пирса с Джейн Гальтон состоялось в тот же день. В европейском костюме и больших черепаховых очках Пирс имел солидный, внушающий доверие вид. Он извинился, что не мог посетить ее раньше. В школе был карантин. Пирс выразил сожаление по поводу печальной судьбы ее душевнобольного брата. Школа-санаторий сделала все возможное, чтобы вернуть Аврелию душевное здоровье, лучшие психиатры лечили его, но болезнь оказалась слишком упорной. Во время одного из рецидивов Аврелий убежал, несмотря на строжайший надзор. Ведь эти душевнобольные обладают необычайной хитростью, смелостью и находчивостью. Он проник на одну из крыш, с крыши перепрыгнул на дерево и убежал. Но пусть она не беспокоится. Его поймают. Все меры к этому приняты. Джейн хотела подробно расспросить Пирса о характере заболевания Аврелия, но в это время неожиданно явился Доталлер, где-то пропадавший трое суток. Вид он имел усталый и был взволнован. Он даже не побрился и не переменил дорожного костюма. — Аврелий найден! — не здороваясь, воскликнул он и бросился в кресло. — Где? Как? — послышались вопросы. — Смертельно устал. Дайте мне, пожалуйста, напиться! Джейн подала ему стакан с водой. — Благодарю вас. Вот как я разыскал его: только мы прилетели в Мадрас, в первый же день я обратился к одному своему коллеге, адвокату Вултону, который уже двадцать лет живет в Индии и знает ее как свою ладонь. У него огромные связи. Я просил его, если он узнает что-нибудь новое о летающем человеке, немедленно сообщить мне. — О летающем человеке? — с удивлением спросила Джейн. — Да, об Аврелии. Это его мания, разве вам не говорили? Он воображает, что может летать… И вот три дня назад мистер Вултон вызвал меня к себе и сообщил, что у него был один клиент из Удайпуры. Клиенту довелось слышать от знакомого, посетившего местного раджу, что у этого раджи появился летающий человек. Других подробностей я не узнал, но один конец нити был у меня в руках. — Почему же вы не сказали нам об этом? — с неудовольствием спросил Боден. — Нельзя было терять ни минуты, вы сами должны понимать, — сердито возразил Доталлер. — Надо было телеграфировать с дороги. Мы бы помогли, — волновался Боден. Но Доталлер оставил его замечание без ответа и продолжал: — Прямо от Вултона я поехал на аэродром и полетел в Калькутту, оттуда в Удайпуру, там разыскал знакомого Вултона, узнал от него, где находится резиденция этого раджи, и направился к нему. Раджа Раджкутр, говорят, типичный восточный деспот и самодур, не изволил меня принять. Тогда мне удалось подкупить кое-кого из слуг и узнать, что летающий человек действительно находится во дворце раджи. Как он попал туда, мне не сказали. Говорят, раджу летающий человек очень забавляет. Узнав все это, я тотчас отправился в обратный путь и, как видите, немедленно явился к вам, чтобы сообщить о моей находке. В чем же вы можете упрекнуть меня, мистер Боден? — Вернулись вы лишь потому, что раджа не принял вас и вам понадобилась наша помощь, — желчно заметил Боден. — Хотя бы и так, что же в этом плохого? — возразил Доталлер. — Если бы раджа принял меня и отдал мне Аврелия, мы вернулись бы вместе с ним, только и всего. Боден не счел нужным продолжить спор с Доталлером. Но и для Бодена и для Пирса было ясно, что Доталлер пытался захватить все нити в свои руки. К счастью, Доталлеру это не удалось. Доталлер, однако, рассказал далеко не все, что он узнал, видел и делал. Ему действительно удалось узнать, где находится Аврелий. Узнал он и о том, при каких обстоятельствах Аврелий попал во дворец раджи, хотя и не поверил, что Аврелий может летать. С самим раджой ловкий адвокат и не пытался встретиться. У него была другая цель. Доталлер познакомился со слугами раджи из самых низших и наиболее презираемых. Адвокат рассчитывал, что среди них найдет подходящий для своей цели материал. Он хотел подкупить их, чтобы они убили Аврелия. Но слуги оказались настолько запуганными, что предложение сагиба привело их в неописуемый ужас. Сагибы всегда выходят сухими из воды, а туземцев-слуг ждут ужаснейшие пытки, если раджа узнает об их предательстве и преступлении. «Если бы мне предложили золотой слиток величиною с этот дворец, уходящий вершинами в небо, я и тогда не согласился бы», — ответил Доталлеру седобородый старик садовник. В таком духе ответили и другие слуги. Доталлер сразу понял, что с этими людьми не сговоришься. Больше того: боясь ответственности, они могли донести радже о замыслах сагиба. Долго оставаться во владениях раджи при таких обстоятельствах было опасно. Добиться аудиенции у раджи Доталлеру было нетрудно: как все местные князьки, он охотно принимал у себя сагибов. Но отпустит ли раджа Аврелия? Это еще вопрос. Все слуги утверждали, что раджа очень дорожит летающим человеком. И если раджа и отпустит, что выиграет Доталлер? Не мог же Доталлер, получив Аврелия, сам убить его. Адвокат был слишком осторожен, чтобы стать непосредственным участником убийства. Если же Аврелий погибнет во дворце раджи, Доталлер останется в стороне. Иное дело, если Аврелий бесследно исчезнет после того, как раджа передаст его в руки Доталлера. Конечно, Доталлер может сослаться на бегство Аврелия и последующую случайную гибель его. Но Доталлер недаром был адвокатом. Он знал из своей практики защитника, как малейшая оплошность, непредусмотрительность приводит преступника к роковым последствиям и как иногда, через несколько лет, открываются преступления, казалось бы, совсем позабытые. Нет, не дело джентльмена пачкать свои руки в крови. Пусть это делают другие, управляемые умелыми руками! В конце концов можно помириться с тем, что Аврелий останется в живых. Главное — вырвать его из рук Бодена и Пирса. Аврелий скоро будет совершеннолетним. Доталлер, используя Джейн, примет меры к тому, чтобы суд признал Аврелия нормальным. Опека будет упразднена. Юноша поселится с Джейн и, конечно, как и его сестра, выдаст ему, Доталлеру, доверенность на ведение всех дел. И Доталлер составил новый план. Если к радже приедут сестра Аврелия, его опекун и Доталлер и заявят свои права на Аврелия, упомянув при этом, что Аврелий сын лорда и крупного капиталиста, раджа вынужден будет уступить. Джейн не захочет больше расставаться со своим братом. Все будет в порядке. — Я уже сказал, — продолжал после небольшого общего молчания Доталлер, — что раджа деспот и самодур. Но если к нему явитесь вы, мисс Джейн, и вы, мистер Боден… — А я о чем говорил? — не выдержал Боден. — Без нас не обошлось! — И я говорю о том же. Вы, кажется, хотите ссориться, мистер Боден? — Я тоже должен ехать, — заявил Пирс. — Ваша поездка не необходима, как мне кажется, — поморщившись, возразил Доталлер. — Крайне необходима, — настаивал Пирс. — Как директор школы-санатория, где Аврелий Гальтон находился на излечении, я могу засвидетельствовать радже, что юноша невменяем и потому должен находиться в условиях особого режима. Боден, оценивая положение, при котором Доталлер в настоящий момент является наиболее опасным соперником, решил иметь при себе лишнего союзника и поддержал Пирса. Джейн не возражала, и Доталлер принужден был согласиться. Решили, не теряя времени, вылететь в тот же день. Доталлер взял на себя роль путеводителя. Без особых приключений добрались они до сказочных дворцов раджи. Глава восемнадцатая НЕУДАЧНЫЕ ПОИСКИ Наконец-то Джейн увидала настоящую Индию. Несмотря на свою взволнованность предстоящим свиданием с больным братом, которого она не видела много лет, девушка была захвачена красотой дворцов и парков. Как нарочно, перед главным дворцом провели слонов, богато украшенных вышитыми золотом попонами! Эти-то уж были настоящими, не из цирка! Раджа очень любезно принял гостей в европейски обставленном кабинете и в европейском костюме, чем разочаровал Джейн. Ее интересовало, каким образом они будут изъясняться с раджой. Но оказалось, что раджа прекрасно говорит по-английски. И все же это был типичный восточный человек. Белоснежный пластрон крахмальной рубашки только оттенял смуглость его кожи. Лицом раджа напоминал Джейн Отелло. Боден кратко изложил цель их визита. По мере того как Боден говорил, лицо раджи все более выражало растерянность. — Я очень огорчен, — сказал он, когда Боден закончил свою речь, — что лишен удовольствия выполнить вашу просьбу: Аврелий Гальтон, как вы называете чудесного юношу, действительно находился у меня, но теперь его нет… И я… ничего не могу больше прибавить к этому. Ваш Аврелий исчез. Все были ошеломлены таким неожиданным известием. Джейн, Боден, Пирс и Доталлер наперебой задавали вопросы, но раджа, нервно теребя курчавую бороду, твердил одно: — Ничего не могу прибавить к тому, что сказал. Слуги заявили мне, что юноша исчез прошлой ночью, и больше о нем я ничего не слышал… Не хотите ли чаю? Вы, вероятно, устали с дороги? Нет? Так, может быть, вы пожелаете осмотреть мои алмазы? — Сэр! — воскликнул Боден. — Вы, позволю себе думать, вполне понимаете всю ответственность… Он не договорил. Маска фальшивой европейской любезности мигом исчезла с лица раджи. Глаза его так сверкнули, что Боден поперхнулся и побледнел. — Позволю себе думать, что вы также понимаете всю ответственность ваших слов, сэр! — прервал он Бодена. — Я считал бы для себя крайне оскорбительной одну вашу мысль о том, что я, — он сделал особое ударение на слове «я», — говорю нечто не совсем соответствующее действительности. Все поняли, что разговор окончен и больше они ничего от раджи не добьются. Расставание было гораздо более холодным и натянутым, чем встреча. Спускаясь по мраморной лестнице, утопавшей в коврах и цветах, Боден тихо сказал Джейн, чтобы утешить ее и себя: — Не печальтесь, Джейн, Аврелий, очевидно, совершил очередной побег. Это, конечно, очень печально, но мы все же не сегодня-завтра найдем его. Далеко он не уле… не убежал. Джейн вздохнула. — Раджа не хочет расстаться с летающим человеком. Он, наверно, скрывает его у себя, — сказал Пирс Доталлеру, когда они уже шли парком вдоль невысокой каменной ограды. — Но мы поднимем на ноги всех, если потребуется, дойдем до вице-короля и добьемся обыска во дворце и выдачи Аврелия. Доталлер думал о чем-то своем. Пирс шел молча впереди всех. До слуха Пирса вдруг донесся голос из-за ограды. Несколько слов, произнесенных на языке хиндустани, заставили его остановиться и прислушаться к разговору. Посредине улицы стоял метельщик, возле него — худой старик и девушка-подросток. — Пусть в следующем рождении я буду последним гадом, если я вру! — воскликнул метельщик, видимо возмущенный недоверием. — Я говорю со слов человека, который сам, своими руками, связал летающего человека, перед тем как его бросили по приказу раджи в бездонный колодец. Старик махнул рукой и, болезненно сморщив лицо, глухо промолвил: — Все кончено. Пойдем, Лолита! Но девушка не двигалась. Она безумными глазами посмотрела на старика, потом твердо сказала: — Он не может умереть!.. Он сказал: «Жди меня, Лолита», — и я буду ожидать его… — Что же вы, мистер Пирс? — воскликнул Доталлер, подходя к Пирсу. Но, взглянув на его побледневшее лицо, он с тревогой произнес, понижая голос: — Что случилось? — Ничего, ничего… Сердечный припадок. У меня это бывает… Сейчас пройдет. Доталлер смотрел на него недоверчиво. Вечером, когда к подъезду гостиницы уже был подан автомобиль, Пирс решил, что ему незачем более скрывать тайну. Он сказал Бодену: — Мистер Боден! Нам больше не о чем спорить. Ариэля-Аврелия Гальтона нет в живых. Он убит по приказу раджи. И Пирс рассказал об услышанном им разговоре. За стеной вдруг раздался громкий крик. О, эти предательские тонкие стены индийских провинциальных гостиниц! Пирс и Боден застали Джейн в слезах. На шум прибежал Доталлер. Узнав о случившемся, он едва сдержал радость. Все обернулось самым лучшим для него образом! Глава девятнадцатая ВЛАДЫКА РАЗГНЕВАН Анат, которого Ариэль вытащил из колодца, был сыном человека с алмазом — Мохиты, первого советника и любимца раджи. Быть любимцем раджи очень выгодно. Раджа Раджкумар обладал сокровищами, общую сумму которых он даже сам хорошо не знал. Немногие европейцы знают, что некоторые индийские раджи являются первыми богачами мира, по сравнению с которыми прославленные миллиардеры — Ротшильды, Морганы, Рокфеллеры, Вандербильды — сравнительно бедные люди. Веками, из поколения в поколение, раджи приумножали свое богатство, заключающееся главным образом в драгоценных камнях и золоте. Обо всех этих богатствах мало известно лишь потому, что раджам нет нужды продавать свои алмазы, а если и была бы нужда, то это не всегда и возможно: на мировой бирже немного покупателей на такие камни, как «Великий Могол» или «Регент». Их недвижимое имущество — дворцы, поместья — также велики. Но они не могут равняться по ценности с этими грудами бриллиантов и алмазов. Не мудрено, что раджи могут награждать своих любимцев так, как никогда не могли награждать своих фаворитов могущественнейшие и богатейшие короли Европы. Но благоволение и любовь раджи надо заслужить угождениями. Как все люди, проводящие праздную жизнь в замкнутом мире, как писал Вольтер — «в мире без горизонтов», раджа боялся больше всего скуки, хотя и имел неплохое образование, прекрасно владел английским языком. Его жена, Шьяма, говорила по-французски, как парижанка. Вместе с ней раджа несколько раз посещал Европу — Лондон, Париж, Берлин. Но фраки и смокинги после свободной и легкой национальной одежды, театры и рауты, европейская кухня, весь уклад жизни были для него стеснительными, развлечения — чуждыми. И он торопил с отъездом жену. Дома, совершив обряд очищения, сбросив стеснительные одежды, Раджкумар вздыхал с облегчением и чувствовал себя счастливым. В легком шелковом халате он часами лежал на тахте. Мальчик-слуга обвевал его пальмовым веером. Раджа брал купленные в Европе книги и журналы, выбирал роман «полегче» и углублялся в чтение. Европейцем можно быть и в Индии! Он был в своем роде «просвещенный абсолютист». Принадлежал к религиозному обществу «Брамо-Самадж», не поклонялся идолам, не слишком усердно выполнял обременительные религиозные обряды, ел дичь, приготовленную поваром-мусульманином, следил за книжными новинками, читал философские книги, одинаково соглашаясь и с Руссо и с Ницше. Любил общество сагибов и дружил с ними. Провалявшись два-три дня с новой книгой, он вдруг начинал чувствовать, что змея скуки вновь заползает в его сердце. И тут на сцену появлялся Мохита, до тонкости изучивший своего владыку. — Что нового, Мохита? — спрашивал раджа, небрежно бросая книгу на ковер. Мохита «брал прах от ног владыки», в высокопарных выражениях приветствовал его и коротко докладывал о хозяйственных делах, о новых договорах, заключенных с сагибами и крестьянами, о поступлении арендной платы, о взысканиях с неисправных должников. Но сегодня раджа рассеянно слушал его и прерывал, повторяя вопрос: — Что у тебя нового, Мохита? — Труппа мальчиков и девочек подготовила новые танцы. Раджа вспомнил парижский канкан, усмехнулся: — Старо. Впрочем, покажи. Мохита хлопнул в ладоши, бархатный занавес на высоком своде возле двери раздвинулся, и в комнату, звеня запястьями, бубенчиками и колокольчиками, вбежали девочки, окутанные легким газом, и мальчики в пестрых костюмах. Под звуки флейт они начали танцевать. Их движения были грациозны, на испуганных лицах застыли улыбки. — Старо, — еще раз повторил раджа и махнул рукой. Флейты умолкли, дети перестали танцевать, сбившись в кучу, как испуганное стадо овечек. Раджа начал рассказывать Мохите о канкане, в каких костюмах выступают женщины, какие выкидывают антраша — «понимаешь, ноги выше головы, и все оборки — фьюить!» — и он приказал сделать девочкам такие костюмы, — пышные юбки, каблуки повыше, — и обучить их канкану. Озадаченный Мохита поклонился. — Еще что у тебя? — Танец горбунов, хромых и слепых. Это было ново. — Покажи. Дети убежали, не скрывая радости, что все обошлось благополучно: никого не приказали сечь или посадить в подземелье на хлеб и на воду, что бывало нередко. Раздались глухие звуки барабана, и в комнату, ковыляя, падая, спотыкаясь и охая, вбежала толпа людей необычайного вида, в нелепых костюмах из цветных лоскутов. Мохита не терял времени в отсутствие своего владыки. Где он только раскопал этих уродов? Горбуны с большими головами и ртами, как у жаб, наскакивали на хромых, сбивали с ног своими горбами, падали, слепые сталкивались лбами и с визгом хватались за ушибленное место, гремели барабаны. Раджа хохотал. Мохита сиял. — Позови раджину Шьяму! — воскликнул раджа. Раджина явилась в модном парижском платье и туфлях с необыкновенно высокими каблуками. Взглянув на танцующих, она воскликнула: — Прелесть! — и вдруг, сев на пол, обняв колени, неудержимо засмеялась, так раскачивая головой, что ее прическа растрепалась. Раджа снял с пальца перстень с огромным бриллиантом и бросил Мохите, который подхватил сверкнувший подарок на лету и низко поклонился. Один слепой, сбитый с ног горбуном, упал навзничь. Ударившись головой о выступ колонны, он завопил самым неподдельным образом и крикнул: — О, чтоб вам поколеть, проклятые мучители! Лицо раджи мигом потемнело, как и лицо Мохиты: когда туча омрачает солнце, на землю ложатся тени. — Это он не на тебя, господин, а на горбунов! — поспешил заявить Мохита. Но раджа, отвернувшись к стене, пробормотал со злостью: — Сто плетей! И оставьте меня. Все удалились. Хорошо, что Мохита успел получить перстень. Но господин разгневался. Мохита приказал слугам прибавить слепому и от себя сто плетей. Этого было вполне достаточно, чтобы освободить несчастного от всех горестей, которые еще могла ему дать жизнь. Мохита досадовал. Ведь у него было для раджи припасено еще несколько номеров. Голые рабы, вооруженные железными палками с когтями на конце. Раджа особенно любил это развлечение. Когда рабы начинали наносить друг другу раны и кровь обливала их смуглые тела, поклонника Руссо охватывал настоящий азарт, глаза его загорались, ноздри раздувались. — Бей его! Царапай! Сильнее! Так! Так!.. — поощрял он своих гладиаторов и бывал очень огорчен, когда один из них бездыханным падал на землю и игра прекращалась. В запасе была и охота на тигров. Подготовлен великолепный слон с огромными клыками, к которым были прикреплены остроконечные медные коронки. Но раджа сегодня больше Мохиту не призывал, и тот терял голову, не зная, чем вернуть себе милость владыки. В это-то время и случилось происшествие с его сыном. Когда слуга сообщил Мохите, что его сын упал в колодец, он побежал туда и был свидетелем того, как Ариэль пролетел с улицы, погрузился в колодец и вытащил мальчика. О сыне Мохита не беспокоился. Это был ребенок от его первой, уже нелюбимой жены, а у него их было три. Но летающий человек поразил Мохиту. Мохита не раздумывал о том, что представляет собою летающий человек — сверхъестественное ли это существо, или новый вид фокусничества. Главное, это совершенно необычайное, новое зрелище, новый номер. С летающим человеком, кто бы он ни был, не страшно явиться пред грозные очи владыки. Увидев такое чудо, раджа обо всем позабудет, и Мохита вернет его расположение. И Мохита распорядился связать летающего юношу, будь он хотя бы самим воплощенным Кришной. Глава двадцатая МИР ВОССТАНОВЛЕН Мохита вел связанного и окруженного слугами Ариэля во дворец по черному ходу мимо кухонь, наполненных черными, шоколадными и шафрановыми полуголыми, в белых колпаках поварами. Они поднялись по узкой лестнице во второй этаж, миновали женскую половину дворца, зенан, где шумно, под присмотром слуг, возились дети. В одной комнате пожилая женщина посмотрела на Ариэля сквозь очки, одна сторона которых была привязана к уху красной ниткой. Пол другой комнаты был устлан синими и белыми половиками и коврами, по которым были разбросаны подушки из пестрых шелковых тканей. На низенькой кушетке сидела девушка с наброшенным на голову краем голубого шарфа. Плечи ее судорожно вздрагивали. На колени падали крупные слезы. Рядом с девушкой стоял старик в белой одежде, со знаками касты на лбу из красной и желтой глины. Он сурово отчитывал девушку, быть может, такую же пленницу, как и Ариэль. По крытой галерее с легкими, вычурными колоннами, открывавшей вид на зеркально-спокойное озеро, они перешли на половину раджи. Огромные залы со сводами, покрытыми лепными орнаментами, с колоннами и нишами, испещренными арабесками, фантастическими цветами, зверями и птицами, сменялись, как в причудливом калейдоскопе. Ариэлю иногда казалось, что все это он видит во сне. Сильно пахло аттаром — душистым маслом с раствором эссенции далматской розы и пряным запахом цветущих олеандров в больших вазах, украшенных блестящей цветной глазурью. От ароматов и пестроты у Ариэля начала кружиться голова. — Стойте здесь, — приказал Мохита слугам, охранявшим Ариэля, когда они подошли к пурпуровому занавесу с золотыми кольцами. Из-за занавеса слышался чей-то гневный голос. Слуга дернул Ариэля за конец веревки, связывавшей его руки. Ариэль остановился. Мохита с волнением скользнул за занавес. Кланяясь до земли, он начал приближаться к радже, лицо которого все больше хмурилось. Кроме этого лица, Мохита ничего не видел. — Я тебя не звал, Мохита! Зачем ты явился? — сурово спросил раджа. Мохита, все еще униженно кланяясь и извиваясь всем телом, подошел к владыке и что-то прошептал ему на ухо. На лице раджи появилось выражение удивления, недоверия, любопытства, снова удивления и снова недоверия. Мохита, волнуясь, следил за этими переменами. «Только бы не выгнал!» — подумал Мохита. — Хорошо. Покажи его. Но если ты обманываешь меня, то помни: твои жены сегодня же наденут белое платье вдов! Мохита, не дослушав раджу, бросился за занавес и приказал ввести Ариэля. Ариэль вошел в зал и в первую минуту был ослеплен. Яркие лучи солнца проникали откуда-то сверху и играли золотом стен, колонн, сверкали на драгоценных камнях, усыпавших одежды людей, стоявших около воздушных витых колонн. На малиновых коврах и подушках, под синим пологом, лежал огромный слиток золота, сверкая радугой. Придя в себя, Ариэль увидел, что то, что он принял за слиток золота, был сам раджа в шитом золотом одеянии. Бриллианты и алмазы его костюма должны были стоить миллионы, а на лбу сверкал такой огромный бриллиант, что его трудно было даже оценить. Раджа был темнокожий, с плосковатым носом и толстыми, почти негритянскими губами, человек, хотя в его жилах текла, как удостоверяли родословные записи, кровь чистейшего индуса. Своими черными блестящими глазами раджа молча уставился на Ариэля. Только школа Дандарата помогла Ариэлю выдержать этот взгляд. Потом раджа посмотрел на окружающих его людей, одеяния которых могли поспорить в яркости и пестроте с оперением павлинов и попугаев. Раджа приказал Ариэлю подойти поближе. Слуги подтолкнули Ариэля в спину. — Кто ты? — спросил раджа. Ариэль, еще не решив, как ему вести себя, молчал. — Кто ты? — переспросил раджа по-английски, думая, что Ариэль не знает языка хиндустани. Юноша по-прежнему молчал. Мохита, в свою очередь, задал тот же вопрос на языках бенгали, маратхи, потом с арийских языков перешел на дравидские — телугу, тамиль, наконец, на тибето-бирманские… Тот же результат. Раджа нахмурился и сказал: — Он или глух, или упрям. Но я заставлю его говорить! — И его глаза сверкнули. — Ты умеешь летать? — спросил раджа, переходя снова на хиндустани. Мохита не выдержал и, подойдя к Ариэлю, ударил его по затылку: — Да говори же, осел, если не хочешь совсем потерять язык! Губы Ариэля дрогнули, но он ничего не сказал. Он решил, что если представится глухим и не покажет своей способности летать, его, может быть, отпустят. Раджа вырвал из рук слуги веер, которым тот обмахивал его, и бросил в Мохиту, затопал ногами, заревел: — Негодяй! Привел мне какого-то идиота!.. — Смилуйся, владыка жизни моей! — воскликнул Мохита, бросаясь перед раджой на колени. — Я не лгал! Спроси их, — он указал на слуг, — спроси мою жену Бинтьяба-сини. Все видели, как этот человек или дух во плоти летал! Прикажи бить его плетьми, и он заговорит и полетит! — Ему не уйти от плетей, но пока получишь их ты! — Раджа хлопнул в ладоши. Занавес по правую сторону трона раздвинулся. Возле раджи появился огромный курчавый человек, черный, как эбонитовое дерево, с плетью-семихвосткой в руке, всегда готовый выполнить приказание владыки. Раджа молча указал на Мохиту. Палач, со свистом взмахнув плетью, ударил. Мохита, лежа на полу, неистово завизжал и весь скорчился, подобрав руки и ноги. Ариэль выпрямился и вдруг сказал: — Прекратите это! Да, я могу летать! Плеть палача застыла в воздухе, а раджа в испуге откинулся на подушки, потом закричал слугам: — Держите крепче веревку! Если улетит, со всех вас голову сорву! Ариэль опустился на пол. Мохита охал, но лицо его сияло. Гроза миновала! Он поднялся на четвереньках и сел тут же на полу. — Кто ты? — вновь спросил раджа, не без страха глядя на Ариэля. Ариэль больше всего опасался того, что его могут отправить обратно в Дандарат, и потому сказал: — Я не знаю, кто я и откуда пришел. Раджа был совсем озадачен. — Как же так ты не знаешь? Ведь ты залетел в мой парк с улицы. Ну, а раньше где ты был? — Я это знаю столько же, как и новорожденный младенец. Я осознал себя на улице, откуда прилетел. — Ариэль говорил первое, что ему пришло в голову. — Но откуда же ты знаешь о новорожденных младенцах? — спросил раджа. Ариэль смутился, не зная, что ответить. — Ты, кажется, путаешь, — сказал раджа. Но в его голосе уже не было гнева. Летающий человек глубоко поразил его воображение. С этим чудесным человеком надо быть осторожнее. И потом, какое приобретение! Ни фараоны, ни величайшие императоры и короли не обладали такой игрушкой! Если бы только приручить эту двуногую птицу!.. — Как тебя зовут? Ариэль подумал и ответил: — Сиддха. Это было имя одного из духов индусской мифологии. — Сиддха? Пусть будет Сиддха, — сказал после паузы раджа. — Всемилостивейший владыка! — напомнил о себе оживший Мохита. Раджа бросил на него благосклонный взгляд и сказал: — Казначей выдаст тебе крор рупий… И семьсот лаков[10] рупий… за семь рубцов на теле, которые ты получил. Мохита поклонился до земли. Столько тысяч рупий раджа, конечно, не даст ему, но все же не оставит без награды. — Послушай, Сиддха, оставайся у меня, и ты не пожалеешь. В зал вошла раджина Шьяма. Шьяма была в национальном наряде. Золотой обруч художественной чеканной работы украшал лоб и был прикреплен к черным волосам булавкой с крупными камнями изумрудов и кровавых рубинов, массивное ожерелье кованого золота охватывало шею, на ногах низко спускались платиновые обручи с погремушками. На ней было ярко-зеленое платье, как и полагается правоверной, и руки ее от плеч до кистей были закрыты золотыми запястьями, перевязанными шелковыми шнурками, поддерживавшими также и хрупкие стеклянные браслеты, спущенные на кисти рук. Среди всех этих украшении туземной работы на руках раджины было несколько золотых браслетов с драгоценными камнями работы лучших парижских ювелиров. Глядя на нее, трудно было себе представить, что эта женщина, похожая на сказочную царицу, умеет щеголять в европейских платьях и туфлях на высоких каблуках. — Послушай, Шьяма… — сказал раджа. — Мохита раздобыл мне новое чудо. При этом верный наперсник начал улыбаться и кланяться. Раджа уже был в хорошем настроении и хотел загладить вспышку своего гнева похвалой Мохите в присутствии жены. — Смотри, этот юноша умеет летать, — продолжал он, указывая на Ариэля пальцем с нанизанными до среднего сустава перстнями. — Так это он! Я уже слышала, что он спас Аната. Его надо вознаградить за это, — сказала Шьяма, приближаясь к Ариэлю. — Почему он связан? Бедняжка!.. И какой красивый!.. Развяжите ему руки! — приказала она слугам. — Развяжите руки, но обвяжите веревкой вокруг тела, — поспешил сказать раджа, беспокойно заерзав на подушке. — И держите крепче конец веревки! Ну, а теперь, Сиддха, покажи, что ты умеешь. На этот раз Ариэль тотчас начал подниматься на воздух. Слуги постепенно отпускали веревку словно от привязанного аэростата. Ариэль поднялся к высокому потолку и начал описывать круги, разглядывая лепные украшения. Раджа с интересом и беспокойством следил за ним, откинувшись на подушку. Шьяма отошла подальше, чтобы лучше видеть, и следила за летающим человеком с побледневшим от волнения лицом. — Изумительно! — воскликнула она. — Довольно, Сиддха! Спускайся. Ариэль спустился. — Что же все это значит? — спросила взволнованная Шьяма — Кто он? Бог? Человек? — Сиддха не хочет сказать нам об этом, — ответил раджа. — Но он скажет и будет жить у нас. Не правда ли, Сиддха? И ты не улетишь от нас? Бог ты или человек, но тебе и на небе не будет так хорошо, как у меня. Не улетишь? — Нет! — Ну вот и великолепно. Но, уж не обижайся, пока все-таки мы будем присматривать за тобой. — Ты, может быть, голоден, Сиддха? — дружелюбно спросила Шьяма. Ариэль посмотрел на нее с благодарностью. Об этом могла подумать только женщина. Но Ариэль немного ошибался: Шьяма была доброй женщиной, но, задавая этот вопрос, она имела заднюю мысль: «Боги не нуждаются в пище». И своим ответом Сиддха откроет свою сущность — божескую или человеческую. — Да, я проголодался, — просто ответил Ариэль, улыбнувшись. «Не бог!» — подумала Шьяма. А раджа вполголоса давал Мохите строжайшие и точнейшие указания о том, как беречь и содержать Сиддху. В заключение, сняв с пальца два перстня, раджа бросил их Мохите. Мир был восстановлен. Глава двадцать первая СОГЛАСЕН Ариэля отвели в комнату, которая помещалась рядом со спальней раджи. Раджа хотел иметь Сиддху поближе к себе. К летающему существу приставили двенадцать слуг, словно он был принцем крови. Впрочем, слуги являлись и сторожами пленника. С низкими поклонами они предложили господину Сиддхе принять ванну с душистыми эссенциями, облачили в дорогие одежды, принесли обильный и вкусный обед. Среди фруктов были редкие плоды, в том числе бирманские мангустаны, которых Ариэль никогда не видел и не знал, как их есть. Со смущением он давил и щипал плоды, пробовал кусать. Прислуживавший ему за столом почтенный седой индус, величественно, как брамин, скрывая в усах улыбку, сказал: — Разрежь их ножом, господин, и отведай то, что находится внутри. «Для бога он не слишком-то много знает», — подумал старик. После обеда Ариэль с удовольствием растянулся на тахте. Смуглый мальчик, склонившись над ним, обвевал его веером. Мимо высокого, с решеткой, окна пролетали ласточки, и Ариэль завидовал им. Здесь лучше, чем в Дандарате, и все же он не спокоен. Он уже мог составить себе представление о радже, который с такой легкостью переходит от ласки к жестокости. Сейчас Ариэлю хорошо, но что ждет его завтра?.. С каким удовольствием он обменял бы эту позолоченную клетку на скромную хижину Низмата! Что-то думают о нем старик, Лолита и Шарад? Он исчез так внезапно… Неужели всю жизнь он обречен переходить из одной клетки в другую? Почему он не так свободен, как ласточки? Если бы не эта железная решетка, Ариэль улетел бы вместе с ними в голубой простор неба. В продолжение дня раджа несколько раз заглядывал в комнату Ариэля, ласково справлялся, хорошо ли ему, доволен ли он пищей и слугами. Радже не терпелось поиграть с новой игрушкой, но Шьяма убедила его не беспокоить Сиддху — пусть сегодня отдохнет. А раджа, несмотря на весь свой восточный деспотизм, во многом уступал своей любимой раджине, которая считалась одной из красивейших и умнейших женщин Индии и была ему полезной помощницей в его делах с сагибами. Того, чего не мог добиться от сагибов он, легко добивалась Шьяма несколькими ловко сказанными словами и очаровательной улыбкой. А ночью несколько раз Ариэль, просыпаясь от легкого шороха, видел возле себя раджу в халате и туфлях с загнутыми кверху носками. Наутро дверь открылась, вошел раджа в том же халате, с пачкой газет в руках и, присев возле Ариэля, сказал: — Вот мы кое-что и узнали о тебе, Сиддха! Я не люблю читать газеты, но мой секретарь указал мне на заметку о летающем человеке. Это, конечно, ты. И, конечно, не вчера на дороге возле моего дворца возник ты в этом мире… Послушай, Сиддха, или кто бы ты ни был, — продолжал раджа ласково и нежно ворковать, как голубь. — Доверься мне, и ты не проиграешь… Пойдем, я покажу тебе кое-что. Но я уже предупреждал тебя. Не обижайся: пока мы с тобой не сговорились и не стали друзьями, я буду держать тебя на цепочке. Мои кузнецы и ювелиры работали всю ночь и изготовили золотую цепь. Но она тяжеловата и вместе с тем недостаточно прочна. Пришлось сделать железную с золотым обручем-поясом. Пареш! — крикнул раджа. Позванивая цепочкой, вошел слуга, надел на Ариэля, опоясав талию, золотой обруч, замкнул его и передал радже ключ и конец цепи. — Идем! — повторил раджа, крепко держа в руке цепь. Он повел Ариэля по бесконечной анфиладе залов, украшенных золотом, мрамором, слоновой костью, майоликой. Всюду мозаика, лепка, инкрустации, вазы, статуи, цветы… Стены одного зала были сплошь покрыты янтарем, другого — горным хрусталем, третьего — пластинами из слоновой кости. Над дверями высились огромные слоновьи клыки в золотой оправе, украшенные мельчайшей резьбой. Из «слоновьего зала» лестница вела вниз. Они опускались долго, пока не пришли в подземелье. Раджа взял светильню и пошел по коридору, освещая путь. Еще одна лестница, еще в более глубокое подземелье, и, наконец, они остановились перед чугунной дверью с литыми барельефами, изображавшими фантастических змей и драконов. — Мы находимся под озером, которое ты видел, — сказал раджа и открыл тяжелую дверь. — Иди. «Уж не хочет ли раджа засадить меня в подземелье?» — подумал Ариэль, входя в темное помещение. Вдруг что-то щелкнуло, и вспыхнул ослепительный свет. Вдоль стен, под низким каменным сводом стояли шкатулки с окованными медью крышками. Эти крышки внезапно подскочили, и перед изумленным взором Ариэля неожиданно открылось зрелище, которое редко приходится видеть человеку. Одни шкатулки, как кровью, были наполнены доверху крупными рубинами, другие были полны изумрудами цвета морской воды, в иных радугой сверкали алмазы и бриллианты. Здесь были ларцы с топазами, хризолитами, жемчугом, бирюзой, яхонтами, агатами, сапфирами, гранатами, хризопразами, аквамаринами, турмалинами… Красные, голубые, черные, зеленые, желтые, сверкающие и матовые камни. Дальше стояли сундуки со слитками золота, с золотым песком, с серебром, с платиной. Казалось невероятным, что столько сокровищ собрано в одном дворце у одного человека. — Ты понимаешь, Сиддха, что означают эти красивые камешки и золото? Это власть над людьми. Один камешек в руку — и любой чиновник-сагиб сделает все, что я пожелаю… Я передал им немало таких камешков. Камешек побольше — и вице-король Индии сделает все по моему желанию, камешек еще побольше — и сам король Великобритании присылает мне грамоту на титул сэра с любезными письмами. Я покажу их тебе. Так вот, Сиддха, кто бы ты ни был, каково бы ни было твое прошлое, я смогу оставить тебя, если ты сам пожелаешь. И ты получишь у меня то, чего нигде не найдешь. Подумай. Можешь сейчас не давать ответа. Я приду к тебе после завтрака. Они вернулись во дворец. Ариэль остался один. Он больше всего боялся вновь попасть в руки Пирса. И никто, кроме раджи, не сможет защитить Ариэля, если Пирс разыщет его. В этом Ариэль не сомневался. Пока раджа благоволит к нему. Почему бы и не отдаться в его руки? Лолита близко, с ней он сумеет увидеться. «Если же раджа сменит милость на гнев… — Ариэль улыбнулся и подлетел к потолку. — Неужели не удастся улететь?» И когда раджа явился после завтрака, Ариэль правдиво рассказал обо всем, что знал о себе и о школе Дандарата. Раджа очень заинтересовался его рассказом и в особенности школой. — А нет ли там еще каких-нибудь чудесных юношей вроде тебя? — спросил он. — Есть такие, тело которых может светиться или испускать аромат, есть отгадчики мыслей, предсказатели будущего… — Надо будет непременно сказать Мохите об этом. Но ты, юноша, все-таки чудо из чудес. Итак, согласен ли ты остаться у меня по доброй воле? Если да, то я сниму решетку с окна и брошу в пруд эту цепочку. «А если не соглашусь, ты бросишь в пруд меня самого», — подумал Ариэль и ответил: — Согласен. Но как зовут тебя и кто ты? Раджа рассмеялся. — Ты действительно свалился с неба. Я раджа Раджкумар. Позволяю тебе просто называть меня Раджкумаром. Ты все-таки необыкновенный человек, хотя и человек. Я очень рад, Ариэль. Отныне будешь пользоваться полной свободой в пределах моих дворцов и парков. Но не дальше! Даешь слово? Ариэль подумал о Лолите — о ней он не говорил радже, — хотел попросить разрешения летать по окрестностям, но решил, что с такой просьбой обращаться еще рано, и ответил: — Даю слово. Раджа был необычайно доволен. Без цепочки с летающим человеком можно было придумать гораздо больше забав. Это было главное. В этот же день решетка с окна была снята, а цепочка заброшена в озеро. Глава двадцать вторая НОВАЯ ИГРУШКА Можно было подумать, что раджа, падкий на забавы, помешался на Сиддхе-Ариэле. Он забросил не только дела, но и все свои любимые развлечения — бои гладиаторов, охоту. С утра до вечера он проводил время с Ариэлем, заставляя его проделывать разные штуки или придумывая новые. Ариэль покорно и даже охотно повиновался радже. Собрав в самый большой и высокий зал всех своих домочадцев, раджа, развалившись на подушках, командовал: — Поднимись к потолку, Ариэль! Летай кругами! Стоя! Лежа! Быстрее! Еще быстрее! Перекувырнись! Ко мне, Ариэль! Возьми обезьяну и летай с нею! Ариэль подхватывал обезьяну и поднимался. Обезьяна неистово визжала от испуга и рвалась из рук. Зрители хохотали до слез, и раджа больше всех. Однако обезьяна, оцарапав Ариэля, вырвалась из его рук и упала, к счастью, на подушки, но все же ушиблась и долго визжала. Ариэль поднимался и с ручными голубями, и с попугаями, выпуская их под потолком, и гонялся за ними, сам кувыркаясь, как турман. Приходилось летать и с мальчиками и с девочками. Мальчикам это нравилось, девочки визжали не меньше обезьян. Летал он и с блюдами, уставленными сластями или наполненными цветами, цветы он разбрасывал зрителям и ловко ловил на лету. Когда фантазия раджи на изобретения домашних развлечений истощилась, перешли в парк. Радже особенно нравился один номер: Ариэль должен был плавно подняться с земли на самую вершину купола дворцовой башенки, оттуда стремительно падать вниз головой в озеро, перед самой водой поворачиваться, становиться на поверхность воды и, шагая, будто он идет по воде, возвращаться к радже. Ариэлю самому нравилась эта забава. Он поднимался вдоль стены, рассматривая узоры, лепку, трещины, ласточкины гнезда. Мелькали этаж за этажом, колонны, галереи, балконы… Он улыбался людям, выглядывавшим из окон. Однажды поймал на лету розу, протянутую из окна самой Шьямой. Он кивнул ей головой и уже не выпускал цветка. Так поднимался он все выше и выше. И вот он стоит на вершине яйцевидного купола, под солнцем, подставляя грудь порывам ветра. Над ним — синее небо, кругом — беспредельный простор. Со свистом проносятся ласточки. Внизу блестят зеркала озер и прудов, зеленеют купы деревьев и роскошных парков. В эти минуты ему хотелось петь. Вот так и улетел бы! Куда?.. К хижине Лолиты! Но нельзя… Не сейчас… Внизу раджа, маленький, как букашка, уже смотрит, вздернув голову, ожидая прыжка. Пора прыгать. И — странное дело! — с земли он поднимался спокойно и радостно, но перед прыжком с большой высоты чувствовал страх и стеснение в груди, быть может как парашютист, опасающийся того, что вдруг парашют откажет и не раскроется. Вдруг так же неожиданно откажет и эта необычайная способность летать? Подавив инстинкт самосохранения, Ариэль бросался вниз головой и, пролетев немного, задерживал полет. Ему удавалось это. Значит, все в порядке! И падал уже спокойно. — Озолотить такого человека мало! — восклицал раджа в восторге. И уже придумывал новое развлечение. Надо повести Ариэля в обезьянник — так назывались развалины старого дворца, где поселились обезьяны. Они настолько привыкли к людям, что из рук выхватывали пищу, но все же сами в руки не давались. Ариэль мог бы ловить молодых обезьян. Сколько будет сумятицы и смеха! Или пойти с Ариэлем охотиться на тигров. Раджа воображает себя сидящим на слоне, тигр бросается на шею слона, а в это время Ариэль сверху налетает на тигра и всаживает ему в затылок нож. Можно заставить Ариэля ловить в лесах птиц… Пролетать сквозь цветочные обручи… Подниматься ночью с фонарем высоко-высоко в небо и бросать оттуда цветы… А почему бы и самому не полетать с помощью Ариэля? Раджа жмурился от удовольствия, представляя бесконечную цепь новых увлекательных развлечений, на которые можно приглашать важных сагибов и именитых соседей. Сами боги служат великолепному радже Раджкумару!.. Не только раджа, но и все обитатели замка увлекались Ариэлем-Сиддхой. Его имя не сходило с уст. «Слыхали, что проделал Сиддха вчера? А как он ходил по потолку вниз головой!.. А как ночью над большим озером зажигал в воздухе огни!..» Рассказы следовали один за другим. Все удивлялись, многие завидовали, иные и сожалели: «А все-таки он в клетке, хоть и золоченой. Я бы на его месте, — шептал на ухо собеседник другу, — захватил бы мешок с бриллиантами, сколько поднять можно, да и улетел бы!» Слухи о летающем человеке раджи Раджкумара поползли по окрестностям. Они дошли до Низмата и его внучки, дошли в конце концов и до адвоката Доталлера. Глава двадцать третья МОХИТА СОБИРАЕТ МАТЕРИАЛ Среди многочисленных обитателей дворцов раджи только один человек смотрел на Ариэля хмуро и с затаенной злобой. Это был Мохита. Первые дни он радовался необычайному успеху своей находки. Но очень скоро он стал замечать, что внимание раджи всецело поглощено Ариэлем. Сиддха-Ариэль оттеснил всех. Мохита был забыт неблагодарным раджой, как будто Ариэль в самом деле спустился с неба во дворец раджи. Ариэль становился новым фаворитом. Раджа забрасывал его ценными подарками, с которыми Ариэль не знал, что делать. Мохита был забыт и зеленел от зависти. Вначале он надеялся на то, что изменчивому, капризному радже Ариэль скоро надоест, как надоедали ему все другие новинки. Но дар Ариэля таил в себе неистощимые запасы нового. Одна выдумка сменялась другой, одна забава — иной, еще более интересной. Раджа рассылал приглашения своим соседям, набобам, раджам, крупным английским чиновникам, прося их, однако, не сообщать о виденном журналистам. Все это терзало корыстного и завистливого Мохиту. И он пришел к решению: тем или иным путем, но с Сиддхой-Ариэлем должно быть покончено. Вначале он хотел тайно убить его, но это было рискованно. Надо было придумать более тонкий план. Обстоятельства скоро пришли ему на помощь. Шьяма, как и все, интересовалась Ариэлем. Будучи женщиной хотя и взбалмошной, но доброй, она и жалела его, понимая лучше других, как должна была чувствовать себя эта редкостная «птица» в золотых чертогах Раджкумара. Шьяма оказывала Ариэлю всяческое внимание, заботилась о нем, требовала от мужа, чтобы он давал Ариэлю отдых, беседовала с ним в своей комнате в те часы, когда какие-нибудь совершенно неотложные дела отвлекали раджу от забав со своим новым любимцем. Она расспрашивала Ариэля о его жизни, внимательно читала газетные заметки, в которых сообщалось что-либо новое о летающем человеке, наводила справки. Так созрела в ней мысль, узнав прошлое Ариэля, разыскать его семью и вернуть его родным. Комната Ариэля была в том же этаже, но, чтобы попасть из комнаты Ариэля в гостиную Шьямы, нужно было по лестнице спуститься в нижний этаж и затем снова подняться на третий. Для Ариэля имелся более короткий путь. Когда Шьяма выходила на балкон и звала Ариэля, он появлялся на своем балконе и перелетал к балкону раджины. Шьяма не находила нужным скрывать эти свидания. Она считала, что «жена Цезаря выше подозрений». Эти воздушные визиты были скоро замечены Мохитой, в обязанности которого входило и шпионство за всеми во дворце. В голове Мохиты созрел план. Мохита втайне ненавидел Шьяму, и она отвечала тем же. У каждого из них были для этого большие основания. Мохита невзлюбил раджину за то, что она имела влияние на раджу, которого он хотел бы всецело захватить в свои руки, всячески потворствуя самым низменным инстинктам и вкусам деспота. Шьяма невзлюбила Мохиту, видя в нем злого, мелочного, продажного человека. Между Шьямой и Мохитой шла давняя глухая борьба, иногда переходящая и в открытые столкновения. И вот для Мохиты представлялся случай убить сразу двух зайцев: отделаться и от нового фаворита раджи и от Шьямы. Тогда влияние Мохиты на раджу возросло бы беспредельно. План казался тем более исполнимым, что до крайности самолюбивый и несдержанный раджа, как это Мохита хорошо знал, был чрезвычайно ревнив. На этой почве однажды в Париже едва не разыгрался крупный скандал; в Индии по этой же причине один важный сагиб поплатился головой, а раджа принужден был потерять много крупных «камешков», чтобы замять это дело. Возбудить ревность раджи, сыграть на этом старом, испытанном средстве… Но Мохита был хитер и осторожен. Одной ревности может оказаться мало, раджа слишком дорожит Ариэлем. А если он начнет проверять, раздумывать — все сорвется. Хитрая Шьяма сумеет оправдаться. И кто такой Ариэль? Это не принц крови, не важный сагиб, чтобы ревновать к нему. Тут надо действовать ловко и прежде всего как-то опорочить Ариэля в глазах раджи, вызвать неудовольствие, подозрительность и по какому-то другому поводу. Если удастся вооружить властелина против нового фаворита, тогда «всякая вина будет виновата». И Мохита не только сам следил за каждым шагом Ариэля, но приказал делать это и своим помощникам. Слежка у него была поставлена образцово. Вскоре Мохита собрал вполне удовлетворяющий его материал. Он заметил, и его помощники доносили ему о том же: Ариэль в свободные минуты очень охотно посещает слуг-париев — эти люди напоминали ему о Низмате, Лолите, Шараде. Между слугами раджи и Ариэлем завязывались все более дружеские отношения. Ариэль любил детей и посещал их, не делая исключения даже для самых отверженных каст: метельщиков, обдирателей кож, уборщиков слоновых стойл. Он забавлял детей полетами, носил им фрукты, сладости со стола раджи. Особенно привязался он к одному больному ребенку, похожему на Шарада, внуку старого садовника. Мальчик вывихнул ногу и не мог ходить. И Ариэль часто брал его на руки, поднимался с ним на воздух невысоко над цветочными клумбами и раскачивал, словно на качелях. Это приводило мальчика в восторг. Обнимая худыми ручонками шею Ариэля, мальчик заливался радостным смехом. Слуги раджи, наблюдавшие эту сцену, улыбались и смахивали слезы. Их любовь и уважение к Ариэлю еще больше увеличились, когда старый садовник показал им изумруд и сказал: — Это дал мне Ариэль для того, чтобы я продал и на полученные деньги пригласил хорошего доктора из города. Наш-то костоправ только измучил внука: никак не может вылечить. — Откуда же у Ариэля изумруд? — удивлялись слуги. — Подарок раджи, — отвечал садовник. Изумруд переходил из рук в руки, сверкая на темных ладонях. — За этот камешек можно не только доктора пригласить, но и свадьбу справить, — говорили одни. — Да, человек он или бог — мы не знаем, только и боги нас не жалеют так, как Ариэль! И когда это необыкновенное существо вылетало из окна своей комнаты и спускалось к ним, слуги с простодушием детей начинали рассказывать Ариэлю о своих нуждах и невзгодах. Подарки раджи всегда переходили от Ариэля в руки слуг. «Отлично, — думал Мохита. — Ариэль разбрасывает направо и налево подарки самого раджи, и кому же? Собакам-париям! Это не может понравиться владыке. Надо будет сказать, что у меня пропал перстень… Так, намек… Ариэль на любой этаж в любую комнату заглянуть может и влететь, если никого нет… Слуги жалуются ему. Они видят в нем защитника. Он утешает их, горюет с ними, этим развращает… Недоставало того, чтобы зараза недовольства из городов проникла к нам! Сегодня слуги жалуются, завтра начнут требовать… Раджа не потерпит этого!..» Но Мохита еще ничего не говорил радже. Он собирал сведения. Вскоре произошло следующее. Раджа принимал какого-то важного иностранца-туриста, который интересовался «экзотикой». Раджа показал гостю бой гладиаторов. Из-за этих боев между раджой и раджиной происходили ссоры: раджина не терпела этих кровавых развлечений, бранила за них и его и Мохиту, но бои гладиаторов продолжались, только раджа устраивал их без раджины. И на этот раз он пригласил иностранца на бой, когда раджина уехала кататься в автомобиле. Возле раджи находился и Ариэль, теперь неизменный его спутник. Его «номер» раджа хотел показать гостю на десерт, под конец. Бой был в самом разгаре. Кровь уже лилась. Раджа с раздутыми ноздрями и горящими глазами подзадоривал бойцов. Один из них сильно поранил другого. Тот упал. Первый занес свое железное орудие, чтобы нанести последний удар. Но в это время Ариэль, на глазах изумленного гостя, перелетел через его голову на арену и отдернул руку бойца. Раненый воспользовался этим и на четвереньках убежал с арены. Лицо раджи потемнело от гнева. Ариэль самовольно вмешался и прервал бой на самом интересном месте! Сорвал и свой «номер» этим неожиданным полетом. Испортил все дело! Раджа выхватил копье из рук телохранителя, намереваясь бросить в Ариэля. Заметив этот жест, Ариэль взлетел над ареной. — Brut! Bete noire! Грубое животное! — вдруг послышался голос раджины. Все оглянулись. В суматохе никто не заметил, как к рингу подъехал автомобиль. В нем сидела раджина. Мохита уже успел сговориться с шофером. Раджа кусал себе губы. Когда же, наконец, раджина перестанет вмешиваться в его дела? И как она смеет бранить его при иностранце, да еще по-французски, — на языке, понятном европейскому гостю? — Не вмешивайся не в свое дело! — воскликнул раджа и в бешенстве бросил копье по направлению к автомобилю. Копье со звоном пробило переднее стекло, осыпав отклонившегося шофера осколками. Именитый гость обтирал потное лицо надушенным платком, скрывая улыбку: ему посчастливилось наблюдать интересную картину экзотических нравов! Мохита за спиной раджи потирал руки. Первая ссора раджи с Ариэлем! И не последняя — с раджиной. Как знать? Может быть, дело обернется и так, что это будет их последняя ссора. Мохита и раньше осторожно вливал яд ненависти к раджине, намекая на то, что она командует господином, что господин под башмаком у жены, что над этим уже смеются и что раджа очень хорошо сделает, если скорее вернет себе свободу и сделает раджиной пятнадцатилетнюю дочь соседнего раджи, красивую, как полная луна, и кроткую, как голубка… Но и после этого Мохита еще не открыл своих карт, ожидая новой провинности Ариэля. И дождался… С первого же дня поселения у раджи Ариэль не переставал тосковать по Шараду, Лолите, Низмату. Даже радости полета не утешали его. Ночами, когда раджа спал, Ариэль подходил к окну. Облитые лунным светом, дремали парки. Недвижимы листья пальм, цветы лилий и лотосов у пруда. Ароматы кружили голову. Быть может, и Лолита в это время мечтает о нем при луне, и их взгляды сходятся в синем небе на серебристом диске. Ариэль легко, словно пушинка от тихого дуновения, поднимался над полом, вылетал в окно. Невыразимая радость полета наполняла его. Он поднимался вначале тихо, потом все быстрее, вдоль дворцовой стены. Вот и крыша… Мелькнули знакомые гнездышки ласточек… Выше и выше!.. И перед ним внизу открывались дали страны, чудесной, как сновидение. Он простирал руки то к луне, к синим просторам неба, усеянным звездами, то к цветущей земле… Внизу белела стена вокруг владений раджи. Дворцы сверху теряли свое величие и казались нагромождением причудливых плодов-крыш разнообразной формы. Дальше шли леса, среди них виднелась дорога. Где-то в этих лесах стоит убогая хижина Лолиты. Если подняться еще выше, можно увидеть и пруд. Его отделяет от хижины одно небольшое поле. — Лолита! — крикнул однажды Ариэль во весь голос. Он был так высоко, что внизу его не могли слышать. И вдруг, забыв все, — и свое обещание радже и то, что за ним могут следить, — Ариэль кинулся вниз, к лесу, туда, где он оставил свое сердце. Ему без труда удалось найти хижину. Она была темна. Лолита и Низмат спали внутри. Шарад — на веранде. Броситься бы к спасенному мальчику, разбудить… Сейчас еще не время… начнется переполох во дворце раджи… И снова его станет преследовать Пирс. Ариэль глубоко вздохнул, нежно поцеловал голову спящего Шарада… Оглянулся. Подлетел к манговому дереву, сорвал несколько плодов и положил их возле Шарада. Потом, мысленно попрощавшись с близкими, он отправился в обратный путь. «Прилетел назад! Жалко… — проворчал Мохита, сидевший на плоской крыше малого дворца, где он жил со своей семьей. — Но как бы то ни было, Ариэль нарушает данное слово и куда-то летает по ночам. Ну, теперь как будто достаточно!» Глава двадцать четвертая ГРОЗА РАЗРАЗИЛАСЬ Улучив момент, когда Ариэль находился у Шьямы, а раджа был особенно раздражен чем-то, Мохита со всяческими ужимками, лицемерными вздохами и недомолвками приступил к делу. Он никого не обвиняет, ничего не доказывает. Но долг верного раба заставляет его открыть глаза своему владыке на вещи, которые ему, Мохите, не нравятся. Конечно, во всем этом нет ничего плохого, но нельзя и пройти мимо таких фактов. Мохита с прежними оговорками начал перечислять факты. Сначала он рассказал об Ариэле — о его подарках слугам, подозрительных беседах с ними, о ночных полетах. Потом осторожно начал говорить и о поведении раджины. Увидев Ариэля в первый раз, Шьяма нашла его очень красивым. Разве она не сказала этого? И тогда же — какая забота! — спросила, не голоден ли он. Когда Ариэль летал во дворце и бросал сверху цветы, лучшие розы падали на колени Шьямы. Знак почтения со стороны Ариэля? Только ли почтения? С каким чувством раджина подхватывала эти розы и подносила их к лицу — не к губам ли? Чтобы поцеловать их? С каким восторгом, с каким выражением глаз смотрела она на летающего юношу! Раджа не видел всего этого потому, что ослеплен Ариэлем. Но глаза Мохиты все видят… А разве она сама не подала Ариэлю цветок в тот раз, когда он, этот красивый юноша, взлетел на купол дворца? И Ариэль сохранил цветок раджины. Ариэль слишком часто бывает среди слуг; быть может, готовит заговор, а раджина покровительствует ему и — кто знает? — не участвует ли сама в этом заговоре, быть может грозящем жизни владыки? В последнее время раджина и Ариэль устраивают свидания, да еще открыто, словно для того, чтобы все видели, как мало она заботится о своей чести и о добром имени своего высокого супруга. Ариэль летает в зенан, закрытый, по закону, для всякого постороннего. Кровь ударила в голову раджи. Его темное лицо приобрело лиловый оттенок. — Это ложь! — прохрипел он. — Ты играешь своей головой, Мохита! Мохита пал ниц и воскликнул: — За честь господина души моей я не пожалею своей головы. Иди к раджине и убедись сам. Полюбуйся, как они воркуют, словно влюбленные голубки, или готовят черный заговор против тебя! Раджа поднялся, шатаясь от обуревавшего его гнева. Лицо его искажалось судорогой. Теперь оно было страшным: словно скрытые молнии освещали его синеватым пламенем. Полный ярости и жажды мести, направился он на половину жены. Мохита последовал за ним. Раджа приоткрыл занавес. Возле окна, выходившего на балкон, среди подушек сидели Шьяма и Ариэль. Перед ними на низком лакированном столике стоял золотой поднос с фруктами. Ариэль что-то рассказывал, Шьяма глядела ему в лицо, внимательно слушая. Гортанный крик потряс воздух. Ариэль и Шьяма с испугом повернули головы к занавесу и увидали раджу. Раджа, как тигр, прыгнул к Ариэлю, повалил его на подушки и схватил за горло. Шьяма бросилась к радже. Мохита свистнул — у него уже все было подготовлено. Вбежали слуги. — Связать этого змееныша и эту падаль! — приказал раджа слугам. — Ариэля — в башню, а эту негодную — в подземелье! Раджа хотел сказать наоборот: «Ариэля — в подземелье, а Шьяму в круглую башню», но в пылу гнева оговорился. Мохита понял его ошибку и хотел исправить. — Верно ли я понял тебя, владыка? Но раджа подумал, что Мохита хочет защитить раджину, и крикнул: — Не рассуждать! Мохита попятился назад и прикусил язык. Шьяма выпрямилась. Она была бледна, глаза пылали гневом. — Ничтожество! — воскликнула она, с презрением глядя на мужа. Подбежав к Мохите, ударила его по щеке. — Негодяй!.. Слуги стояли в нерешительности, опасаясь прикоснуться к раджине; часть их направилась, по знаку Мохиты, к Ариэлю. — Что же вы? Шкуру сдеру! — кричал взбесившийся раджа. Слуги, подталкивая друг друга, начали приближаться к раджине. Шьяма выхватила из-под халата кинжал. Сверкнул клинок. — Я убью себя прежде, чем кто-либо прикоснется ко мне! — угрожающе крикнула она и направила острие кинжала к груди. Слуги замерли. Что было дальше, Ариэль не видел. Его уже окружили. Связав, его подняли и понесли. Ариэль не сопротивлялся: он был изумлен той внутренней силой, с какой вырвался протест Шьямы, и словно оцепенел. Он был брошен в круглую башню. Дверь за ним закрылась. Некоторое время Ариэль лежал на полу у самого окна, пораженный всем происшедшим. Шея болела, в голове мутилось. Когда мысли его несколько прояснились, он начал раздумывать. Мохита, очевидно, следил за ним и донес радже о его полетах за пределы владений раджи. Но чем виновата раджина?.. В чем подозревали ее? Так вот чем кончилась его жизнь у раджи! И как наказан он за свою нерешительность! Следовало давно улететь из этой клетки. Бедная, добрая раджина! Неужели и она стала жертвой каких-то гнусных подозрений и доносов? Ей не дали даже оправдаться… Улететь? Железная дверь закрыта, на окне толстая решетка… Ариэль видел часть парка, каменный забор и за ним, совсем близко, дорогу. Какая-то девушка стоит возле стены на дороге и внимательно смотрит на дворец. Ариэль вздрогнул: он узнал Лолиту. Весть о том, что Ариэль находится у раджи, дошла до нее, и она иногда пробиралась ко дворцу. Ей удалось увидеть, что Ариэль летал над куполом дворца. От ее глаз не укрылось, как красивая женщина подала ему цветок, когда он пролетал мимо окна, и сердце ее сжалось. Придорожной ли пыли мечтать о солнце? Ариэль, конечно, нашел во дворце достойное счастье! Но плоды манго, неожиданно появившиеся возле Шарада, мог принести только Ариэль. Значит, он прилетал! Значит, он не забыл их! И Лолите так захотелось хоть издали увидеть Ариэля. Сегодня во дворце творилось что-то неладное: слышались возбужденные крики, люди метались по двору и парку. Но Ариэля не было видно. И Лолита уже хотела уйти, как вдруг услышала голос Ариэля: — Лолита! Это я, Ариэль! Если вырвусь отсюда, прилечу к тебе!.. Жди меня! — Позади него заскрежетал засов двери, и он поспешил опустить голову на пол. Лолита, услышав слова Ариэля, задрожала. Он был за решеткой. Что же это значило?.. Глава двадцать пятая ВЛАДЫКА ИЗМЕНЧИВ Слуги запрятали Ариэля в мешок, завязали сверху и понесли. Помощник Мохиты хриплым голосом отдавал приказания. Мешок был старый, не очень плотный. Ариэль увидел свет и, почувствовав свежий воздух, понял: его несли через двор. Потом свет померк, воздух стал душным и более прохладным… Его несли по длинным коридорам, затем стали спускаться по крутой лестнице. Снова переходы, лестницы… Наконец его опустили на холодные плиты. Мелькнул желтый свет светильни. Мешок развязали и молча положили в него два тяжелых камня. На глазах одного из слуг Ариэль заметил слезы, на лицах других — молчаливое сочувствие. Но помощник Мохиты неотступно следил за каждым движением слуг. Ариэль увидел края каменного колодца. «Вот где должен кончить свои дни летающий человек», — подумал он с горечью. Двое слуг завязали мешок, подняли Ариэля и со стоном бросили в глубокий колодец. А во дворце, в комнате Шьямы, Мохита ползал на коленях за своим владыкой, бил себя кулаком по лбу и вопил: — Смилуйся, господин!.. Раджа метался по комнате, пинками отбрасывал от себя Мохиту и кричал: — Ты, ты, ты один во всем виноват! О гнусный, проклятый гад! Ты лишил меня лучшего украшения моего дворца, лучшего моего утешения — летающего человека! Ты оклеветал и его и честнейшую женщину! Если Шьяма умрет, а она, наверно, умрет… — Боги сохранят ее, владыка! Доктор сказал… — О лукавый раб! Как повернулся твой язык оклеветать лучшую в мире женщину? Почему это змеиное жало не покрылось язвами? Ты заставил меня, лживая собака, совершить преступление… Перед смертью не лгут, а она крикнула мне… — Она не умрет, владыка!.. — Что не повинна ни в чем и что это ты, гнусный злодей, оклеветал ее. У меня открылись глаза. — Раджа хлопнул в ладоши. — Пощади, владыка! Выслушай меня! — Погоди ж ты, гаденыш!.. Взять эту гнусную тварь! — обратился раджа к вбежавшим слугам. — Бросьте его в клетку с тиграми! О, ты достойно позабавишь меня этим зрелищем! Слуги схватили Мохиту. Он заревел так, как будто его уже бросили в клетку с тиграми. Но когда его вынесли в другую комнату, он сразу перестал кричать и тихо заговорил, обращаясь к слугам: — Вы не бросайте меня тиграм сегодня. Подождите до завтра. Тысячу рупий получит каждый из вас… Завтра гнев раджи пройдет, и он сам казнит вас, если вы поспешите бросить меня в клетку. Я еще пригожусь ему. И вам пригожусь! Слышишь, Банким, слышишь, Ганендра?.. По тысяче рупий!.. Завтра же раджа спросит: «Где мой любимый Мохита?» Нет Мохиты! «Кто посмел его бросить? Отрубить ему голову!..» А если не бросите, скажет: «Хорошо, что сохранили моего дорогого Мохиту». И щедро вознаградит вас… И на всякий случай накормите тигров до отвала. Так, чтобы куски мяса у них из горла торчали. Чтобы звери на меня и смотреть не хотели. …Все это произошло вечером накануне того дня, когда Боден, Пирс, Доталлер и Джейн явились к радже. Глава двадцать шестая БОРЬБА ЗА ЖИЗНЬ Колодец был глубок. Пролетев несколько секунд, Ариэль попробовал замедлить падение. Это удалось, хотя и с очень большим трудом. Но удастся ли подняться? Камни тянули вниз. С шумным всплеском мешок ударился о поверхность воды. По телу Ариэля прошла дрожь — вода была холодная. Чтобы не терять понапрасну сил, он старался держать над водой хоть голову. Намокшая ткань мешка плохо пропускала воздух, который и без того был тяжелым и почти лишенным кислорода. Ариэль рисковал не только утонуть, но и задохнуться. Когда умолк шум падения, в наступившей тишине раздались голоса: — Конец!.. Жалко!.. — А ты, Акшай, говорил, что он если не бог, то сродни богам. Был бы богом, не дал бы утопить себя, как щенка. — Сегодня он, завтра кто-нибудь из нас… На этом и закончились похоронные речи. Скоро раздались звуки удалявшихся шагов и захлопываемой двери. Ариэль с открытым ртом рванулся вверх. Ему казалось, что его тело разрывается. На мгновение он даже потерял сознание, камни тянули вниз. Погрузился в холодную воду и очнулся. «Если мне не подняться сразу — гибель неизбежна», — мелькнула мысль. Затаив дыхание, сжав зубы, стиснув пальцы рук, он стал вновь подниматься, на этот раз еще более медленно. Начался поединок двух сил: одна тянула вверх, другая — вниз. Главное — не потерять сознания, не уступать силе, которая увлекает вниз, там смерть… Вверх, вниз, снова вверх, еще и еще немного… Ариэль обливался потом и дрожал всем телом. Почувствовал во рту соленый вкус крови. Резало глаза. Выше! Выше! Но нет больше сил… Не прекратить ли эти ужасные страдания сверхчеловеческого напряжения? В голове шум и звон, какие-то взвизги… Быть может, лопаются кровеносные сосуды… Кто это? Где? Сверкает голубоватая сталь кинжала, слепит глаза до боли… Упасть, не жить… А что, если спасение близко?.. Ариэль старается нащупать стенки колодца, но ни на что не наталкивается. Поднимается все выше и вдруг ударяется обо что-то головой. Где же он? Неужели, уходя, слуги накрыли колодец каменной плитой? Тогда все кончено! С последним проблеском сознания Ариэль догадывается: он ударился о свод над колодцем. Только бы не упасть обратно. Он теряет сознание. Вероятно, Ариэль очень долго пролежал в обмороке. Придя в себя, он с радостью убедился, что лежит на твердом и сухом месте. Только летающий человек мог выбраться живым из этого колодца! Но ведь он все еще оставался связанным в мешке с камнями. Он сделал попытку развязать руки, но узлы были затянуты туго. Единственное, что удалось ему, — это прогрызть небольшую дыру в мешке. Дышать стало легче. Что делать дальше? Так он пополз вдоль стены, повернул за угол, дополз до двери, ощупал ее сквозь мешок, попробовал толкнуть, дверь не поддавалась. Пополз дальше. Снова завернул за угол. Стена уходила все дальше и дальше. Какой-то коридор. Быть может, он выведет его на свободу. Отдыхая, временами впадая в полуобморочное состояние, Ариэль медленно подвигался вперед. Мешок стал прорываться. Веревки ослабевали от движений. Вот он почувствовал струю свежего воздуха, откуда-то ворвавшегося в душное теплое подземелье, и вскоре действительно нашел отверстие. Попробовал проникнуть в него, но оно было такое узкое, что прошла только голова. Снова пополз. Миновал несколько таких отверстий, служивших, очевидно, вентиляцией. И, наконец, нашел одно, более широкое. Он начал протискиваться в него. Ветхий мешок, наконец, прорвался, камни высыпались. Ариэль легко поднялся вверх, долетел до какого-то поворота и сразу почувствовал свежий воздух. Ариэль радостно вздохнул всей грудью. Надо выбрать направление… Ариэль повернулся в сторону зари. Восток… Позади — запад, направо — юг, налево — север. Куда лететь? К Лолите, Низмату, Шараду! Он повернул к дороге. Пролетая над парком и колодцем, из которого он вытащил мальчика, Ариэль услыхал, как кто-то изумленно вскрикнул. — А он все-таки сродни богам! — воскликнул слуга, качая головой. Это был Акшай. — Улетай, улетай, голубчик! — приветствовал он Ариэля. — Я никому не скажу, что видел тебя! Только сам больше не попадайся! Видно, твои небесные родственники не очень-то помогают тебе в трудную минуту! Ариэль не только не слышал этих слов, но и не разглядел человека у колодца: ему было не до того. Хотя он летел теперь без груза, но чувствовал, что силы покидают его. Все переживания вчерашнего дня, ужасная ночь, нечеловеческое переутомление… Нет, не долететь ему до хижины доброго Низмата… Ариэль опустился в кустах возле дороги и погрузился в тяжелый сон. Глава двадцать седьмая НАХОДКА С восходом солнца на дороге показались крестьяне, странствующие монахи, ослы, нагруженные корзинами. Время уже близилось к полудню, когда на дороге появился запыленный автомобиль, в котором сидели трое мужчин и молодая девушка. Завидя автомобиль, испуганные крестьяне сходили с дороги и низко кланялись. — Остановитесь, Джемс, — сказал один из сагибов, обращаясь к шоферу, когда машина приблизилась к лежавшему у канавы человеку. — Здесь, кажется, совершено преступление. Видите эту окровавленную голову? Сидевшая в автомобиле девушка побледнела. — Какое дело нам до всего этого, мистер Доталлер? — возразил старый сагиб, лицо которого чем-то напоминало филина. — Мало ли на дорогах Индии убивают людей? Ведь это дикари! Поезжайте, Джемс! Машина рванулась вперед. — Стойте, Джемс! — строго крикнул Доталлер. — Подайте машину назад. Мы не можем проехать мимо этого, мистер Боден. Обратите внимание: это белый человек. Быть может, он англичанин и еще жив. Ведь бестии-туземцы всегда готовы спровадить на тот свет сагиба. Как хотите, а я выйду и осмотрю его. Машина остановилась. — Он еще стонет! Он жив! — воскликнул Доталлер. — Какие-то веревки, надо развязать его, — продолжал он, нагнувшись, и с брезгливостью отрезал болтавшиеся на руках и ногах обрывки веревок. Эй, вы! Кто-нибудь! Идите сюда! — крикнул он, обращаясь к остановившимся невдалеке крестьянам. Этот жест был понятен и для тех, кто не знал английского языка, но никто не сделал ни одного движения. — Ослы! Трусливые олухи! — бранился Доталлер. — Джемс, будьте так любезны, помогите мне! В тот же момент Пирс в ужасе воскликнул: — Это он! — Кто он? — быстро спросила девушка, побледнев еще больше. — Он… ваш несчастный брат Ариэль… Аврелий Гальтон… Джейн коротко вскрикнула и откинулась на спинку автомобиля. Боден и Пирс поспешили к Ариэлю. Общими усилиями мужчины перенесли Ариэля в машину. Джейн молча ломала руки, глядя на брата. Ариэль был без сознания. — Поехали, Джемс! — скомандовал Доталлер. Резкий гудок автомобиля. Толпа шарахнулась в стороны, и машина двинулась. Когда толпа крестьян осталась позади и автомобиль стал набирать скорость, проходившая мимо девушка в бедном сари простерла перед собой руки и вскрикнула: — Ариэль! При этом крике радость прошла по лицу Ариэля, он слабо улыбнулся, но веки его не поднялись. «Этого еще недоставало! Нищая уличная девчонка знает его имя!» — подумала Джейн. «Это надо будет выяснить!» — подумал Пирс, с удивлением проводив нищенку глазами. Глава двадцать восьмая ОН УЛЕТЕЛ Ариэля привезли в гостиницу небольшого городка, находящегося в нескольких милях от резиденции раджи, уложили в постель и послали за доктором. Ариэль бредил. Джейн не отходила от брата. Она давала ему пить, смачивала ароматическим уксусом виски и, глядя на измученное лицо брата, думала: «Только бы он не умер!» Доталлер думал: «Только бы он не выжил!» Пирс думал: «Уж теперь я не выпущу его из рук!» Боден… Но Боден без совиных глаз своего компаньона совсем разучился рассуждать. «Только бы извлечь из всего этого пользу… А как?» Осмотрев Ариэля, врач сказал по-английски: — Лихорадка… Возможно, на нервной почве. Он пережил какие-то большие потрясения… — И очень основательные, — отозвался из угла Пирс. — Это опасно? — спросила Джейн. — Нет, мисс. Если на нервной почве, то это не опасно, но… Врача смущало кровотечение из носа, ушей и рта, которое, по-видимому, недавно произошло у больного. Этому он не мог дать объяснения, но постарался не обнаружить своего замешательства. Прописав лекарства, он поспешил уйти. Пирс не отходил от кровати Ариэля. Он все время прислушивался к бреду. — Кинжал… Шьяма… Она убила себя… Какая низость! Лолита… Но я могу летать… Мы улетим с тобой… «Не о той ли болтает он девчонке, которая встретилась на дороге?» — подумала Джейн. Пирс обратился к ней: — Вот видите, мисс, вы сами теперь можете убедиться, что ваш брат душевнобольной. Его манией является мысль, будто он может летать, как птица. При звуках голоса Пирса Ариэль вздрогнул, по лицу прошла судорога, он открыл глаза и в ужасе крикнул: — Пирс! Бхарава? Опять Дандарат? — и снова потерял сознание. — О чем он? Что его так взволновало? — спросила Джейн, испуганная криком брата и его видом. — Что это такое — Дандарат? — Люди в горячке болтают всякий вздор, все, что взбредет в голову, — ответил Пирс, отходя, однако, от кровати. Он стал так, чтобы Ариэль не мог его видеть. Врач верно определил болезнь: у Ариэля было только сильное нервное потрясение. И как иногда бывает в таких случаях, клин был вышиблен клином: голос и вид Пирса, мысль о том, что он вновь попал в Дандарат, пробудили в Ариэле инстинкт самосохранения, прервали бредовое лихорадочное состояние. Ариэль скоро пришел в себя. Научившись в Дандарате скрывать свои мысли и чувства, он решил не подавать виду, что сознание вернулось к нему, и начал симулировать бред, незаметно наблюдая за окружающими. Он заметил миловидную девушку. «Сиделка», — подумал он. Незаметно осмотрев комнату, он с облегчением убедился, что находится не в Дандарате. Значит, еще можно бежать от Пирса, которому удалось-таки выследить его! Из соседней комнаты слышались чьи-то возбужденные голоса. Это Доталлер схватился с Боденом из-за Ариэля. Пирс не выдержал и ушел к ним. Осталась одна девушка. Если бы ушла и она! Окно открыто, Пирс не позаботился закрыть его, считая Ариэля тяжелобольным. Не попытаться ли улететь? Но хватит ли сил? Он еще очень слаб, хотя чашка крепкого бульона и подкрепила его. Чем, однако, он рискует? Разве сейчас он не в руках Пирса? Ариэль вдруг поднялся над кроватью в том положении, как лежал, не сбрасывая простыни, которой был укрыт. Девушка вскрикнула от ужаса. Описав по комнате дугу, Ариэль вылетел в окно. На крик Джейн все прибежали в комнату. — Он улетел… Или я тоже заболела и брежу?.. Ведь это Аврелий сорвался с кровати и улетел в окно. Пирс бросился к окну и увидел Ариэля в голубом небе, высоко над пальмами. — Этот негодный опять перехитрил меня! — в бешенстве воскликнул он. — Так, значит, это правда? Боже мой! Но ведь это же невероятно? Аврелий летает? Мой брат Аврелий Гальтон — летающий человек? — Да, да, да! — закричал Пирс в лицо девушке. — Летает и улетает, черт бы его побрал! Это я сделал его летающим человеком на свою и вашу голову, если хотите знать. Глава двадцать девятая ВОЗДУШНЫЙ БОЙ Ариэль летел с такой быстротой, что задыхался. На лету он подхватил края простыни и плотно укутался, чтобы она не вздувалась и не тормозила полета. Только у локтя трепетал, словно белое крыло, угол простыни, и жители заброшенного городка с недоумением следили за полетом невиданной белой птицы. Внизу виднелись плоские крыши, узкие извилистые улицы и сады, за городом — гора, поросшая лесом, за горой — песчаная долина, еще дальше темнела зелень лесов. Вырвавшись из страшного плена, Ариэль уже не думал, куда лететь, не выбирал направления, только бы улететь подальше. С левой стороны подул сильный горячий ветер, который начал относить Ариэля в сторону, мешая полету. Ариэль вдруг увидел, как из-за горизонта, окутанного голубой дымкой, поднимаются клубы дымчато-сизых туч. Будет гроза. Ариэль изменил направление и полетел еще быстрее. Пролетев около часа, он почувствовал, что устал. Солнце жгло немилосердно. Хотелось пить и есть. Надо спуститься и отдохнуть. Он посмотрел вниз, выбирая место. Блестели рельсы железнодорожного пути, среди высоких красных кирпичных зданий поднимались фабричные трубы, вокруг зданий жалкие лачуги рабочего поселка. Дальше от людей!.. Бесконечные поля, у горизонта темные пятна леса, серебряная излучина реки. Туда!.. Поля медленно уползали назад. Впереди уже виднелись заросли тростника. Но что, если люди увидят его? Надо здесь спуститься, выбрать место в уединении. Вдруг над головой послышались шум и глухое хлопанье крыльев. Ариэль увидел огромного орла, который летел над ним так низко, что обдавал ветром и оглушал. Его блестящие глаза были устремлены на Ариэля, кривой хищный клюв приоткрыт, выставлены огромные когти. Ариэль метнулся в сторону, орел за ним. Начался воздушный бой. Орел стремительно падал, человек с такой же стремительностью уклонялся от ударов и, сделав небольшой полукруг, пытался сверху схватить птицу за крылья или за шею. Но и орел так же ловко изворачивался. Один раз орлу удалось оцарапать ногу Ариэля. Рассерженный Ариэль умудрился ударить птицу другой ногой в спину, заставив ее перекувырнуться в воздухе. Надо было изучить повадки и тактику врага. Человек скоро убедился, что орел быстрее всего падает вниз, подобрав крылья, и очень быстро летит по прямой, но не сразу набирает скорость при поворотах, несколько мешкает со своими огромными крыльями, больше же всего требуется ему времени при переходе на вертикальный подъем. Правда, все это определяется несколькими секундами и даже долями секунды, но и эти мгновения могут решить исход боя. Выходило, что безопаснее всего — иметь преимущество высоты. Началось состязание на высоту. Огромная птица и человек, кувыркаясь, поднимались все выше и выше. Оба начинали уставать. Ариэлю, и без того уставшему, приходилось плохо. Сколько раз он проскальзывал под самыми когтями орла, и сколько раз крепкими перьями орел больно ударял по лицу!.. Наконец он так ударил крылом по голове Ариэля, что тот на мгновение потерял сознание, но тотчас взлетел вверх и схватил орла за шею. Орел взметнулся вверх, даже кувыркнулся в воздухе, пытаясь освободиться, но это не удалось. Испуганная птица полетела по прямой к горам, видневшимся за лесом. Ариэль попробовал управлять полетом, то прикрывая один глаз орла, то поворачивая его голову. Но орел не понимал, что от него требуют, и начинал беспорядочно метаться. И Ариэль оставил свои попытки. На пути к горам виднелась река, где Ариэль мог напиться, — это было главное. Они опустились на лесной поляне невдалеке от реки. Ариэль тотчас взлетел и скрылся в зарослях тростника. Орел, тяжело рухнувший в густую траву, некоторое время лежал с распростертыми крыльями, открывая и закрывая клюв и неподвижно глядя перед собой одурелыми глазами. Потом посрамленный король воздуха встряхнулся, подобрал крылья, снова распустил их и полетел, провожаемый взглядом Ариэля. Глава тридцатая ЧУЖДЫЙ НЕБУ И ЗЕМЛЕ Когда шум крыльев утих, Ариэль услышал звук свирели и, взглянув вниз, увидел мирную картину. На илистом берегу реки паслось стадо буйволов. Вот большой синеватый буйвол с загнутыми рогами погрузился в ил по шею, другие буйволы направились за ним, и вскоре из тины виднелись только их плоские носы. На пригорке полуголые пастушки предавались своим детским забавам — лепили из тины домики, стены, дворцы, фигурки буйволов, вставляли в руки глиняных человечков палочки из камыша, другие плели из травы корзинки и сажали в них кузнечиков; иные низали бусы из черных и красных орехов, ловили лягушек, играли на самодельных флейтах и пели протяжные песни со странными трелями. Ариэль, на время позабыв о жажде и голоде, с интересом и завистью наблюдал за пастушками. Они были счастливы по-своему. Их детство проходит среди природы, их никто не преследует, их не мучают и не пугают, как детей в Дандарате… Ариэлю нечем было вспомнить свое детство, только далекие, почти совсем стертые временем воспоминания о доме в туманном городе, о комнате, ковре, игрушках, маленькой светлоголовой девочке… Но и эти воспоминания омрачаются зловещей фигурой человека в черном, который — во сне или наяву — растоптал его игрушки, грубо растоптал его детские годы… И вдруг Ариэль вспомнил свою болезнь, свой недавний бред… Ведь это было вчера или даже сегодня!.. Среди лиц, окружавших его кровать, он видел старого человека, лицо которого напомнило лицо того черного, хотя старик был одет в белый костюм, какие носят европейцы в Индии. Неужели все это не было бредом? Рядом с Пирсом этот зловещий старик с острым носом-клювом и совиными глазами. Почему он оказался в комнате?.. И был еще один, высокий, бритый, который все время так зло глядел на Ариэля. Что нужно этим людям и что объединило их? Только девушка смотрела на него с состраданием. Вероятно, она добрая, как Лолита, Низмат, Шьяма. И все-таки как мало добрых людей на свете!.. Отдаленные раскаты грома вернули Ариэля к действительности. Воздух был раскален и необычайно душен. Вновь захотелось есть и пить. А пастушки, как нарочно, оставив игры, сели в кружок и начали полдничать, вынимая из сумок и корзинок рисовые лепешки, кокосовые орехи и виноград. Попросить? Но если они видели, как он прилетел на орле, то, вероятно, в ужасе убегут от него… Убегут, но, может быть, оставят лепешки? Ариэль поднялся, завернулся в простыню и пошел к детям. Увидев незнакомого белого человека, ребята насторожились. — Здравствуйте, братчики! Я бедный акробат. Хотите, я покажу вам забавную штуку? — спросил Ариэль. Он вдруг встал на руки, потом поднялся на пальцах рук, потом оперся на указательный палец левой руки. Продержавшись так с минуту, он снова встал на ноги. Дети были восхищены. Такой замечательной шутки не проделывал ни один ярмарочный акробат. Когда же Ариэль, подпрыгнув, перекувырнулся несколько раз в воздухе и встал на ноги, их восторгу не было границ. Они шумно, наперебой, предлагали ему лепешки, сушеный виноград, кокосовые орехи. Ариэль напился воды и хорошо поел. Гром прогремел совсем близко. Ариэлю очень хотелось остаться с детьми, но страх перед Пирсом гнал его дальше. Простившись с детьми, Ариэль углубился в чащу деревьев и, когда она совершенно скрыла от него берег с детьми и буйволами, взвился над лесом и внимательно осмотрелся. Тучи покрыли уже половину неба и наложили густую тень на поля, которые он только что миновал. Ветер налетал порывами. Тем лучше. Этот ветер, который гонит перед собой тучи, поможет ему улететь возможно дальше от преследователей. И Ариэль поднялся еще выше. Синие тучи стояли уже совсем над его головой. Вдруг ураганный ветер подхватил Ариэля, бросил сначала вниз, а потом, завертев, понес вверх, в самую гущу туч. Ариэль попытался бороться с ветром, но сразу почувствовал, что это невозможно. Чтобы не тратить напрасно сил, он решил отдаться во власть циклона. В конце концов для него в этом нет ничего страшного. Ведь упасть и разбиться он не может. Когда циклон утихнет и не будет поддерживать его, он перейдет на самостоятельный полет. Обезвесив свое тело, Ариэль почувствовал, что ветер совершенно утих. Дышалось легко. Ни малейшего движения воздуха не ощущалось. «Это потому, что я лечу с такой же быстротой, как и циклон», — догадался Ариэль. Но, глянув вниз, он невольно вздрогнул: несмотря на то, что он находился на большой высоте, под ним необычайно быстро проносились поля, горы, леса, реки, деревушки… При взгляде же вверх ему показалось, что синие горы, бурые скалы, черные пропасти, переплетенные ослепительными лианами молний, падают на него… И вдруг они обрушились, окружили, завертели… Где небо? Где земля? Все было покрыто сизой мутью, кругом сверкание, грохот, неожиданные порывы ливня то сверху, то снизу, то с боков. Встречные ветры кружили и вертели его, как сорванный лист. Вода заливала уши, рот, нос, в голове мутилось. Наконец он попал в нисходящее течение воздуха. Дождь и ветер, казалось, внезапно прекратились, — он падал вместе с ними. Но стоило ему чуть задержаться, как волны воздуха и потоки воды обрушивались на него и давили вниз. Совсем неожиданно он увидел невдалеке землю. Нет, не землю, а беспредельное темное море, вспыхивающее от молний. Неужели циклоном его занесло в океан?.. Долго ли он сможет продержаться в воде?.. Нет, это не океан. При вспышке молнии Ариэль увидел вершины деревьев, крыши домов… Наводнение!.. И вдруг золотой луч уже низкого солнца осветил какой-то островок. Туда! Во что бы то ни стало! Преодолевая сопротивление ветра, Ариэль летит к островку. Он видит хижины убогой деревни. Тучи вновь скрыли солнце, но ураган уже понесся дальше, ветер утих, только ливень еще продолжается, хотя и не с такой силой. Ариэль почти падает возле беседки, увитой лианами, слышит возле себя чье-то тяжелое дыхание. С блестящей от дождя синеватой шерстью, раздувая бока, лежит буйвол, вероятно приплывший издалека и истомленный борьбой со стихией. Отдохнув немного, Ариэль, шлепая по лужам, полным лягушек, утопая в грязи, идет по размытой дороге к человеческому жилью. Под последними порывами ветра скрипят бамбуки. Вот и хижина. Ливень смыл глиняные стены забора и столбы ворот. Их створки беспомощно висят на петлях. Двор порос травою. Дерновая кровля дома провалилась. Ариэль вступает на веранду и, вспугнув серую ящерицу, входит в дом. По полу со звуком «тик-тик» бегают маленькие скорпионы. Стены дома покрыты плесенью. Узкая лестница ведет на крышу. В углу голый старик, которого можно было принять за статую, — так неподвижно он сидел, опустив глаза, в позе глубокого раздумья. Скелет, обтянутый кожей, с длинной белой бородой. — Саниаси! — окликнул его Ариэль. Старик не сразу вышел из своего сосредоточенного состояния, подняв голову, посмотрел на Ариэля невидящими светло-голубыми, как у буйвола, глазами и сказал нараспев: — Радость обретения бесконечного в конечном!.. — И снова опустил глаза. Здесь Ариэль не смог найти помощи и крова. Он вышел. Совсем стемнело. Пройдя по деревне, Ариэль убедился, что она была полуразрушена и пуста. Только в одной хижине, освещенной тусклой светильней, двигались четыре белых призрака — это были женщины-обмывательницы, пришедшие к покойнику. Ариэля вдруг охватило сознание такого одиночества и затерянности, что он заплакал едва ли не в первый раз с тех пор, как плакал в детстве, когда черный человек растоптал его игрушки. Несмотря на наступающую ночь, он вдруг рванулся вверх и полетел над залитой водою мертвой равниной, стараясь не глядеть вниз. Последние тучи быстро уходили за горизонт. Перед Ариэлем на бездонной синеве ночного неба блеснула яркая звезда. Он полетел к ней, как к огню маяка. К звездам! Подальше от земли и людей!.. Глава тридцать первая В ДЖУНГЛЯХ Ариэль проснулся под потолком полуразрушенного храма и не сразу понял, где он. Но вскоре он вспомнил мертвую, залитую водой пустыню с отражавшимися в ней звездами. Он летел над нею долго-долго, почти всю ночь. На горизонте, над блестящей темно-синей гладью воды, показалась черная полоска леса. Берег! Отдых! Ариэль полетел еще быстрее. Когда он достиг опушки леса, то был настолько утомлен, что уже не стал искать сухого места, подлетел к большому ветвистому дереву и устроился, как в гнезде. Прислонив голову к стволу, он тотчас уснул. Проснувшись от первых лучей солнца, он с удивлением заметил, что висит в воздухе возле дерева. Во сне он, вероятно, бессознательным движением отодвинулся от своей опоры. Но, засыпая, он из осторожности обезвесил свое тело, потому и не упал на землю, а продолжал висеть в воздухе. Для него это было полезным открытием: он может спать в воздухе! И эта возможность очень пригодилась ему. Воздух, когда он проснулся, наполнен был густыми испарениями, пронизанными багрово-оранжевыми лучами восходящего солнца. Возле уже пели в ветвях птицы, визжали обезьяны. А внизу, у толстых извилистых корней деревьев, огромная кобра грелась в лучах солнца. Что было бы с ним, если бы он упал во время сна на землю! Кобра напилась воды из лужи, приподняла голову на треть длины своего тела, покачивая ею, осмотрелась и увидела в траве пеструю птичку. Ариэль заметил опасность, угрожающую птице, и хотел вспугнуть ее, но кобра молниеносно набросилась на свою жертву и проглотила ее прежде, чем та успела пискнуть. «Вот так и Пирс охотился за мной, — подумал Ариэль. — Но кобра голодная, а зачем это надо Пирсу?» Однако и Ариэль был голоден, и ему пора было подумать о пище. Он снова поднялся над вершинами деревьев и увидел, что находится у края диких, первобытных джунглей. Насколько глаз хватает виднелись, словно волны на зеленом море, купы огромных деревьев. Ариэль полетел над этим морем зелени. Среди лесной поляны виднелись развалины храма с грубо высеченными колоннами, перевитыми лианами. Внизу рос густой кустарник. Неплохо бы здесь поселиться. Ариэль опустился вниз сквозь отверстие в полуразрушенной крыше. Влажный, застоявшийся воздух охватил его. Крыша частично сохранилась. Здесь можно укрыться от непогоды и тропических ливней. В углу этой сохранившейся части храма стояла черная статуя сидящего в кресле Индры в три человеческих роста. Ладони рук лежали на коленях. Одна нога опущена на землю, другая подвернута. Глаза полузакрыты. На голове конусообразная митра, на груди — ожерелье. По бокам — фигуры божков в рост человека. На коленях Индры можно устроить постель, набросав хвороста, листьев и моха. Статуя находилась в узкой длинной комнате. Направо шли колонны, отделявшие соседнее помещение храма, с низким сводчатым потолком, правая же стена была почти вся открыта, свод поддерживался только четырьмя квадратными колоннами. Это открытый путь для диких зверей. Но разве звери не окружают его со всех сторон? Ариэль вылетел из храма и начал перелетать от дерева к дереву, как пчела, ищущая медоносных цветов. К своей радости, он убедился, что в этом лесу немало съедобных плодов. Недалеко был и источник. Недаром здесь построили храм! Возле берегов ручья трава была притоптана зверями, пробиравшимися к водопою. К вечеру Ариэль устроился на новоселье. Он успел даже сделать небольшой запас плодов на случай непогоды и устроить из веток и мха постель на коленях Индры. Но не успели спуститься сумерки, как Ариэль понял, что он не единственный жилец в этом храме. Кроме множества скорпионов, ящериц и летучих мышей, которых он заметил еще днем, обитателями руин оказались и змеи. Они сползались сюда после дневной охоты и свивались клубками, чтобы ночью было теплее… Скоро весь пол покрылся этими клубками. Змеи шипели, размещаясь на покой. Рыжие летучие мыши, питавшиеся плодами, летали тучами, задевая нового жильца крыльями. Иногда они опускались к полу, беспокоя змей, и те шипели на них. При таком близком соседстве бесчисленного количества змей спать и на коленях Индры было небезопасно. И Ариэль, вспомнив свое утреннее открытие, решил спать на потолке, над головой Индры. Иногда его будили голоса ночных животных и птиц, но скоро он привык и к ним. Для Ариэля началась новая жизнь в джунглях. Первые дни он радовался тому, что далеко улетел от своих преследователей, предпочитая им диких зверей и змей. Только по вечерам, засыпая, он чувствовал свое одиночество, свою сиротливость и вспоминал немногих друзей — Лолиту, Низмата, Шарада. Но о возвращении к ним еще рано думать. Надо выждать, пока Пирс прекратит свои поиски, убедившись в том, что на этот раз Ариэль пропал бесследно. Теперь, не опасаясь людей, он мог свободно наслаждаться радостью полета. До сих пор ему приходилось только улетать от преследований или забавлять своими полетами других. В джунглях же он мог летать, чтобы летать. При первых же лучах солнца Ариэль стремительно поднимался в голубой простор. Влажный, тяжелый воздух джунглей сменялся легким и освежающим. И Ариэль вместе с ранними птицами пел свою утреннюю песню. Иногда он совершал довольно длительные полеты. Любовался игрою света в облаках, очарованием лунных ночей со сладостным чувством свободы, простора, легкости. И он летал часами, пока тело не напоминало ему о том, что он все же пленник земли: когда чувствовалась усталость, хотелось пить, есть или спать, он возвращался в свое обиталище. Однажды в звездную ночь Ариэль попробовал уснуть высоко над лесом. Но, проснувшись, он увидел, что поднявшийся во время его сна ветер далеко отнес его в сторону, и он едва разыскал дорогу назад. С тех пор он не решался спать в небе. Шли дни, и Ариэль все больше обживался в джунглях. Он изучал привычки и нравы птиц и животных, с одними враждовал, с другими дружил. Как-то тигр подстерег его у ручья и прыгнул в его сторону. Ариэль едва успел отлететь. Вторым прыжком тигр бросился к человеку, висящему в воздухе, Ариэль отлетел еще выше. Рассерженный тигр начал бешено прыгать, стараясь достать добычу. Ариэль не мог удержаться, чтобы не подразнить зверя, пока тот, вконец рассерженный неудачей, не исчез в джунглях. А летающий человек некоторое время еще преследовал его криками. Обезьяны и попугаи охотно приняли участие в посрамлении грозы джунглей. Нашлись и друзья. Несколько обезьян, которые вначале удирали от Ариэля и сердито кидали в него чем попало, в конце концов подружились и запросто приходили к нему, а он прилетал к ним, угощая отборными плодами. Два попугая часто сопровождали его в полетах по лесу, встречая его, картавили: «Арриэль! Арриэль!» Он научил их говорить: «Лолита, Низмат, Шарад». И ему казалось, что он беседует с друзьями. Он видел страшные битвы слонов и буйволов с тиграми, видел огромные стада диких слонов. С высоты они казались ему какими-то мелкими крысами, а их хоботы — толстыми хвостами, закинутыми на голову. Подлетая ближе, он слышал глухой топот их могучих ног, треск ломаемых деревьев, удары бивней, сухой шорох складчатой кожи и сталкивающихся хоботов, ворчанье и рев. Он видел сотни колышущихся ушей, поднятых хоботов, безостановочно колеблющихся хвостов. Видел огромных старых слонов с белыми клыками, покрытых листьями и ветками, застрявшими в морщинах и складках их кожи, с одним клыком, с рубцами на шее — следами минувших битв. Видел суетливых черненьких слонят всего в два-три фута вышиной, бегавших под брюхами слоних, и молодых слонов, у которых клыки только что показывались. Незаметно для себя Ариэль превращался в одичавшего человека. Волосы его отросли, ходил и летал он голым, лишь с повязкой из листьев на бедрах. Рубашку и простыню он бережно хранил под камнями. Целыми днями в окружении птиц и обезьян он перелетал от дерева к дереву в поисках пищи, высоко подымаясь при малейшей опасности. Если бы он одичал совершенно, то так и окончил бы свои дни в джунглях. Этого не случилось, и причиной тому были прирученные им попугаи. «Лолита! Низмат! Шарад!» — кричали они с утра до вечера, и эти крики отдавались в его сердце радостью и тяжелым упреком, заставляли думать о своей судьбе. Происшествие во дворце раджи и встреча с Пирсом оставили глубокий след в душе Ариэля. Он как будто сразу перешел от своего искусственно привитого инфантилизма к зрелости, хотя еще сам не вполне сознавал происшедшую в нем перемену. До сих пор он был пассивным орудием в руках других. В Дандарате он научился только симулировать, скрывать свои мысли и настроения. Улетев из Дандарата, он жил в страхе вновь оказаться в руках Пирса. Парализованный этим страхом, он даже не думал о какой-то активной борьбе, о том, чтобы отстоять свое право жить так, как ему хочется, а не так, как того хотят другие. Страх загнал его в эти дебри, лишил общества людей, среди которых есть и добрые, обрек на одиночество. И вдруг в нем проснулись человеческая гордость и возмущение. Нет, он не останется в джунглях! Он полетит к людям и добьется своего права жить среди них! Почему бы ему не воспользоваться своим необычайным преимуществом? Летающий человек может многое сделать! Что именно — он еще не представлял, он еще мало знал жизнь людей. «Но время само покажет, что надо делать», — решил Ариэль и начал собираться в путь. Он нашел орех, сок которого окрашивал кожу в коричневый цвет. В таком виде его можно было принять и за индуса и за европейца с сильным загаром. Окраска несколько бледнела после купанья, но все же сохранялась. Он осмотрел рубашку и простыню, выстирал их и даже попробовал выгладить нагретыми на солнце камнями. Сделав небольшой запас плодов, он однажды ранним утром пустился в путь. Глава тридцать вторая «НОВООБРАЩЕННЫЙ» Пастор Эдвин Кингсли снял очки, вздохнул, откинулся на спинку кресла и поднял вверх глаза. На стене перед ним висел портрет короля с длинным англосаксонским лицом и фамильными большими, немного выпуклыми глазами, рядом портреты вице-короля Индии, сурового лорда с тонкими губами, и епископа Кентерберийского в церковном облачении. Король и вице-король повернули головы в сторону, как бы отворачиваясь от пастора, а епископ смотрел прямо в глаза с упреком, как показалось Кингсли, миссионеру, не оправдавшему надежд. Что скажет его преосвященство, до сих пор покровительствовавший пастору, когда прочтет его последний отчет? Три недели пастор Кингсли корпел над этим отчетом, стараясь изложить положение вещей в благоприятном для себя свете. Обращение жителей Индии в христианство вначале шло очень успешно. Кингсли в своих отчетах давал понять, что причиною больших успехов были его миссионерская рачительность и талант проповедника. На самом деле причина была иная: пастор привлекал в стадо Христово овец — «язычников» — из самых низших, презираемых каст. Для них переход в христианство был выгоден, так как несколько улучшал их бесправное положение. Немалую роль играли и серебряные крестики и дешевые подарки, которые получали при крещении обращенные в христианство. Но вдруг все изменилось. Некоторые индийские религиозные общества, обеспокоенные увеличением числа переходивших в христианство, придумали особый обряд очищения для париев, что ставило их в правовом отношении на ступеньку выше. И хотя такое новшество вызывало возражения со стороны наиболее консервативных обществ «правоверных», оно имело успех. Многие парии предпочитали теперь очищение крещению. И миссионерские успехи Кингсли сразу прекратились. Все труднее становилось привлекать прозелитов. Отпадали от христианства и обращенные. Пастор Кингсли оказался в очень затруднительном положении. Он потерял аппетит и покой. Днем он трудился до пота над хитроумным отчетом, ночами изобретал средства, которые могли бы поправить дело. Он составлял красноречивые проповеди, совершал миссионерские поездки в самые отдаленные селения прихода, но ничего не помогало. Этих язычников и идолопоклонников можно пронять только чудом, доказав превосходство христианского бога. Но где взять чудо? — Джон! Завтрак мистеру Кингсли! — услышал пастор голос своей сестры, старой девы мисс Флоренсы Кингсли. Вошел мальчик-индус с подносом, на котором стояли дымящийся кофейник, чашка, тарелка с яичницей и гренками. Это был крестник «тетушки Флоренсы» (так звали в доме сестру пастора), Пареш, получивший при крещении имя Джона. На нем был серебряный пояс — подарок крестной, ради которого он и крестился; на шее крестик и серебряный амулет, доставшийся от покойных родителей. С ним Пареш-Джон ни за что не хотел расстаться. Принимая кофе, пастор посмотрел на крест и амулет и, вздохнув, подумал: «Вот и все они таковы. На груди и крест и амулет, а в груди…» — Мистер пастор, кажется, занят… — услышал пастор из другой комнаты голос своей дочери Сусанны. Она с кем-то говорила на хиндустани. Мистер Кингсли насторожился. А вдруг это какой-нибудь индус, слушавший его проповедь и пожелавший принять крещение? И, забыв о завтраке, пастор наскоро надел на пижаму халат и поспешил в переднюю. Перед ним стоял стройный темнокожий юноша с красивым лицом и длинными волосами отшельника. На нем были лишь рубаха и какой-то странный белый плащ. В чем только ходят эти туземцы! — Ты ко мне? — спросил пастор. — Да, — скромно ответил юноша, потупив глаза. — Я хотел, мистер, поговорить с вами… Но, кажется, я не вовремя? Сусанна, девушка лет двадцати, в холщовом платье с выбритой после тифа головой, хмуро смотрела то на отца, то на юношу. Пастор, узнав, что юноша пришел с ним серьезно поговорить, позвал его в свой кабинет. Нежданный гость назвал себя Биноем. Он индус, сирота. Хочет отдать себя служению богу. Изучал брамаизм, буддизм, коран, но эти религии не удовлетворяют его. О христианстве он знает, но хотел бы глубже изучить это вероучение. Что ему не нравится в религиях его родины? То, что их боги не проявляют себя видимо, осязательно, не приходят на помощь людям. Пастор нахмурился и подумал: «Он довольно развит для туземца, но у него практический ум. Сей род лукавый требует знамений, чудес. С такими трудно. Но все же можно доказать ему, что бытие бога проявляется не только в чудесах, — дались всем им эти чудеса!.. Главное — не упустить его, окрестить во что бы то ни стало, хотя бы для этого понадобилось и кое-что подороже серебряного крестика. В отчете должны фигурировать новые обращенные!» — Мы поговорим об этом с тобой, мой друг, — ласково сказал пастор. — Но для этого нам придется часто видеться. Где ты живешь? — Я странник, ищущий истинного бога, — ответил гость. Пастор подумал немного и торжественно заявил: — Ты останешься у меня, Биной! Да, да. У меня найдутся угол и горсть риса для человека, ищущего бога! Флоренса! — крикнул он. И когда вошла седая костлявая женщина в черном платье, он сказал ей: — Вот это Биной. Надеюсь, твой будущий крестник. Он будет жить у нас. Отведи его в мансарду. Тетушка Флоренса, с любопытством оглядев юношу, кивнула головой. — Идем! Когда они вышли, в кабинет пастора вбежала Сусанна. — Послушай, отец, — начала она возбужденно. — Мне кажется, ты в своем миссионерском рвении забываешь обо всем. Разве нельзя было поместить этого бродягу у церковного сторожа? Ведь эти грязные цыгане — рассадники заразы. Довольно того, что я болела тифом, недостает еще заразиться холерой или чумой! — Ни один волос не упадет с головы человека без воли божьей, — наставительно ответил мистер Кингсли, стараясь скрыть смущение. — Ни один волос! У меня и так бритая голова. Это ты можешь говорить в своих проповедях. Я не хочу, чтобы в нашем доме жили нищие! — Но это необходимо, дочь моя. Что же делать? Каждая профессия имеет свои опасности. А если бы я был врачом? Хожу же я напутствовать умирающих… Он, всегда уступающий своей дочери, на этот раз проявил неожиданное упрямство. И Биной остался. Ариэль давно обдумывал план. Уже в Дандарате он смутно догадывался, к чему его готовили, превратив его в летающего человека: его, очевидно, хотели показать как чудо, чтобы укрепить веру, религию. Но почему бы ему самому не использовать эту роль в своих целях? Ему необходимо было найти какой-то приют, осмотреться, ближе узнать людей, быть может собрать немного денег, чтоб начать самостоятельную жизнь. Дальнейшие планы были неясны. Они часто менялись, но в них неизменно включались Лолита, Шарад, Низмат. Пролетая ночью над небольшим городком, Ариэль увидел эту высокую колокольню, и тогда план первого шага в обществе людей созрел у него. Он вскоре почувствовал враждебное отношение Сусанны. Она избегала встреч и едва отвечала на поклоны. Зато тетушка Флоренса, которую Сусанна называла «миссионером в юбке», покровительствовала Биною. Вечерами пастор вел с юношей длинные беседы. Уступая дочери, он не приглашал больше Биноя в кабинет, а поднимался к нему в мансарду, где Биной жил отшельником. Он был чрезвычайно скромен в пище и целыми днями сидел над библией и евангелием. Рвение и быстрые успехи Биноя радовали и поражали пастора, который не подозревал, что его ученик уже изучил историю религии — почти единственное, чему учили в Дандарате. Скоро Биной был торжественно крещен, получив еще одно имя, Вениамина, или, как сокращенно называл его пастор, а за ним и тетушка Флоренса, — Бен. Он все еще оставался жить у пастора для укрепления в вере и укрепил ее настолько, что едва не уложил в гроб своего наставника. Глава тридцать третья «ЧУДО» Это случилось в один из воскресных дней. Пастор в полупустой церкви говорил проповедь на тему о вере, о чудесах, о божественном вмешательстве в дела людей. — Бог всемогущ, и если он не приходит людям на помощь, то лишь потому, что они не с достаточной верой просят его об этом. Ибо, истинно говорю вам, сказано в писании, если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «Перейди отсюда туда», — и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас… При этих словах Бен-Ариэль, сидевший на первой скамье, неожиданно вышел на середину церкви, крепко сжал молитвенник, поднял глаза к небу и воскликнул: — Верю, господи, что ты совершишь по вере моей! Подними меня над землей! И вдруг все увидели, как тело юноши заколебалось и приподнялось так, что ступни ног оказались футах в двух от пола. Он то повисал в воздухе, то медленно опускался и благодарил бога. Пастор схватился за пюпитр кафедры, чтобы не упасть. Он побледнел, нижняя челюсть его дрожала. В церкви наступила такая тишина, что слышно было, как мимо окон пролетали ласточки. Люди словно окаменели. Потом поднялось нечто невообразимое. Стены здания задрожали от истерических, исступленных воплей людей. Присутствующие повскакивали со своих мест. Одни в панике с криками бросились к дверям, давя друг друга, другие кинулись перед Беном на колени, простирали к нему руки, иные били себя в грудь и, смеясь и плача, восклицали: — Есть бог! Есть бог! Есть! Если бы Пирс видел все это! Недаром он и лондонский центр возлагали на летающего человека такие надежды! Ариэль стоял и смущенно улыбался, будто он еще не осознал того, что произошло. Пастор поднял руку, пытаясь водворить порядок, но он сам был потрясен не меньше других. Судорожно махнув рукой, он сполз с кафедры, — ноги не держали его, и тут же, потрясенный чудом, задыхаясь, он сел на пол. В амазонке и черном чепчике Сусанна возвращалась верхом на буланой лошадке домой после утренней прогулки. Она гарцевала по полям в то время, когда люди молились в церкви и слушали проповедь ее отца. Своевольная, капризная, Сусанна доставляла мистеру Кингсли немало хлопот. Она ненавидела хозяйство, увлекалась охотой и верховой ездой, любительскими спектаклями в кружке англичан и фотографией. Она издевалась над филантропией тетушки Флоренсы и говорила ужасные вещи. Приводя в содрогание своего отца, она, например, заявляла, что всем философам предпочитает Чараку — грубого материалиста, доказавшего, что душа и тело тождественны. Она ненавидела Индию и мечтала о возвращении в Лондон. Пастор объяснял причуды дочери влиянием вредного для европейцев индийского климата и ее возрастом. «Выйдет замуж, вся эта дурь пройдет», — успокаивал себя пастор. Обедня еще не окончилась, а из церковных дверей валил народ, крича, размахивая руками. Уж не пожар ли там. Сусанна пришпорила лошадку и увидела мальчика Пареша-Джона, который жил у них в доме «для укрепления в вере Христовой», что, по-видимому, требовало выполнения всей черной работы, быть может для развития христианского духа смирения и покорности. — Эй, Джипси! — сдерживая лошадь, крикнула Сусанна, словно звала собачку. Сусанна считала, что «эта обезьянка» недостойна носить имя Джона наравне с сагибами, и звала мальчика «Джипси» (цыган). Она всех индусов считала цыганами и, когда отец возражал, говорила: «Почитайте „Народоведение“ Ратцеля». Джон вприпрыжку приблизился к Сусанне. — Что там такое случилось? — спросила она, указывая хлыстиком на церковь. — Ах, мисс! Там, мисс, такие дела, мисс, что, мисс… Сусанна нетерпеливо взмахнула хлыстиком над самой головой Джона. — Бен… Биной, мисс, подскочил на воздух, мисс, и все очень испугались, — выпалил мальчик. — Не болтай глупостей! — Правда, мисс! Вот так… — И Джон начал подпрыгивать. — Это у него очень ловко вышло. Будто он стоял на невидимой скамейке! — И Джон снова запрыгал, стараясь держаться подальше от хлыста Сусанны. Опираясь на плечо церковного сторожа и пошатываясь, из церкви вышел пастор. — Отец! Что случилось? — спросила уже встревоженная Сусанна. Она любила своего отца, хотя в душе немного досадовала на слабость его характера. Пастор молча двигался к дому, она ехала возле него, похлопывая хлыстом по шее лошади. — Скажи же наконец! — Потом, дитя мое, — слабо ответил пастор. — Мне надо… немного прийти в себя. — Лучший способ знать, что делается в церкви, — ходить в церковь, — пробормотал сторож, недружелюбно взглянув на подрезанный хвост лошади. Сусанна щелкнула хлыстом и крикнула: — Джипси, чертенок! И соскочила с лошади. Джон, действительно похожий на цыганенка, выбежал из кухни с тряпкой в руке. — Отведи лошадь в конюшню, — приказала девушка, расправляя складки амазонки. — Вот и вы, тетушка Флоренса! Наконец-то я узнаю, в чем дело. Вы плачете, тетушка? Что с вами? — Это от радости, Сузи. Господь сподобил меня видеть чудо. — Чу-до? — протянула Сусанна. — Это прыжки-то Биноя — чудо? Тетушка нахмурилась и даже немного побледнела. — Не говори так! Бог накажет тебя! Ты ведь не видела. Бен великий святой! Он не прыгал, а поднялся в воздух. Все видели это. Бог сделал чудо по великой его вере. — Я всегда ожидала от тебя чего-нибудь подобного! — со вздохом сказала Сусанна. — Тетушка Флоренса становится фанатична, и это к добру ее не приведет, не раз думала я. — Безбожница! — с негодованием воскликнула старая дева и сейчас же смиренно добавила: — Не судите и не судимы будете. Да простит тебя и меня, грешную, божье милосердие! — И она проследовала в дом. Сусанна, задумавшись, стояла на дорожке палисадника. К дому приближалась толпа. — Святой! Саниаси! Благослови меня! Прикоснись к своему сыну! Позволь прикоснуться к стопам твоим! — слышалось из толпы. Не доходя несколько десятков футов до изгороди сада, крестьяне остановились — они не решались приближаться к дому. Из толпы вышел Бен-Ариэль. Крестьяне проводили его поклонами и пошли назад, продолжая возбужденно разговаривать. Опустив голову, Ариэль вошел в садик и направился к веранде. — Послушай, Биной, Бен, или как тебя там… — остановила Сусанна юношу. Ариэль остановился. — Что ты такое выкинул в церкви? — Бабу… пастор мистер Кингсли сказал, что если сильно верить, то для человека нет ничего невозможного. Такова сила христианского бога. Я с верой обратился к господу, чтобы он помог мне подняться над полом, и бог внял мне. Вот и все. — И поднял тебя сам бог? Под мышки или за волосы? Ариэль молчал. Замолчала и Сусанна, усмехнулась и, расширив ноздри, почти крикнула: — Чепуха! Не верю! Ну, проделай передо мной этот фокус, если не хочешь, чтобы я назвала тебя лжецом! Ариэль вздохнул, посмотрел на калитку, на клумбу гвоздик и легко ступил на головку цветка, причем цветок даже не пригнулся. Так по головкам гвоздик он перешел клумбу и остановился на дорожке, скромно взглянув на Сусанну. — Забавный фокус, — сказала Сусанна, стараясь скрыть смущение. — Не воображай, что ты убедил меня в своем даре делать чудеса. — Я только сделал то, что вы требовали от меня, — кротко ответил Ариэль. — Так… отлично! И как же ты думаешь использовать эти фокусы? — Бог укажет мне путь. Сусанна топнула ногой. — Терпеть не могу ханжества! — воскликнула она, потом продолжала в раздумье: — Допустим, что ты как-то ухитряешься делать это, что это не гипноз. Ну, и дальше? Неужели ты будешь проделывать все эти фокусы только для того, чтобы повергать в истерику старух и стариков в церкви или удивлять девушек-простушек, порхая по клумбам, как бабочка? Или, быть может, ты собираешься получать медяки на ярмарках? Мужчина должен заниматься настоящим мужским делом. Я бы на твоем месте поступила в пожарные. Да, в пожарные! Спасала бы людей из горящих зданий, взлетая на высокие этажи, куда не достигает пожарная лестница. Или работала бы в обществе спасения на водах, а не изображала бы собой чудотворца и не жила бы в глуши на чужих хлебах. — Может быть, я так и поступлю, — ответил Ариэль, низко поклонился и прошел в дом. «Ловкий мошенник!» — задумчиво глядя на цветы, подумала Сусанна. Глава тридцать четвертая БРОЖЕНИЕ УМОВ Пастор, придя домой, долго ходил из угла в угол по своему кабинету, задевая ногами легкие «походные» стулья и столики из бамбукового тростника. Как многие англичане в Индии, он не обзаводился основательной мебелью, считая свое пребывание кратковременным, и так проходили годы. Кингсли был в чрезвычайном волнении. Он сжимал руки так, что хрустели пальцы, он хватался за голову. Что произошло? Чудо? Одно из чудес, о которых он так много и красноречиво разглагольствовал в проповедях? «Есть бог!» — вспомнил он чей-то возглас в церкви. Но ведь это невозможно! Против чудес восставал его практический разум англичанина двадцатого века. А если он не верит в возможность чуда, то, значит, не верит и в бога? Эта пришедшая вдруг мысль поразила его. Он знал, что религия нужна. И он был одним из чиновников, усердно выполняющих свою работу. Простым людям трудно справиться! И в его обязанность входило поддерживать эту веру. И вдруг появляется этот мальчишка Бен и переворачивает все вверх дном, ставит его, пастора, перед самим собой в нелепейшее положение. Конечно, Бен не заставит его поверить в чудо бога, чудо творца. Но все же что значит это сверхъестественное явление? Как понять его? Как держаться дальше?.. Очень заманчиво использовать Бена. Но это рискованная игра, в которой можно скомпрометировать и себя, и миссионерство, и англичан. А отлично бы использовать… Сколько можно обратить неверных, какой блестящий представить отчет!.. Пока пастор в сотый раз измерял свой кабинет, блаженная тетушка Флоренса стояла с молитвенно сложенными руками в комнате Ариэля, восторженно смотрела на него и говорила: — Значит, ты можешь двигать и горы? Прошу тебя, милый Бен, сделай это чудо! Видишь гору? — И она кивнула головой в сторону окна. — Отодвинь ее подальше. Из-за этой горы я никогда не вижу солнца в моей комнате. — Это могло бы погубить людей и животных, находящихся на горе и в ее окрестностях, — уклончиво отвечал Ариэль. Тетушка задумалась. Жажда чудес обуревала ее. — Ну, пусть хоть стол сдвинется с места!.. И можешь ты сделать меня молодою? Или перенести меня в Англию?.. Пусть по слову твоему распустится этот увядший цветок… Ну, избавь меня по крайней мере от камней в печени! — Нельзя искушать господа понапрасну, — отвечал Ариэль, которому надоела настойчивость тетушки Флоренсы. — Как понапрасну? Камни в печени причиняют мне ужасные боли, операции же я боюсь, как… — Значит, вас бог наказал камнями в печени! Флоренса замолчала, вспоминая грехи, за которые бог мог наказать ее камнями в печени… Все-таки чудотворцы — несговорчивые люди… Предложить ему подарок? Еще обидится, скажет, что это симония — торговля чудесами. Вот если самой заполучить такое горчичное семечко веры… — Слушай, Бен, не сердись. Но, может быть, ты смог бы передать мне немножечко своей веры, хоть с пылинку? — Это зависит от вас. Верьте, и дастся по вере вашей! Тетушка Флоренса зажмурилась, сжала кулаки, покраснела от натуги. — Верю, что поднимусь на воздух! Верю, господи, верю!.. — Она приподнималась на носках… — Кажется, уже! Боже, неужели? Как страшно! Кажется, поднимаюсь! Верю, верю, верю, верю! — Она крепко зажмурила глаза. Ариэль, окончательно потеряв терпение, вдруг схватил тетушку Флоренсу, вмиг посадил ее на шкаф и выбежал из комнаты. На лестнице он едва не сбил с ног пастора. — Иди за мной, Бен! Пастор привел Ариэля в свой кабинет, усадил в кресло, долго шагал по комнате. Наконец он сказал: — Слушай, Бен, как ты это делаешь? — По вере моей, — скромно ответил тот. Пастор хотел вспылить, но сдержался. — Покажи ноги! — приказал он. Кингсли нагнулся и, кряхтя, осмотрел. Ноги как ноги. На подошвах никаких пружинок, аппаратов. — Не научили ли тебя левитации факиры? — спросил он, хотя всегда утверждал, что левитация — досужие вымыслы праздных туристов. Но теперь ему легче было поверить в чудеса факиров, — все-таки это могли быть только ловкие фокусы, — чем в чудо христианского бога. — Я не знаю, что такое левитация, — простодушно возразил Ариэль. — Ну, хорошо. Если ты сейчас обманываешь меня, то обманываешь бога, и он накажет тебя: пошлет проказу. А если не обманываешь, то желаешь ли послужить ему? — Вся моя жизнь принадлежит богу, творящему чудеса, — ответил Ариэль. — Хорошо, иди, Бен. И когда Ариэль вышел, пастор сказал: — Жребий брошен. Будь что будет! Это все-таки лучший выход из положения. Я использую Бена, что бы он ни представлял собою, обращу в христианство массу язычников, составлю блестящий отчет и уеду в Англию со славой великого миссионера, а потом мой преемник пусть разделывается тут со всем, как знает! И ему уже грезились награды, столичный ректорат, а может быть, и епископство. В кабинет вбежала Сусанна, размахивая газетами. — Отец, я всегда говорила, что твой Бен авантюрист. Вот, смотри, в газетах пишут о летающем человеке. Это, конечно, он. — Но он все-таки летает, этот человек? — И летчики летают, и жуки летают, но не выдают себя за чудотворцев! — Слушай, Сусанна! Если ты хочешь скорей вернуться в Лондон, не показывай никому газет, ничего ни с кем не говори о Бене и не вмешивайся ни во что. Прошу тебя… Это продлится всего несколько дней, и тогда, даю тебе слово, мы поедем в Англию окончательно! Ариэль уже не застал тетушки на шкафу. Призвав на помощь веру, она хотела плавно спуститься со шкафа, но упала, ушибла колени, упрекнула себя в недостатке веры и отправилась в свою темноватую комнату. Известие о чуде в церкви разнеслось по всем окрестностям. Можно было подумать, что Ариэль свел людей с ума. Тетушка все время то подпрыгивала, зажмурив глаза, то, свирепо уставив их на кастрюли или ножницы, шипела: — Поднимись! Поднимись! Верю!.. Возле кухни прыгал Джон, тщетно пытаясь подняться на воздух и выкрикивая: — Верую! Хоп!.. Мало веры. Еще! Верую! Хоп! Еще! Прибавилось веры! Верую! Хоп!.. В деревнях люди прыгали с крыш, пытались ходить по воде, фанатически кричали «верую!», ушибались, вязли в тине… Но, увы, ни у кого не находилось веры даже с горчичное зернышко, или же всесилие веры было обманом, о чем уже громко говорили наиболее пострадавшие. Терять время не приходилось. На дверях церкви пастор наклеил объявление о предстоящем торжественном молебне по случаю дарования чуда. Глава тридцать пятая ДЕЛОВОЙ РАЗГОВОР Пастор Кингсли торжествовал. Успех чуда превзошел все его ожидания. Он каждый день совершал богослужения, и небольшая церковь не могла вместить всех приходящих. Пастор говорил красноречивые проповеди о силе веры, о могуществе христианского бога, сразу получившего перевес над всеми «языческими» богами. Теперь он обращал в христианство десятками и сотнями. Отчет его приобретал все более блестящий вид. Правда, прихожане слушали проповеди не очень внимательно. На каждом богослужении все с нетерпением ожидали появления чудотворца. И Ариэль после каждой проповеди выступал перед изумленными зрителями. Новообращенные надоедали пастору вопросами, как поскорее «обзавестись верой», которая творит чудеса, почему никто другой не творит их, кроме Бена? Пастор разъяснял, как умел, призывал к терпению, давал советы, составил даже нечто вроде руководства для укрепления веры. Люди бормотали наспех заученные молитвы, смысла которых не понимали, и мечтали о том, каких чудес они натворят, когда овладеют верой. Надо сказать, что большинство не мечтало ни о переброске гор, ни об остановке солнца, а лишь о новом доме, о новом сари, буйволе, осле, о каждодневной горсти риса, об исцелении от болезней, и никто — о царствии небесном. На сеансах чудес, которые пришлось вынести за стены церкви, не вмещавшей всех желающих, начали появляться и европейцы, сначала местные сагибы, а потом и приезжие иностранцы. Пастор заметил двоих из них, с американским акцентом, и ему бросился в глаза тот исключительный интерес, который они проявляли к Бену. «Вероятно, это журналисты. Они могут испортить все дело», — с опаской подумал пастор Кингсли. И беспокойство это было не напрасным. Однажды эти двое подошли к Ариэлю. Не обращая никакого внимания на шум и гам окружавшей его толпы, один из них сказал Ариэлю по-английски: — Не будете ли вы любезны, мистер, уделить нам несколько минут для делового разговора? К удивлению пастора, Бен быстро ответил на чистейшем английском языке: — К вашим услугам, мистеры! — И, выйдя с ними из толпы, направился к поджидавшему на дороге отличному американскому автомобилю. Пастор видел, как все трое уселись в автомобиль, но не уехали, а начали совещаться. Когда разговоры были окончены, Ариэль попрощался с ними и вышел из автомобиля. — С кем это ты разговаривал? — спросил пастор Ариэля по возвращении домой. — С двумя приезжими мистерами. — Это я видел. О чем шел разговор? — Они интересовались мною, — ответил Ариэль. — Мне скоро придется расстаться с вами, мистер Кингсли. Позвольте поблагодарить вас за приют и за все ваши заботы. Пастор подумал. Главное сделано, ведь скоро и сам он уедет, и, пожалуй, даже неплохо, что Бен еще раньше оставит его. — Ну что же, Бен, ты человек свободный и можешь располагать собой. Когда ты думаешь уехать? — Завтра. Если вы найдете это нужным, я еще могу в последний раз показать чудо. — Отлично, мальчик мой, — ласково сказал пастор и поспешил сообщить дочери приятную для нее весть. — Бен уезжает. — Ты, папа, всегда говорила вещи, которые расстраивают меня! Отец с недоумением посмотрел на дочь и подумал: «Женщина всегда остается загадкой для мужчины, даже если она твоя родная дочь!..» Глава тридцать шестая ПОЛЕТ Для достойного завершения своей миссионерской деятельности в Индии пастор Кингсли решил при помощи Бена дать последнее «гала-представление»: вознесение святого на небо, подобно праведнику Еноху, взятому живым на небо. Это должно произвести чрезвычайный религиозный эффект и вместе с тем явиться наилучшим способом ухода Бена. Пухлый миссионерский отчет был снабжен сводками об огромном количестве обращенных в христианство. Епископ будет доволен и по заслугам вознаградит апостольские труды Кингсли. Пастор в предвкушении успеха потирал руки. Бен охотно дал согласие, и все должно сойти отлично. Святой улетит на небо, а пастор уложит чемоданы и в тот же день уедет в Англию. В торжественный день, назначенный для вознесения, многие крестьяне и горожане уже на заре заняли большую лужайку перед церковью, чтобы лучше видеть чудо. Даже пастухи пригнали стада к роще, чтобы увидеть необычайное зрелище. Для местных сагибов были поставлены в несколько рядов стулья. К десяти часам утра у церкви собралось несметное количество народу. Многие приехали издалека на буйволах, лошадях, ослах. Люди стояли и на телегах, ребятишки гроздьями висели на деревьях. Тетушка Флоренса сшила для Бена длинную одежду, наподобие той, которую рисуют художники, изображая Христа, а Сусанна — кто бы мог это ожидать! — сплела венок из темно-алых гвоздик. В этом наряде Ариэль появился перед толпой. Вид его был чрезвычайно эффектен. Приветственные крики, жест пастора, взобравшегося на специально сооруженную кафедру, — и в толпе наступила благоговейная тишина. Из церкви, двери и окна которой были открыты, раздались торжественные звуки органа. Когда орган замолк, пастор начал речь, но толпа волновалась и, видимо, не могла дождаться ее окончания. Кингсли пришлось сократить проповедь. Ариэль вышел на середину зеленого луга, улыбнулся, поднял руки и начал медленно подниматься. Слабый ветерок колебал края его длинной одежды и локоны отросших волос. Это было захватывающее зрелище. Несколько секунд толпа как зачарованная безмолвно наблюдала за Ариэлем, потом вдруг заволновалась, зашумела. Люди падали на колени, в экстазе кричали, протягивая руки вверх «Господи, зачем ты покидаешь нас?» Они, очевидно, уже считали его богом. Матери поднимали на руки детей и кричали: «Благослови, господи!» Подлетев до высоты колокольни, Ариэль остановился в воздухе, взмахнул руками, приглашая толпу замолчать, и, когда шум утих, громким голосом сказал: — Алло! Алло! Цирк Чэтфилда — лучший в Америке и во всем мире! Алло! На днях открытие представлений в здешнем городе! Спешите покупать билеты! Там вы увидите и не такие чудеса! И, бросив в толпу венок, упавший к ногам совсем опешившей тетушки Флоренсы, Ариэль взвился в воздух, перелетел церковный шпиль и скрылся за рощей. Вскоре оттуда раздался густой автомобильный гудок. Испуганный осел протяжно заревел. «И-го! и-го! и-го!» Этот рев подхватили другие ослы. Они словно смеялись над одураченным пастором Кингсли. Глава тридцать седьмая ЗАКОНТРАКТОВАННЫЙ НЕБОЖИТЕЛЬ Ариэль не видел, что случилось дальше, но последствия нетрудно было угадать — это был полный провал миссионерской деятельности пастора Кингсли, грозивший ему, быть может, даже ссылкой в глухой приход провинциальной Англии. Сын директора американского циркового треста Джемс Чэтфилд и директор управления передвижными цирками Эдвин Григг приехали в Индию с десятком передвижных цирков шапито. Чэтфилд и Григг руководили гастролями, попутно изучая «местный рынок». Но основной их задачей была вербовка в Индии исполнителей для выступлений в Америке. Ведь публике необходимо подавать все новые и новые номера, а европейские гастролеры-наездники, гимнасты, эквилибристы, фокусники мало чем отличались от американских. Экзотика могла бы иметь успех. И Чэтфилд и Григг в каждом городе и даже деревушке, через которые им приходилось проезжать, посещали базары, ярмарки, народные празднества и знакомились с местными народными зрелищами, ярмарочными акробатами, заклинателями змей, певцами, музыкантами, факирами, фокусниками, отбирая лучших из них для своего цирка. Индусы не очень соглашались покинуть родину и отправиться в далекое путешествие, но Григг показывал им на ладони американские доллары, предлагал авансы, сулил крупные заработки и таким образом подобрал уже значительную экзотическую труппу. Вместе с Чэтфилдом он уже составлял проект эффектного зрелища «Тайны Индии» с роскошной декорацией, обезьянами, попугаями, буйволами, слонами, крокодилами, факирами. Однажды Чэтфилду попался листок местной английской газеты, в которой была статья под заглавием: «Кто же, наконец, он?» В статье говорилось о таинственном летающем человеке, который от времени до времени появлялся то в одном, то в другом месте, бесследно исчезая. Чэтфилд прочитал статью и со смехом передал Григгу. — Вот они, мистер Григг, чудеса Индии! О каких только глупостях не пишут местные газеты! Очевидно, индийская публика еще более доверчива и глупа, чем американская. На такую газетную утку не осмелился бы, пожалуй, ни один наш журналист. Григг внимательно прочитал статью и сказал: — Хорошо было бы получить этого летающего человека в нашу труппу. — Еще бы! — расхохотался Джемс Чэтфилд. — Я говорю совершенно серьезно, — ответил Григг. — Мне уже приходилось беседовать с некоторыми из завербованных нами индусов о летающем человеке. И они уверяют, что это не выдумка. — Но никто из них, конечно, не видел его? — Укротитель змей… никак не могу запомнить его имя, уверял, что собственными глазами видел летающего человека, когда он похитил какого-то мальчика с ярмарки и улетел с ним неведомо куда. Чэтфилд недоверчиво покачал головой. Но ему скоро пришлось поверить в существование летающего человека. На пути циркового маршрута встречалось все больше людей, которые уверяли, что своими глазами видели летающего человека, и даже указывали местность, где он сейчас находится. Заинтересованный не на шутку Чэтфилд распорядился даже изменить маршрут, чтобы только разыскать летающего человека. Так Чэтфилд и Григг встретились с Ариэлем возле церкви и побеседовали с ним сначала коротко в автомобиле, а затем и основательно. Практические янки совсем не интересовались, что представляет собою Ариэль, как он летает, каково его прошлое. Если бы даже Ариэль сам сказал: «Я бесплотный дух. Я ангел», — Джемс Чэтфилд, не удивляясь и ни на секунду не задумываясь, ответил бы: «Олл райт! Я предлагаю вам ангажемент. Каковы ваши условия?» С такой деловой лаконичностью Чэтфилд и говорил с Ариэлем. — Мистер… мистер?.. — Бен, — ответил Ариэль. — Олл райт, мистер Бен. Мы заинтересованы тем, что вы умеете летать. Поступайте к нам на работу. Вы будете летать в Америке и получать за это хорошее вознаграждение. Ариэль знал, что Америка далека от Индии. Но за океаном он будет в безопасности. Надо получить эту самостоятельную работу по добровольному соглашению и потом прилететь сюда за друзьями. Сама судьба идет ему навстречу. И, недолго думая, он согласился. Таким ответом мистер Чэтфилд был совершенно озадачен. Уж не с ангелом ли в самом деле они имеют дело? Соглашаться, не поторговавшись, даже не поинтересовавшись, сколько ему будут платить! Неужели этот оригинал не понимает, что он «sans pair», как говорят французы, не имеет себе равного и, значит, может заломить любую сумму? А если он не ангел и не идиот, то преступник, которому хочется скорее удрать за океан, куда, очевидно, перелететь он сам не может. Недаром Григг говорил о похищении мальчика… Но не все ли равно? Главное — можно нажить большие деньги. Старый, опытный Григг скорее разгадал Ариэля: этот юноша просто не знает ни жизни, ни себе цены. — Ну, об условиях мы еще поговорим, — вмешался Григг в разговор, опасаясь, как бы директорский сынок сам не навел Ариэля на мысль о том, что он уникум. — Об оплате мы всегда сговоримся. — Я хотел бы только… Чэтфилд и Григг насторожились. — Чего вы бы хотели? — Прежде чем мы отправимся за океан, мне хотелось бы посетить два места… Повидать моих друзей и… еще одно лицо. Причем, быть может, мне потребуется ваша помощь… — Конечно, разумеется, мы к вашим услугам, мистер Бен. Все, что в наших силах! — Ну, что вы скажете, мистер Григг? — спросил Чэтфилд, когда они остались одни. — Скажу, что мы нашли клад, мистер Чэтфилд. Индия — действительно страна чудес. — Надо будет позаботиться о рекламе, — заметил Джемс. Реклама была его любимым коньком. — Этот пастор не нашел своего призвания. Ему бы цирковым режиссером быть. Придумал блестящий номер. Но почему бы нам не использовать это вознесение для нашей рекламы? Надо сговориться с Беном. Пусть до высоты в пятьдесят метров он играет в пользу пастора, а выше — в наших интересах. Ведь мы же купили Бена! Он будет восхвалять с неба наш цирк. Григг возражал, находя эту затею мало практичной и даже бестактной. Упрямый Джемс настаивал, и Григгу пришлось уступить. Старый Григг оказался прав: эта небесная реклама принесла им немало хлопот и неприятностей. Пришлось иметь дело с представителями церкви и английской администрацией. Зато в другом вопросе Григг не уступил. Чэтфилд размечтался о том, как они будут демонстрировать в Америке летающего человека, и захотел телеграммой оповестить Америку о скором прибытии летающего человека. «Мировое чудо!» Поседевший на арене цирка и прекрасно знавший психологию публики, Григг горячо возражал. Конечно, публика пойдет смотреть летающего человека, как она ходила смотреть первые полеты на аэроплане, и на этом можно нажить немало. Но люди быстро ко всему привыкают. Кто теперь будет платить деньги за то, чтобы посмотреть на летящий аэроплан? То же будет и с летающим человеком! Кто посмотрит на него один-два раза, в третий раз уже не пойдет. — Но мы успеем нажить миллионы! — горячился Джемс. — А почему нам не нажить десятки миллионов? — возражал Григг. — Как же вы думаете сделать это? Как хотите использовать Бена? — Прежде всего забудьте, что он умеет летать. Не сообщайте об этом в Америку и в пути никому не говорите. Поймите, публике приедается все, кроме одного — борьбы, состязания, с их вечной сменой неожиданных положений и неизвестностью финала. Перед редчайшими в мире животными публика останавливается лишь на минуты, а какие-нибудь глупые петушиные бои она готова смотреть часами. Страсти разгораются, люди волнуются, заключают пари. — Я, кажется, начинаю понимать вас. Пожалуй, вы правы, — подумав, сказал Чэтфилд. — На все сто процентов, — убежденно ответил Григг. Найдя бесценный клад в лице Бена, Чэтфилд и Григг решили передать ведение дел в Индии старейшему руководителю одного из цирков и немедленно вместе с Беном выехать в Америку. Когда они покинули городок, затерянный меж гор, предоставив пастору выпутываться из положения. Джемс спросил Ариэля, куда он хотел заехать. Ариэль откровенно рассказал американцам свою историю. Чэтфилд был от нее в восторге и нередко прерывал Ариэля смехом. Григг думал: «Бен-Ариэль, очевидно, жертва чьих-то козней. Кто знает, быть может, он сын богатых и знатных родителей. Это надо иметь в виду. Лолита — пустое юношеское увлечение. Почему бы и не заехать к этой девочке-вдове? В конце концов можно взять с собой Лолиту, Низмата, Шарада и пристроить их к делу. Но Ариэль хочет побывать в Дандарате и повидаться с Пирсом. Лучше этого избежать. Пирс, видимо, опасный конкурент. Конечно, они — Григг и Чэтфилд — постоят за Ариэля и не допустят, чтобы Пирс овладел Ариэлем. Риск, однако, остается риском. Ариэль, так охотно согласившийся уехать в Америку, чтобы быть дальше от Пирса, сам ищет свидания с ним. Зачем? Ариэль говорит — чтобы узнать тайну своего происхождения, которую Пирс, безусловно, должен знать. Пусть так! Но, узнав свое происхождение, не предпочтет ли Ариэль вернуться к родным, вместо того чтобы ехать в Америку?..» Своими опасениями Григг поделился с Чэтфилдом. На этот раз Чэтфилд и Григг быстро пришли к соглашению: принять все меры к тому, чтобы Ариэль не заезжал в Дандарат и не видался с Пирсом. А если Ариэль все же повидается с ним и узнает свое происхождение, то на этот случай заранее взять с Ариэля обязательство работать в цирке не менее года. Только под этим условием они гарантируют ему свою помощь при встрече с Пирсом. Ариэль принял эти условия. Глава тридцать восьмая «ВСЕ ПРОХОДИТ, КАК СОН» Вечером, в огнях заката, показались мраморные златоглавые громады дворцов Раджкумара. При виде их у Ариэля сильно забилось сердце. Ведь и судьба Шьямы интересовала его. Проезжая мимо дворцов, он смотрел на балконы, и ему показалось, что на одном из них он видит Шьяму. Но это могла быть и другая женщина, похожая на нее. Перелететь расстояние от автомобиля до балкона он мог бы в одну минуту, но Чэтфилд взял с него слово не летать, и Ариэль удержался. Вот и озеро, и роща, а за нею хижина Низмата. Волнение Ариэля усилилось. Ему еще больше захотелось взлететь и помчаться к своим друзьям. Чтобы не мешать свиданию, Григг приказал шоферу остановиться возле манговых деревьев, с которых когда-то Ариэль срывал плоды для Шарада. Он вышел из машины и невдалеке увидал Шарада и Лолиту. Не будучи в силах сдержать себя, он побежал, едва касаясь ногами земли. Видя это, Григг сказал Чэтфилду: — Смотри, как он бежит! Мы из него сделаем мирового бегуна. Лолита и Шарад, сидевшие на ступеньках крыльца, при виде приближавшегося сагиба встали. Они не узнали Ариэля. И вдруг Шарад закричал: — Дада! — И бросился навстречу другу, но остановился смущенный: на Ариэле был прекрасный европейский костюм, шляпа-панама. Волосы коротко острижены. — Ну, что же ты? — со смехом воскликнул Ариэль, обнял и расцеловал мальчика, который вцепился в его руку. А Лолита, тоже уже узнавшая Ариэля, совершила пронам,[11] склонившись до земли. Опять перед Ариэлем стояла эта стена преклонения!.. Ариэль хотел обнять Лолиту, сказать, что он любит ее, хочет, чтобы она стала его женою. Но этот поклон связал его движения и мысли. — Здравствуй, Лолита!.. Вот видишь, я исполнил свое обещание!.. — смущенно сказал он, подходя к девушке. — Я приехал. А где Низмат? — Он совсем болен, — ответила Лолита, восторженно глядя на Ариэля. Ариэль быстро вошел в хижину. В наступающих сумерках он увидел Низмата, лежащего на циновке. Ариэль поздоровался со стариком, в глазах которого блеснула радость. — Господин! Ты? Лолита была права! Ты не мог умереть. И ты пришел ко мне. Благодарю тебя! — говорил он с трудом. — Видишь, умираю… — Ты не умрешь, Низмат! — возразил Ариэль, беря иссохшую руку старика. — Все рожденное подлежит смерти, — спокойно ответил он. — Сухие цветы не должны омрачать взор, и их сжигают… Ариэль стал успокаивать старика. Нет, Низмат скоро поправится. Ариэль пришлет доктора, и Низмат, когда наберется сил, поедет в Америку вместе с Лолитой и Шарадом. Ариэль любит Лолиту и хочет, чтобы она была его женой. Низмат думал, закрыв глаза и медленно двигая перед собой руками, словно отгоняя что-то. Потом заговорил. Он благодарил Ариэля за высокую честь. Судьба Лолиты очень беспокоит его. Она заявила, что ни за кого не выйдет замуж. Ведь слепая Тара сказала, что она проклянет сына, если он женится на Лолите. И Лолита отказалась от Ишвара еще раньше, и Ишвар в отчаянии ушел в город и не появлялся с тех пор. Когда Низмат умрет, что будет с Лолитой? Но боги, полубоги и сагибы не женихи для нищей девочки. — Сам Кришна был бы счастлив иметь такую жену! — пылко возразил Ариэль. Низмат слабо улыбнулся, приоткрыл глаза и, взглянув на Ариэля, спросил: — Но будет ли счастлива жена в таком неравном браке? Ариэль смутился, а затем стал горячо доказывать Низмату возможность этого союза. Однако он понимал, что увезти Лолиту сейчас он не сможет. Нельзя Низмата оставить одного или только с Шарадом. — Ну, мы еще поговорим об этом, — сказал огорченный Ариэль и вышел на веранду. — Лолита! — сказал Ариэль, взяв ее за руку. — Я пришлю доктора, и дедушка поправится… Только не приглашайте знахаря. Он убьет Низмата, как убил его сына. Я должен ехать, но я еще вернусь, Лолита. Я возьму вас с собой. Когда дедушка поправится, я хочу, чтобы ты стала моею женой! Он не отрывал глаз от бледного лица Лолиты. Оно было прекрасно, но выражало скорее страдание и испуг, чем радость, и это причиняло Ариэлю острую боль. Как хотел бы он сделать счастливою эту девушку! — Что же ты молчишь, Лолита? — Я не знаю, что ответить, господин мой. — Но ты… любишь меня? Девушка стояла, потупив взор. Ее рука дрожала в руке Ариэля. — Она все время ждала тебя, все говорила только о тебе! — закричал Шарад. — И мы поедем! Все вместе! — Подождите, я сейчас вернусь! — сказал Ариэль и быстро зашагал к автомобилю. — Простите, мистеры, но вы, кажется, обещали мне немного денег?.. — смущенно начал он. — Мой друг, старый Низмат, очень болен, ему необходимы врач, лекарства… Григг охотно дал Ариэлю несколько крупных кредиток и напомнил, что надо спешить с отъездом. Григга сейчас мало интересовали деньги, главное — увезти Ариэля. И если для бедной индийской семьи это была значительная сумма, то по масштабам американского циркового треста — совершенно ничтожная. Ариэль с чувством искренней благодарности взял деньги. «Как я был глуп, — думал он, возвращаясь. — Надо было раньше взять у них деньги и купить подарки. Низмату — трубку и хорошего табаку, Лолите — шарф и браслеты, а Шараду — трикотажную полосатую рубашку. Как бы они были рады! Но я пришлю им…» — Вот, Низмат, возьми эти деньги, — сказал он, вернувшись к старику. — Непременно вызови врача. И получше питайся. Я буду вам присылать деньги. Поправляйся скорее. До свидания, Низмат! — Спасибо. Прощай! — ответил Низмат. На крыльце Ариэль подошел к Лолите и поцеловал ее в лоб. — Прощай, моя Лолита! Береги дедушку и Шарада. Я буду присылать вам деньги и посылки, и писать письма, и скоро вернусь за вами. Лолита, как будто в бреду, сказала, глядя в пространство: — Я буду тебя ждать, но сны проходят… Все проходит, как сон… Майа! Ариэль с удивлением посмотрел на нее, потом улыбнулся и воскликнул: — Это не пройдет, дорогая, как сон! Жди меня! — Возьми меня с собой, дада! — взмолился Шарад, ласкаясь. — Я буду очень рад, если ты поедешь со мной, Шарад. Но, может быть, Лолите будет очень трудно одной с больным дедушкой? — Да, это правда, — со вздохом ответил Шарад. — Надо подождать, пока дедушка поправится, и тогда мы все приедем к тебе. — Я сам прилечу за вами. Медленно, с тяжелым чувством Ариэль возвращался к автомобилю. Гудок — и автомобиль тронулся. Ариэль ехал в глубокой задумчивости. Зачем он оставил их? Зачем едет в далекую, неведомую Америку? Что его ждет там? Не лучше ли было остаться с Лолитой, Шарадом, Низматом?.. Но он вновь стал бы беззащитным летающим человеком, игрушкой судьбы, добычей злых людей. Погубил бы себя и Лолиту. Нет, он поступает правильно! Сначала надо завоевать свободу, крепко стать на ноги, узнать все о себе, и тогда он соединится со своими друзьями, чтобы никогда больше с ними не разлучаться. А в его ушах все еще звучали загадочные слова Лолиты: «Сны проходят… Все проходит, как сон… Майа!» Глава тридцать девятая «ВОЗВЫШЕННЫЙ» РАЗГОВОР Пирс и вся его теософическая компания уже начали примиряться с мыслью о потере Ариэля. Летающий человек еще раз заставил говорить о себе «чудом пастора Кингсли», которое, по словам газет, оказалось ловкой рекламой американского циркового треста. После этого Ариэль исчез, очевидно захваченный американскими циркачами. Пирс понимал всю трудность вырвать Ариэля из их рук. Это мог бы еще сделать опекун Боден. И Пирс сообщал Бодену и Хезлону в Лондон о положении вещей. «Если мы и услышим, — писал Пирс, — о летающем человеке, то скорее всего из Соединенных Штатов Америки, куда и должны быть направлены ваши поиски». Пирс кошачьими шагами шел через двор Дандарата, направляясь в свой кабинет. Небо было безоблачное, солнце только что поднялось над горизонтом и уже накаляло воздух. Последние дуновения прохладного утреннего ветерка замирали. Как всегда, во дворе и в зданиях стояла тишина. Только похрустывал гравий под его неторопливыми шагами. Чуткое ухо Пирса уловило чьи-то шаги со стороны ворот. Он быстро оглянулся и увидел приближающегося к нему Ариэля, возмужавшего, одетого в прекрасный белый костюм. Пирс был поражен неожиданностью. Обрадовался, но тотчас насторожился. Уж слишком уверенным, твердым шагом приближался к нему юноша. А за ним на некотором расстоянии следовали два джентльмена. По первому его зову на помощь могут прийти воспитатели, надзиратели, слуги… И Пирс, изобразив на лице приятное изумление, как будто только что узнав Ариэля, поспешил к нему навстречу с радушно протянутыми руками. — Рад тебя видеть, Ариэль! Ты хорошо сделал, что сам вернулся! — И он крепко сжал правой рукой запястье левой руки Ариэля. Он хотел так же дружески сжать и правую руку, но Ариэль предупредил его и своей правой рукой сжал запястье левой руки Пирса. Так, крепко сцепившись, они стояли и смотрели друг другу в глаза, один предугадывая намерения другого. «Черт возьми! Кто же кого из нас поймал?» — с тревогой думал Пирс. Джентльмены, шедшие позади Ариэля, остановились и с интересом наблюдали эту сцену. — Может быть, мы пройдем ко мне? Там удобнее будет поговорить. Ты не голоден, Ариэль? Не устал с дороги? — спросил Пирс, едва сохраняя самообладание. — Мистер Пирс! — твердо сказал Ариэль, не отвечая на вопрос. — Я пришел для того, чтобы узнать от вас вот здесь, сейчас же, о моем происхождении. Вы должны дать мне немедленный ответ. Неожиданно для себя обращаясь к Ариэлю на «вы», Пирс ответил: — Вас привез в Дандарат пятнадцать лет назад неизвестный мне человек. Он не сообщил мне ни своего имени, ни вашего происхождения… В школе Дандарата немало таких детей. Рука Ариэля сжалась еще сильней, и Пирс вдруг почувствовал, что юноша поднимает его на воздух. У Пирса от ужаса похолодели руки. Он хотел закричать, но понял, что этим только ухудшит свое положение. Ариэль имеет соучастников, быть может его сопровождают подкупленные бандиты. Ариэль унесет его и на свободе расправится с ним. И Пирс только крепче сжал левую руку Ариэля, чтобы не оторваться; его голова находилась у груди юноши. Приподняв Пирса над землей, Ариэль, оставшись неподвижным в воздухе, заявил: — Теперь мы можем продолжить разговор, здесь нам никто не помешает. Слушайте же меня, мистер Пирс! Голос Ариэля был суров, но в нем чувствовалась некоторая прерывистость — Пирс был тяжел. Легко сказать «слушайте»! Пирс стучал зубами и с прежним ужасом поглядывал вниз на гравий, желтевший внизу. — Если вы сейчас же не расскажете всю правду обо мне, я выпущу вашу правую руку и начну вертеть вас, пока вы не оторветесь и не разобьетесь вдребезги. Или вы хотите бороться со мною и здесь, в воздухе? — Скажу… Всю правду скажу, — едва прохрипел Пирс, потерявший от волнения голос. Ариэль тотчас подлетел с Пирсом к изумленным Чэтфилду и Григгу и, тяжело дыша, опустился возле них. — Мистер Григг… Прошу… записать показания вот этого человека! Григг вынул блокнот, вечное перо, и Пирс словно простуженным голосом рассказал все, что знал об Ариэле. Он указал и адреса Бодена и Джейн Гальтон. Ариэль отпустил руку Пирса и сухо сказал: — Можете идти. Но помните, если вы дали ложные показания… — Абсолютно верные! — воскликнул, сгорбившись, Пирс. Ноги его дрожали, и он с трудом побежал к себе через двор. — Ну-с, мы исполнили наше обещание. Надеемся, что и вы исполните свое, — сказал Джемс, вопросительно взглянув на Ариэля. — Я тоже исполню. Мы едем с вами в Америку, — ответил Ариэль. — Сестра может приехать ко мне. Я ей напишу. И они направились к автомобилю. Глава сороковая «БИНОЙ НЕПОБЕДИМЫЙ» Чэтфилд-старший был чрезвычайно доволен индийской находкой. План Григга был вполне одобрен главою циркового треста. Ни один человек в Америке не должен знать, что Биной-Бен-Ариэль — Аврелий Гальтон — летающий человек. Правда, слух о нем доходил и до Америки, но над заметкой посмеялись, как над газетной уткой. В лицо же никто Ариэля не знал. Чэтфилд объяснил Ариэлю его роль: он не должен подавать виду, что умеет летать, но, ловко пользуясь этим необычайным даром, он будет побивать все мировые рекорды по бегу, плаванию, прыганью через препятствия, в соревнованиях воздушных гимнастов. Обучение Ариэля под наблюдением Григга и Чэтфилдов длилось довольно долго. Для Ариэля, конечно, не представляло никаких затруднений брать препятствия любой высоты, перелетать под куполом цирка с трапеции на трапецию через всю арену. Сложность обучения заключалась лишь в том, чтобы, как говорил опытный Григг, «не перейти границы физически возможного для человека». Надо работать так, чтобы публика видела нечто ошеломляющее, но не невероятное. Приходилось действовать осторожно: при прыганьи, например, в высоту Ариэль должен был так рассчитывать прыжки, чтобы лишь на несколько сантиметров превышать мировые рекорды. Чэтфилды и Григг тренировали Ариэля в беге с лучшими бегунами. Обучение происходило в безлюдной местности. Ариэлю показывали приемы различных школ бега, обучали всем повадкам, в присутствии же тренеров заставляли имитировать усталость, прерывистое дыхание. Для поддержания интереса в публике в некоторых забегах или заплывах он должен был делать вид, что выдыхается, допускать соперников опережать его, а затем в последнюю минуту первым приходить к финишу. Словом, он должен поступать как опытный игрок, который не сразу показывает свое преимущество во всем блеске. Цирковые номера подготовлялись в специально предназначенном для этого передвижном цирке. Чэтфилд-сын особенно интересовался номерами с лошадьми: трюками на полном карьере, сальто-мортале. Ариэль, конечно, проделывал настоящие чудеса, и старому Григгу, к неудовольствию молодого Чэтфилда, все время приходилось сдерживать Ариэля: — Это уж слишком! Не делайте четверных сальто-мортале! — сердито вмешивался он. Пока шла подготовка, Чэтфилд-сын, не жалея трестовских денег, — все окупится сторицею! — начал рекламную кампанию, по своим масштабам необычную даже для Америки. Еще не видя Биноя — «Мирового чуда, найденного в дебрях таинственной Индии», о нем уже знали, а по портретам в газетах, журналах, на плакатах и афишах американцы изучили черты Ариэля лучше, чем лицо президента. Болельщики уже бредили им, всяческими путями добивались его видеть. Завзятые игроки заранее заключали пари. Журналисты громоздили в прессе горы всяческих сенсационных сообщений о предстоящих выступлениях «Непобедимого». «Биной Непобедимый» — этот титул получил Ариэль авансом, еще не выступая. Но он сразу же заслужил его, как только начались его небывалые триумфы. Ариэль побеждал одного мирового чемпиона за другим. Особенно удивительно было то, что он устанавливал новые мировые рекорды в разных видах спорта. Его буквально носили на руках — в этих случаях он спешил придать своему телу нормальный вес. Беспроигрышная игра таила и свои опасности. Завзятые игроки, проигрывая, ворчали и поговаривали о ловком обмане. Да и ставили против него все меньше, разнообразные пари потеряли свою остроту. Чэтфилды и Григг решили, что настал момент прибегнуть к старому, испытанному цирковому трюку и тем еще больше поднять интерес к состязаниям: Биною пришлось «потерпеть» несколько поражений, после которых, конечно, следовали еще более блистательные победы. Так шло время. Ариэль объехал почти все крупнейшие города Америки. Трест Чэтфилдов нажил небывалые в истории цирка барыши. Чэтфилд-отец по мере успехов все внимательнее присматривался к Ариэлю и думал: «Теперь-то он, уже наверное, заговорит об увеличении гонорара…» Однако Чэтфилд-отец ошибся, думая, что Ариэль оказался зараженным духом наживы. Как только он начал зарабатывать большие деньги, из Америки в далекий уголок Индии потекли денежные переводы и посылки. На этот раз не были забыты ни шарфы и браслеты для Лолиты, ни одежда для Шарада, ни трубки и табак для Низмата. Среди своих триумфов Ариэль никогда не забывал друзей. Изредка он получал от них письма, исполненные любви и благодарности. Низмат поправился. Все ждут его. И Ариэль не раз готов был бросить все и лететь к хижине у баньяновых деревьев. Помогал он и бедным цирковым служащим. Слава и деньги давали Ариэлю возможность полностью проявлять настоящую человеческую сердечность. Глава сорок первая ДВА МИРА Однажды, выйдя победителем в одном из труднейших номеров программы, Ариэль, раскланиваясь перед бурно аплодировавшей ему публикой, с удивлением заметил в ближайшей к сцене ложе девушку, которая с огорченным видом, сложив на барьере руки, смотрела на него. Лицо девушки показалось ему знакомым. Да, это была та самая девушка, которую он видел во время болезни, когда попал в руки Пирса. Сестра! Неужели это его сестра Джейн? Ведь он ей телеграфировал в Лондон по приезде в Америку. Откланявшись бесконечное количество раз, взволнованный Ариэль ушел к себе. Неужели он ошибся?.. В раздумье он начал переодеваться. Униформист подал визитную карточку. На ней было напечатано: «Леди Джейн Гальтон. Лондон», — и ниже приписано карандашом, острым, уверенным, почти мужским почерком: «Буду ждать возле подъезда. Д.Г.». Какое-то смутное воспоминание мелькнуло в памяти Ариэля: «Джейн Гальтон… Да, это она, моя сестра!» Ариэль быстро переоделся и вышел. Не сразу разобрался в массе автомобилей, окружавших цирк. В толпе его узнали. Начались овации. Ариэль растерянно оглядывался, по привычке отвешивая поклон за поклоном. Вот она!.. И он подошел к Джейн, не зная, как приветствовать ее. Джейн первая сухо протянула ему руку, как бы желая предупредить со стороны брата какое-либо проявление родственных чувств. Ариэль смущенно пожал ее узкую руку, затянутую в коричневую лайковую перчатку. Он видел, что сестра все время хмурилась. — Сейчас подадут автомобиль, — сказала она. Среди шума он скорее понял, чем услышал эти слова. Оба поспешили сесть в машину. И только когда они выбрались из сплошного гудящего потока автомобилей, Джейн повернулась к Ариэлю и, едва заметно улыбнувшись, спросила: — Ты узнал меня, Аврелий? — Да, конечно, Джейн. Ты там, в Индии, была так близко от меня… Если б я тогда знал!.. — И он взял ее за руку, но Джейн тотчас освободила свою руку и быстро промолвила: — В отеле мы поговорим обо всем! Когда они вошли в комнату, которую она занимала, Джейн взяла брата за руку и печально посмотрела на него. Потом она поцеловала его в лоб. — Вот, наконец, я и нашла тебя, Аврелий! — тихо сказала она. — И я нашел тебя, сестра! — ответил Аврелий, еще не осмеливаясь, в свою очередь, поцеловать ее. Они сели. — Я не писала тебе потому, что раньше хотела собрать справки… Меня так много раз обманывали… Но в том, что ты мой брат, я не сомневаюсь. Вот, смотри, я покажу тебе портреты наших отца и матери. Она открыла шкатулку и протянула Аврелию фотографическую карточку. Он увидал молодую женщину с грустными глазами и рядом с нею самодовольно улыбающегося дородного мужчину в сюртуке с орденской ленточкой. Ариэль не удержался и воскликнул: — Неужели я стану таким, как отец? — Очень плохо, если ты не станешь таким, — тоном упрека ответила Джейн. — Но эти морщины, брюшко… — Старость никого не красит. Наш отец был достойнейшим человеком, Аврелий! — продолжала Джейн наставительно. — Именно это я имею в виду. Нашего отца иначе не называли, как «светлая личность». В его жилах текла благородная кровь одной из лучших фамилий Англии, он был уважаемым гражданином, верующим христианином и прекраснейшим хозяином. Он оставил тебе большое состояние, к сожалению значительно расстроенное опекунами Боденом и Хезлоном, как уверяет мистер Доталлер. Аврелий начинал понимать, к чему ведет Джейн. — Ну что же? Значит, в нас с тобой течет благородная кровь. Я как будто ничего не сделал такого, в чем меня можно упрекнуть. Джейн вздохнула. — Я не упрекаю тебя. Но меня многое огорчает… Что сказал бы наш отец, сэр Томас Гальтон, если бы узнал, что его сын циркач? Ариэль вспыхнул. — Но, Джейн, ты ведь знаешь, как все случилось. И в конце концов, я не нахожу ничего позорного в моей работе. Это честный труд, и я зарабатываю немало. — Циркачей, конечно, нельзя сравнивать с бандитами и фальшивомонетчиками, — недовольно сказала Джейн, — но то, что подходит для черни, для подонков общества, не к лицу сыну лорда. И, не давая Ариэлю возможности возразить, она продолжала: — А твои полеты? Сейчас ты не летаешь, но я ведь знаю секрет твоих успехов. Я сама видела, как ты улетел от нас тогда в Индии. Человек летающий похож на насекомое или на птицу. Это нарушает все божеские и человеческие законы, и для нас это, наконец, просто неприлично, Аврелий! Летающий лорд — это уж что-то немыслимое! Шокинг!!! Это отвратительно! Этому нет названия… «Летают же люди в аэропланах!» — хотел было возразить Ариэль, как сказал когда-то Лолите. Но Лолита считала его полубогом, Джейн это возмущает как что-то унизительное. — Я знаю, что ты скажешь, Аврелий, — быстро продолжала Джейн. — Конечно, ты не виноват в том, что из тебя сделали летающего урода. Но ошибки — свои и чужие — надо исправлять… К счастью, в Англии никто не знает твоей истории, все думают, что ты учишься в Оксфорде, и все еще можно исправить. Но ты навсегда, слышишь ли, навсегда должен забыть о своих полетах, если это твое свойство нельзя уничтожить какой-нибудь операцией… Я справлялась у мистера Пирса. К сожалению, этот безумный ученый, который сделал тебя летающим… Как его фамилия? — Мистер Хайд. — Да. Этого Хайда уже не существует. С ним что-то произошло. Кажется, он сам захотел сделаться летающим человеком, что-то напутал и, подскочив к потолку, разбил себе голову. Кровоизлияние в мозг и смерть. Достойная смерть для такого сумасброда! — в голосе Джейн послышались злобные нотки. — К другим же ученым обращаться рискованно — это может получить огласку, да и едва ли кто поможет. Поэтому для тебя один выход — забыть о своем… пороке и никогда не прибегать к полетам, если бы даже на твоих глазах тонул ребенок… И второе, — продолжала она, едва передохнув: — Ты должен сейчас же расторгнуть контракт с цирком, бросить эту цыганскую жизнь и отправиться в Англию. — Но я связан обещанием… — Фамильная честь дороже денег. Полагаю, что у нас, во всяком случае, найдется сумма, чтобы уплатить неустойку… Молчал и Ариэль. Он не был согласен с Джейн. Не так представлял он себе эту встречу с сестрой, не такою представлял он Джейн. — Я думаю, следует предупредить мистера Чэтфилда и согласиться на несколько прощальных выступлений… — неуверенно начал Ариэль. — Ни в коем случае! Это было бы большой ошибкой. Пока тебя все считают безвестным индусом. Но уже одно мое появление может направить мысли людей в иную сторону, а затем пойдут и розыски. Ты ведь сам знаешь, как тобой интересуются журналисты, как следят за каждым твоим шагом и стремятся узнать и сообщить что-нибудь новое о тебе и твоем прошлом. И если они узнают правду, наша жизнь будет разбита — твоя и моя. Я не перенесу позора, который ляжет на наш род, и мне останется только уйти в монастырь. Наш отъезд должен произойти внезапно. Я уже заказала билеты на пароход. Отправляйся за своими вещами и приезжай ко мне. А твоим циркачам мы можем сообщить решение и с дороги, остальное уладит мистер Доталлер. Это удивительно светлая личность. — Сегодня у меня вечер свободен, но на завтра назначено представление и билеты распроданы. На кассе об этом аншлаг, как всегда, — не без гордости прибавил Ариэль. — Вернут деньги обратно, только и всего! Можешь же ты заболеть. Они уже достаточно нажились на твоих выступлениях. Ариэль желал только одного: закончить этот разговор. — Хорошо, Джейн, я приеду к тебе, как только соберусь, — сказал он нетерпеливо. — Не позже полуночи, — ответила Джейн, посмотрев на часы, и добавила: — Пароход отходит завтра в восемь. У нас есть еще немного времени. Теперь я расскажу тебе подробно о наших родных, о круге моих знакомых, которые скоро будут и твоими знакомыми, о Лондоне… Был уже поздний вечер, когда Ариэль возвращался к себе. Он думал об ультиматуме сестры. Глава сорок вторая СТРАДАЮЩАЯ МАТЬ Возле двери своей комнаты Ариэль увидел молодую, прекрасно одетую женщину. Глаза ее покраснели от слез, лицо выражало волнение. — Мистер Биной! — сказала женщина прерывающимся голосом. — Я жду вас уже несколько часов. Была на дневном представлении в цирке, хотела повидаться с вами, но вы уехали с какой-то дамой… Я узнала в конторе цирка ваш адрес и приехала сюда. Решила дождаться вас здесь… Боже! Если бы вы знали, что я пережила!.. Час проходил за часом, а когда каждая минута дорога… — И вы все эти часы простояли возле моей двери? — с сочувствием спросил Ариэль. Его часто осаждали посетители — поклонники и поклонницы. Но эта женщина не была похожа на них. Несомненно, какое-то глубокое личное горе привело ее сюда. Но чем он может помочь? Ариэль поспешил открыть дверь и предложил войти в комнату. Не снимая дорогого манто и шляпы, женщина вдруг бросилась перед ним на колени. — Вы один можете помочь несчастной матери, которая на коленях умоляет вас… — Прошу вас, встаньте, миссис… Ради бога! Садитесь, успокойтесь… В чем дело? — Не встану, пока вы не дадите слова помочь мне в моем горе… Я так исстрадалась… Она горько заплакала. — Разумеется, если это в моих силах, хотя я спешу, у меня немного времени… — Я отниму у вас совсем немного времени… Ариэлю удалось, наконец, поднять женщину и усадить в кресло. Она вынула надушенный платочек с кружевной обшивкой, приложила к глазам и, всхлипывая, начала свое повествование. Мистер Биной иностранец и, быть может, не знает ужасных нравов Америки и этого чудовищного города — Нью-Йорка… Ни один богатый человек не может в нем чувствовать себя в безопасности. Слыхал ли он о гангстерах? Американский крупный бандит ничем не напоминает парижского апаша. Известно ли мистеру Биною имя Аль Капоне? Нет? Таких, как Аль Капоне, здесь немало. Крупнейшие американские гангстеры очень богатые люди. Они имеют особняки, автомобили, яхты и крупный текущий счет в банке. Полицию они подкупают, и полицейские власти покровительствуют им. Гангстеры безнаказанно совершают свои преступления, грабят банки, среди белого дня на улицах похищают миллионеров и, что ужаснее всего, их детей. За детей они требуют выкуп, а получив его, все же убивают детей. И как это ни странно, чем богаче человек, тем меньше он может рассчитывать на помощь полиции, когда дело касается гангстеров. Посетительница тяжело вздохнула. — Простите, что я говорю обо всем этом подробно, — продолжала она через минуту, — но это необходимо, чтобы вы поняли меня и мое безвыходное положение… — Она опять приложила платок к глазам. — Моя фамилия Уоррендер. Мы с мужем одни из богатейших людей Штатов. Но самое большое наше сокровище — наш единственный сын Сэм. Ему всего три года… И он… похищен… Ему грозит ужасная смерть. Миссис Уоррендер зарыдала. Ариэль был потрясен этой драмой матери. — Успокойтесь, миссис. Выпейте воды!.. Но чем же я могу помочь вам? Она отпила несколько глотков, ее зубы стучали о край стакана. — Благодарю… Сейчас я все объясню. Бандиты прислали нам уже несколько писем с требованием выкупа в пять миллионов долларов. Муж уплатил бы их немедленно, но мой брат убедил его обождать. Когда бандиты получат деньги, они могут тотчас убить Сэма… моего крошку… — Она вздрогнула. — Марк, мой брат, хочет выиграть время, в надежде найти средство спасти ребенка. Полиция, конечно, подкуплена бандитами. «Мы делаем все возможное, но, к сожалению, пока не напали на следы преступников, похитивших вашего сына…» — говорит начальник. Тогда мы, вернее — Марк, потому что я и мой муж от горя совершенно потеряли голову, Марк обратился к частным сыщикам, засыпал их деньгами, и они кое-что узнали. Даже многое. Узнали, например, где находится мой сын. Полиция его искала или делала вид, что искала, в трущобах города, в окрестностях, даже в горах, а он, бедняжка, находится в самом центре города, на девяносто третьем этаже одного из величайших билдингов. Кто бы мог подумать?.. Перехожу к самому главному. Уоррендер сделала паузу, посмотрела на Ариэля и неожиданно спросила: — Мистер Биной, вы умеете летать? — Я? Летать? Что за странная мысль? Почему вы задаете мне такой вопрос? — Потому что от этого зависит все. Конечно, это странно, невероятно. Быть может, вы думаете, что я от горя сошла с ума? Но это не моя мысль. Один из сыщиков, о которых я говорила, человек в высшей степени наблюдательный и умный, сказал мне, что он пришел к заключению: вы можете летать, и в этом секрет ваших спортивных успехов. Ариэль растерялся и не знал, что возразить, но посетительница, не замечая его смущения, продолжала: — Он, мистер Тутс, этот сыщик, долго наблюдал за вашими выступлениями, делал какие-то подсчеты, подобрал весь газетный материал о «летающем человеке» в Индии… Ведь вы из Индии?.. И он сказал нам: «Единственный человек, который может спасти вашего сына, — это мистер Биной, если только он согласится. Просите его!» И вот я решила сама прийти умолять вас. Она сделала движение, чтобы вновь стать на колени, но Ариэль удержал ее. — Прошу вас, сидите спокойно, — почти приказал он. — Разрешите мне подумать, смогу ли я помочь вам. Итак, в Америке есть люди, которые догадались о том, что он летающий человек. Значит, скоро его тайна будет достоянием всех. И тогда произойдет грандиозный скандал. Каково будет негодование проигравших игроков, ставивших свои ставки на его поражения! Вслед за открытием его тайны обнаружится и тайна его происхождения. А новый скандал для Джейн? Чем европейские предрассудки лучше азиатских?.. Джейн оказалась не той, о какой он мечтал, но все же она была его сестрою. Надо уезжать отсюда, и как можно скорее, решил Ариэль. Но как исполнить просьбу миссис Уоррендер? Мать, конечно, рассчитывает на то, что летающий человек сможет вырвать ее ребенка из рук бандитов, влетев в окно девяносто третьего этажа небоскреба. Его полет над городом заметят многие. Джейн, конечно, возмутилась бы от одной мысли о полете. Ведь это нужно было для спасения ребенка. Но перед нею не было лица этой страдающей матери! Матери маленького Сэма! Разве можно устоять перед горем матери? И едва ли кто узнает его, тем более вечером. Лететь он может на большой высоте, и в конце концов разве он сегодня рано утром не уезжает из этой страны?.. Но успеет ли он? — Я готов был бы помочь вам, миссис, но, к сожалению, в моем распоряжении очень мало времени, всего два-три часа. Меня срочно вызывают… — Больше двух часов и не понадобится, — быстро и радостно ответила миссис Уоррендер. — Наш билдинг не далеко и почти рядом с тем, где томится мой бедный мальчик. Автомобиль ждет меня. Вы согласны? Вы не отказываете? — спрашивала она, умоляюще глядя на Ариэля. Миссис Уоррендер крепко пожала руку Ариэля, и они вышли из отеля. Глава сорок третья СНОВА ОБМАН В роскошной квартире многоэтажного дома, куда привезла Ариэля миссис Уоррендер, он застал сыщика Тутса, Марка и мистер Уоррендера, отца похищенного ребенка. Отец казался совершенно убитым, почти невменяемым. Не вставая с кресла, он протянул Ариэлю руку, на его лице промелькнула болезненная улыбка, и он жестом пригласил садиться. У него были энергичные черты лица и коротко подстриженные, седеющие на висках волосы. — Благодарю вас, мистер, что вы откликнулись на наше горе. Поговорите с ними. — Он указал на Тутса и Марка. — Я… не в силах, простите. — Задача проста, мистер, — начал Тутс свои объяснения, — надо только действовать быстро и решительно. Вот план города, фотография билдинга. Крестиками отмечены: этаж, квартира, окно. Окна всегда открыты. Вот план квартиры… Тутс коротко, ясно, деловито наметил план действия. — Если сегодня ребенок не будет в наших руках, завтра будет поздно. Идемте, я покажу вам, откуда вы можете совершить взлет… С плоской крыши, где у Уоррендеров был разбит сад, Ариэль стремительно поднялся по отвесной линии. Он так давно не летал и с удовольствием отдавался знакомому чувству свободы, легкости, простору воздушной стихии. И отказаться от этого?.. О, если бы возможно было унести Лолиту в какую-нибудь прекрасную свободную страну с чудесными цветами и деревьями… Почему он не унес ее в джунгли? Свил бы гнездо на раскидистом дереве и жил бы с нею и Шарадом. Но мечтать было некогда. Внизу бурлил и грохотал чужой огромный город. А над головой в синей бездне неба мирно мерцали звезды. Ариэль вновь посмотрел вниз. Он видел, словно огромный план, остров Манхаттен, разделенный на квадратики кварталов с темным прямоугольником центрального парка и Бродвеем, протянувшимся через город. Все берега изрезаны зубцами доков и пристаней. Вот широкий черный Гудзон, отражающий огни бесчисленных пароходов и каботажных судов. Лонг-Айленд… Статуя Свободы с неугасимым светом в протянутой руке. Улицы, залитые светом, казались светящейся решеткой. Темными, угрюмыми утесами возвышались небоскребы. Рабочий день был окончен, и свет в их окнах погашен. Бесчисленные клерки разошлись по домам. Нижние же этажи небоскребов и других зданий пылали огнями витрин, реклам, отбрасывая красноватый отблеск на стены. На некоторых темных небоскребах змеились световые экраны. Кое-где в окнах верхних этажей еще горел свет. Эти огоньки казались крупными звездами, упавшими с неба и не долетевшими до земли. А вдали до горизонта протянулась черная гладь океана с движущимися звездами пароходных огней. Ариэль чувствовал прохладное дыхание океана и с удовольствием вбирал в грудь, чистый воздух высот. Он не без труда нашел нужный небоскреб, этаж, квартиру, окно и полетел к цели. Это было первое окно от угла. Тутс не обманул: окно было открыто и освещено. Ариэль сначала заглянул в окно. Хорошо меблированная комната была пуста. Тогда он влетел в окно и опустился на пол. Двери прямо и налево. За дверью налево должна быть детская. Войти туда, схватить ребенка, укутав одеяльцем, чтобы не простудить, и вылететь… Если кто встретится, ни о чем не говорить и действовать быстро, пользуясь неизбежным замешательством. Ариэль направился к двери налево и тихо открыл ее. Он увидел детскую. В кроватке лежал ребенок, над ним нежно склонилась молодая женщина. Ребенок не спал. Он ворочался, тихо плакал. — Мама, — вдруг позвал он, протягивая ручонки. Молодая женщина взяла ребенка на руки и поцеловала с нежностью матери. Ребенок положил ей на грудь голову и обнял ручонками за шею. — Крошка моя, не плачь, Сэм, не плачь, детка!.. Женщина стояла спиною к Ариэлю. Ариэль стоял в полном недоумении и нерешительности. Он не сомневался, что видит около ребенка мать. Но кто же тогда миссис Уоррендер и о каком маленьком Сэме она говорила! Не вырывать же ребенка из рук матери! Качая сына, женщина повернулась и заметила Ариэля. Она улыбнулась, доверчиво пошла к нему навстречу, воскликнув: — Наконец-то! Я так ждала вас!.. Ариэль окончательно перестал что-либо понимать. Он неподвижно стоял в дверях, не зная, что сказать, что предпринять. — Сэм еще с утра жаловался на боль в головке, — сказала женщина и протянула Ариэлю ребенка. — Одно несчастье за другим… Ариэль догадался, что его принимают за доктора. И чтобы распутать хоть одно недоразумение, он промолвил: — Простите, миссис, я не доктор. Женщина побледнела, вдруг прижала ребенка крепко к груди, отступила на несколько шагов и со страхом спросила: — Кто же вы? Как вы вошли? Вы не от них ли? Не от этих ужасных людей, которые хотят отнять у меня мое сокровище?.. — И она замолчала, глядя на сына взглядом, исполненным тревоги. Нет! Ариэль был решительно не годен для таких дел! И лучше всего было бы ему повернуться, выбежать в другую комнату и улететь через окно, предоставив несчастной женщине думать, что все сейчас происшедшее было галлюцинацией. Но у Ариэля явилась мысль, что его обманом вовлекли в какое-то гнусное преступление, и ему хотелось узнать правду. — Простите, миссис, не бойтесь меня… Я вам сейчас все объясню. Очевидно, здесь происходит какое-то недоразумение. — Джордж! — крикнула женщина, дрожа всем телом. Ее волнение передалось ребенку, и он заплакал. Послышались быстрые шаги, и в комнату вошел мужчина средних лет. Увидев Ариэля, он побледнел, как и его жена, стал между нею и Ариэлем, как бы защищая ее, и сурово, почти грубо спросил: — Кто вы? Что вам здесь нужно?.. — Потом, вглядевшись в Ариэля, воскликнул с искренним удивлением: — Мистер Биной?! — А ваша фамилия, сэр? — Уоррендер. Чем могу служить? — Уоррендер? — с таким же удивлением воскликнул Ариэль. Они некоторое время смотрели друг на друга с недоумением. Потом Ариэль, уже окончательно убедившись в том, что его обманули, решил откровенно рассказать обо всем родителям Сэма. — Я должен поговорить с вами, мистер. И в кабинете Уоррендера Ариэль рассказал, как он был вовлечен в дело, умолчав только о своей способности летать. — Бандиты хотели использовать мою исключительную ловкость. Я проник к вам… по карнизу из соседней квартиры. Я чрезвычайно рад, что не стал орудием этих ужасных людей, — закончил Ариэль. Уоррендер покачал головой и сказал: — Я верю вам, мистер Биной. Вы были введены в заблуждение и действовали из благородных побуждений. Простите меня, но, несмотря на ваш спортивный гений, вы, по-видимому, очень неопытный молодой человек и малознакомый с нашей страной. Впрочем, столь ловкий ход мог сбить с толку и не такого простодушного юношу… Ужасно подумать! Ведь если бы случайно жена не была возле ребенка, который немного захворал, катастрофа была бы неминуема. Ребенок погиб бы, наша жизнь была бы разбита, но и эти хитрые и безжалостные люди рассчитывали на то, что, приняв, вольно или невольно, участие в одном преступлении и тем самым скомпрометировав себя, вы всецело оказались бы в их руках, стали бы их рабом, их слепым орудием, потому что они всегда могли бы посадить вас на электрический стул, — обычный способ казни в нашей стране, — свалив на вас свои преступления. Полиция у них на откупе… Ужасно! Еще одно их покушение не удалось. Но что будет завтра? И мистер Уоррендер, в свою очередь, рассказал Ариэлю о кошмаре, в котором он и его жена живут целый месяц, показывая анонимные письма с требованием денег. — Я переплатил уже немало, но чем больше давал, тем больше они требовали, угрожая во что бы то ни стало похитить ребенка. Из своего особняка я, для безопасности, переселился сюда. Здесь, думалось мне, нужно следить только за дверями, не беспокоясь об окнах. Я нанял слуг специально для наблюдения за приходящими сюда людьми, но кто поручится, что и среди слуг нет сообщников гангстеров-похитителей детей? Нам, кажется, остается только одно — покинуть эту страну! — с грустью закончил он. Ариэль посмотрел на часы. Время уже было близко к полуночи. Он поднялся. — Я вполне верю вам, мистер Биной, — сказал мистер Уоррендер на прощанье. — Бандиты так не ведут себя. Можете спокойно покинуть мою квартиру. Должен, однако, вас предупредить, что бандитам нельзя изменять безнаказанно. А вы изменили им. Жизнь ваша в большой опасности. И самое лучшее было бы для вас: немедленно оставить Нью-Йорк, а еще лучше совсем уехать из Америки. — Благодарю вас за совет, мистер Уоррендер! Я так и поступлю! Вы правы. В этой стране даже добрый поступок вдруг превращается в ужасное преступление! И на прощанье мистер Уоррендер крепко пожал руку человеку, который едва не унес его сына на мучительную смерть. Выйдя из кабинета Уоррендера, Аврелий в раздумье зашагал по длинному коридору. Так вот к чему в этом ужасном мире приводит его способность летать! Пирс, и раджа, и пастор, и Чэтфилд, и бандиты — для всех он только орудие их личных корыстных целей. Здесь ему никогда не выбраться на самостоятельную, независимую дорогу, не построить честной и спокойной жизни. Чудесный дар, о котором грезят люди в мечтах и сновидениях, превращается здесь в какое-то проклятие. Нет, скорее бежать из этого города, от этих черствых, жестоких людей! Что же делать дальше? Его положение очень рискованное. А вдруг Уоррендер или его жена все же позвонили полиции? К тому же возле билдинга могли дежурить гангстеры и их сообщники. И Ариэль решил вылететь в одно из окон, выходящих в коридор. Ариэль стремительно летел через город… Наметив наиболее затемненную часть парка, он быстро опустился и вышел на аллею. Навстречу ему бежало несколько человек, очевидно заметивших падение какого-то предмета. — Кто-то упал? — задыхаясь, спросил один. — Не кто-то, а что-то, — ответил другой. — Вы не видели, мистер? — обратился он к Ариэлю. — Да, я тоже видел… Вон там… Кажется, за решеткой возле клумбы, — ответил Ариэль, указывая в сторону. И он поспешил дальше, вздохнув с облегчением. Все окончилось благополучно! Глава сорок четвертая К ДРУЗЬЯМ — Почему ты запоздал? Где твои вещи? Почему ты так тяжело дышишь? — забросала Джейн брата вопросами. — Ты уже готова, Джейн? Едем скорее… Расскажу дорогой… Со мной едва не случилось большое несчастье… В автомобиле, по пути к порту, он рассказал сестре выдуманную историю. Он подвергся нападению бандитов, которые хотели его похитить ради выкупа. В Америке это обычная вещь. Ему удалось вырваться, сделав гигантский прыжок… Нет, нет, он не летал. Это было не больше того, что он показывал в цирке. Как хорошо, что билеты на пароход уже куплены. — Ты и сам теперь видишь, насколько я была права, когда настаивала на скорейшем отъезде! — наставительно сказала Джейн. — И я уже думал об этом, — искренне ответил Аврелий. Джейн покровительственно хлопнула его по руке и сказала: — Всегда слушайся меня. Аврелий вздохнул свободно только тогда, когда огромный океанский пароход отвалил от пристани и водная полоса стала все шириться и шириться. К счастью, гангстеры не умеют летать! Ариэль стоял у борта, глядя, как в туманной дали расплываются очертания и меркнут огни города, не менее интересного и страшного, чем далекий Мадрас. Путешествие длилось много суток. Каждую полночь на всех судовых часах стрелки автоматически передвигались на час вперед, от времени до времени низкий мощный гудок потрясал воздух, предупреждая встречный пароход. Пассажиры развлекались кино и танцами, но Джейн упросила Ариэля не выходить из каюты. Они опасались, что на пароходе могут оказаться люди, которые видели «Мировое чудо — Биноя Непобедимого». И он, сказавшись больным, послушно сидел в своей каюте весь путь, скучая и глядя через иллюминатор на однотонную водную поверхность. У него была только одна радость — это воспоминание о далеких друзьях. От этих воспоминаний он бы ни за что на свете не отказался. Он не мог не думать о Лолите, Шараде, Низмате. Однажды — это было уже невдалеке от Лондона — Ариэль не утерпел и рассказал Джейн о Лолите. Джейн заставила брата подробно описать внешность девушки и, задумавшись, сказала. — Уж не та ли это нищая, которая вскрикнула, когда мы нашли тебя у дороги и вынули из мешка? — Может быть, — смущенно ответил Ариэль. Об этом он не знал. Неужели Лолита была тогда так близко? — Ну и что же ты думаешь об этой Лолите? — Я… Она, конечно, очень бедная, хотя и не нищая… Так в Индии живут миллионы людей… Она прекрасна, как сон. И я очень люблю ее и не забуду ее никогда. — Уж не хочешь ли ты жениться на этой черномазой замарашке? — И Джейн рассмеялась сухим, злым смехом. — Этого еще недоставало! Великолепно! Сэр Аврелий Гальтон вступает в законный брак с леди Локитой! — Лолита, а не Локита! — вспыхнул Аврелий. Но Джейн, считая спор бесполезным, сказала: — Тебе надо заказать приличные костюмы, Аврелий. Фрак, смокинг, сюртук. В Америке ты ходил, словно клерк. Барбара, моя приятельница, рассмеется, если увидит тебя в таком костюме. И в дороге и дома Джейн не давала брату покоя. Он словно получил строгую гувернантку, которая ежеминутно поправляла его: то он не так сказал, то не так повернулся. Она заставляла его улыбаться, разговаривая с неприятными для него людьми, потому что этого требует хороший тон. Учила говорить комплименты. Ариэль терпеливо переносил эти истязания, называя их в душе дрессировкой. Особенно ее возмущало обращение брата с прислугой. — Ты разговариваешь с ними, словно они равные тебе! — восклицала она. — Но разве они не такие же люди, как и мы? — возражал Ариэль. Джейн читала ему нудные лекции о классовом неравенстве, о том, что с прислугой надо быть холодно-корректным. Зато в обращении с людьми своего круга нужно проявлять исключительную любезность. — Но если этот человек мне противен? — восклицал Ариэль. — Нет, ты невозможен. Ты совершенно невоспитан! — приходила в отчаяние Джейн. Однажды Ариэль, Джейн и Доталлер отправились за город посмотреть принадлежавшие Гальтонам кирпичные заводы. Там все навело на Ариэля уныние. Приземистые бараки, глинистая почва, рвы и канавы карьеров, хлюпающая под мостками вода. Но Джейн не замечала этого: ведь из этой грязи, этой глины делаются деньги! Какая-то старая женщина из рабочего поселка переходила через мостки, упала и не могла подняться. Ариэль бросился к ней и поднял ее, перепачкав лайковые перчатки и пальто, сшитое лучшим лондонским портным. Джейн, не стесняясь Доталлера, тут же, в присутствии опешившей старухи, начала выговаривать брату. По ее мнению, это был совершенно ненужный поступок. Ариэль угрюмо молчал, вытирая платком испачканные глиной руки. Через неделю после приезда в Англию настал день совершеннолетия Ариэля. Джейн с волнением готовилась к этому торжеству, не уставая повторять Ариэлю, что в этот день он будет принят в круг великосветского общества. Пригласительные билеты были разосланы лучшим аристократическим фамилиям. Утром в день совершеннолетия Ариэля явился опекун Боден в сопровождении мистера Хезлона. И тут между ними и Джейн произошла бурная сцена. Джейн начала говорить с бывшими опекунами об отчете, и страсти разгорелись. Конечно, ни она, ни опекуны не кричали и не размахивали руками. Наоборот, разговор велся в полутонах, слова сопровождались сдержанными жестами. Но в каждом слове был яд, в каждом взгляде — стрела. И, по существу, это был самый торгашеский спор со взаимными обвинениями и оскорблениями. На Ариэля эта сцена произвела настолько гнетущее впечатление, что он не выдержал и мрачный ушел в свою комнату. Нервы его были взвинчены. Ему казалось, что этот воздух душит его. Несмотря на холодную осеннюю погоду, он открыл окно, и в комнату ворвались клубы тумана и запах фабричной гари. Ариэль захлопнул окно и зашагал по комнате. В его душе нарастал протест, зарождалось какое-то решение. Конец торжественного дня переполнил чашу терпения. Когда собрались приглашенные, Ариэлю показалось, что он видит какой-то маскарад, какую-то страшную пародию на человечество. Здесь все было фальшиво: фальшивы улыбки, фальшивы слова, фальшивы волосы, зубы, румянец у дам. Свежие лица были редким исключением. Девушки с рыжими волосами, с веснушками, с длинными зубами. Сухопарые или толстые, задыхающиеся от жира мужчины во фраках. И каждому из них Ариэль должен был пожать руку, радушно улыбаясь, сказать несколько приветливых слов. И все это под пронизывающими взорами Джейн, которая следила за каждым его шагом, за каждым словом. После обеда сидевший рядом с Ариэлем самодовольный, важный лорд Форбс начал пространно говорить об Индии. Он называл индусов не иначе как «эти скоты» или «эти грубые животные, которые поклоняются корове». Ариэль долго сдерживался, но, наконец, не выдержал и воскликнул: — Большинство этих простых, трудолюбивых, честных людей заслуживает гораздо большего уважения, чем многие из присутствующих, которые, кстати сказать, живут за счет этих людей! Произошел неслыханный скандал. Все сразу смолкли. Лорд Форбс задрожал от ярости и стал тыкать недокуренной сигарой вместо пепельницы в сигарный ящик. Джейн побледнела, потом, призвав на помощь все свое самообладание, постаралась замять неловкость. Но как она набросилась на Ариэля, когда гости разошлись! Забыв о хорошем тоне, она кричала, что отказывается от такого брата, что в нем не кровь аристократа, а кровь плебея, что ей придется отдать брата на воспитание в такое заведение, где из него сумеют сделать человека, или же их пути совершенно разойдутся. Ариэль лишится всего и будет выброшен на улицу, где он, очевидно, и найдет то общество, к которому его так тянет. К ее удивлению, а потом и к некоторому страху, Ариэль не возражал ни одним словом, сохраняя мрачное спокойствие. Это показалось Джейн подозрительным. Она сделала вид, что раскаялась, и даже извинялась за свою горячность. — Ты, конечно, не виноват. Нельзя одним прыжком перепрыгнуть с цирковой арены в аристократический салон. Отчасти я сама виновата, тебя еще рано было показывать обществу. Но ты сам поймешь… — Я уже понял. Все понял, — ответил Ариэль. — Не беспокойся, Джейн. Я больше не доставлю тебе никаких неприятностей! Уже поздно. Я устал. Спокойной ночи! — И он ушел к себе, оставив сестру в недоумении. Ариэль закрыл двери своей комнаты на ключ и в волнении шагал взад и вперед, потом спокойно собрал самые необходимые вещи и с небольшим чемоданом вышел из дому. Стояла туманная ночь. В нескольких шагах ничего не было видно. Ариэль нанял такси и приказал ехать в порт. К своей радости, он узнал, что через час отходит большой океанский пароход, курсирующий между Лондоном и Бомбеем, Коломбо, Мадрасом. Он взял билет в третьем классе, — невыносимой была мысль совершить путешествие в обществе людей, похожих на сэра Джорджа Форбса, члена палаты лордов, из-за которого вышла последняя ссора с Джейн. Через час огромный океанский пароход отделился от пристани, направляясь к берегам далекой Индии. Люди, стоявшие на берегу, наблюдали, как в глубоком тумане движется темная расплывчатая масса, сверкая полосой иллюминаторов. В этот предутренний час пароход казался каким-то сказочным, созданным воображением чудовищем. Еще некоторое время мерцали тусклые огни, все более расплываясь и бледнея. Наконец и они потонули в тумане. Пароход, увозящий Ариэля, исчез, как видение сна. • • • Примечания 1 Дхоти — мужское одеяние, нечто среднее между штанами и юбкой. 2 Заминдар — помещик. 3 Гуру — учитель. 4 Саниаси — святой. 5 Дада́ — старший брат. 6 Баньян — фикус. 7 Анна́ — несколько копеек. 8 Не надо ли запястий, не надо ли? 9 Зенан — женская половина дома, недоступная для посторонних. 10 Крор — сто лаков, лак — сто тысяч рупий 11 Пронам — приветствие младшего старшему. https://fantlab.ru/edition141534
|
| | |
| Статья написана 21 марта 2021 г. 22:20 |
СОВРЕМЕННАЯ БИБЛИОТЕКА ПУТЕШЕСТВИЙ, КРАЕВЕДЕНИЯ, ПРИКЛЮЧЕНИЙ И НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ (ПОД РЕД А К Ц ИЕЙ С*п ПОЛТАВСКОГО)
> г \ /, ■ г Ь С Т 1Ш *М О Л О Л А 5? ; ГВ А Р Л И И Л. Б г-ЛЯ И И БОРЬБА В ЭФИРЕ * НАУЧНО-ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РОМАН С ОЧЕРКОМ "НАУКА И ФАНТАСТИКА" . СОДЕРЖАНИЕ От редакции 5 Борьба и эфире 9 Вечный хлеб ' 143 Ни жизни, ни смерть * 229*1 Над бездной 283 ■ Фантастика и наука. Очерк 307 ОТ РЕДАКЦИИ Известный ученый-популяризатор Вильгельм Белыне назвал сказку «проекцией в будущее технических за* даний человека*. Этим он хотел подчеркнуть, что даже „произвольнейший“ из всех вымыслов, сказочный, имеет реальную основу и вытекает из смутно или ясно осо¬знанных практических, чаще всего технических по¬требностей. Научная фантастика стоит гораздо ближе к действи-, тельности, чем сказка. Если легенда об Икаре и сказка, о ковре-самолете опирались только на неподкреплен»’ ное реальными достижениями желание человека поко-. рить воздушную стихию и туманное предчувствие. ка-: кой-то возможности осуществить это желание,’ то Жюль-Верновские научные фантазии имели базу уже в конкретных достижениях науки, которые надо было только продолжить, чтобы получить реальные „Наути¬лусы*, воздушные корабли и снаряды для междупла- нетных путешествий, -ч-Ьгй ' В условиях советской действительности научная фантастика обещает стать одной из очень ценных; от- — раслей массовой литературы, организующее значение; которой как нельзя лучше совпадает с основными, за- ’ дачами и целями нашего строительства. В стране, где. общественный строй, решительно порвав с прошлым, весь находится в устремлении' к будущему, где'тор- ; жсство техники, организованного на основе науки ч •груда является главнейшей предпосылкой хозяйствен-," личной, так и общественной должен ориентироваться на ясно осознанные цели, впереди, а не позади нас находящиеся. 'I акой попыткой осознания будущего на основе научных достижений настоящего и является научная фантастика. Предлагаемый сборник рассказов А. Беляева затра¬гивает в живой и занимательной форме ряд проблем, позволяющих читателю, с одной стороны, свести воедино известные ему, но разбросанные, случайно и бессистемно воспринятые факты современной научной действитель¬ности, с другой — уловить в каждом из этих фактов ту «проекцию в будущее", которая определяет их об¬щественную ценность, намечает возможные пути их дальнейшего развития. Автор не ставит себе специальных художественных задач. Исходя от Уэльса и других мастеров научно- фантастического жанра, он берет одно за другим со¬временные достижения теоретической и практической науки и, „продолжая" их в будущее, вскрывает неко¬торые из содержащихся в них возможностей. При этом он заостряет внимание читателя на той стороне этих возможностей, которая требует особенно вниматель- .лого и критического подхода. . — . Затрагивая ряд проблем, главным образом техниче¬ских, автор в некоторых случаях допустил, ряд услов¬ностей, сдвигов и перемещений планов, которые не во всем идут по линии естественного продолжения на¬стоящего в будущее. В романе «Борьба в эфире", например, у него показаны «живые машины" — рабочие , американских капиталистов — вовсе не потому, что капиталистическая эксплоатация мыслится способной просуществовать до столь отдаленного будущего. Это— условный прием, цель которого показать, во что могла бы вылиться эта эксплоатация, если бы капитализм просуществовал дольше предвидимого нами историче- ,-ГкоТо срока. Такой же условностью, не претендующей Ра предвидение реального историческою процесса, а стремящейся лишь по возможности широко осветить 1техни ческие .перспективы будущею, как они рису¬ются в свете современных научных достижений, является изображенная в романе картина последней борьбы социа¬листической Европы с капиталистической Америкой. Всякая оживляющая работу воображения книга, каких бы вопросов она ни касалась, всегда оставляет после себя некоторый внутренний „разбег", стремление связать работу воображения с миром реальных фактов. Если книга хоть сколько-нибудь захватила читателя, после прочтения ее остается всегда маленькое чувство неудовлетворенности тем, что интересная книга окон¬чилась, инстинктивное желание найти .еще что-нибудь", что так или иначе продолжало бы нарисованные кни¬гой образы. Этот психологический момент является чрезвычайно удобным трамплином, помогающим заряженной актив- костью мысли читателя перескочить из мира художе¬ственных образов в мир окружающей реальной дей¬ствительности, при чем легче всего это достигается, если такой переход происходит по линии естественной связи материала книги с фактами действительности. Исходя из этого, мы даем в этой книге (то же бу-дет сделано и в других книгах дайной серии) заклю-чительный научно-популярный очерк, сжато расшифро¬вывающий научно-теоретическую и исследовательско- практическую основу содержащегося в книге материала, помогающий установить правильное отношение к со¬держанию и задачам книги, перекинуть мостик от книги к жизни. Те, у кого подогретая содержанием прочитанного мысль особенно цепко свяжется с проблемами и фактами реальной жизни, найдут в приложенном к книге крат¬ком библиографическом справочнике указания на лите¬ратуру, которая поможет непосредственно и более глубоко связаться с затронутыми в книге вопросами. БОРЬБА В ЭФИРЕ В ЛЕТНИЙ ВЕЧЕР Я СИДЕЛ на садовом, окрашенном в зеленый цвет плетеном кресле, у края широкой аллеи из каштанов и цветущих лип. Их сладкий аромат наполнял воздух. Заходящие лучи солнца золотили песок широкой аллеи и верхушки деревьев. Как я попал сюда, в этот незнакомый сад? Я напря¬гал память, но она отказывалась служить мне. Только вчера, а может быть, и всего несколько часов тому назад была зима, канун нового года. Я возвращался со службы домой, из Китай-города в Москве, к себе на квартиру. Обычная трамвайная давка. Сердитые пассажиры. Все .такое привычное. Пришел домой и. уселся^у . письменного стола в ожидании обеда. На столе — стоял передвижной календарь и показывал 31 декабря. С Новым годом! Не забудьте | • купить календарь на 19.. год I ^ было напечатано на этом листке. „Л ведь я действительно забыл купить",--подумал я, глядя на календарь. Все это я помню хорошо. Но дальше... Что было дальше? Я, кажется, одел, по при-, вычке, ушные телефонные трубки моего самодельногоV радиоприемника „по системе йнженера Шапошникова", чтобы успеть до обеда прослушать несколько радио¬телеграмм ТАСС, — москвичи научились „уплотнять время". Помнится, тягучий голос передавал телеграмму о войне в Китае. Но дальше в моей памяти был какой-то провал. Она отказывалась служить мне. Не мог же я проспать до лета! Что все это значит? Загадка! В конце концов, мне ничего не оставалось больше, как примириться с происшедшей переменой. „Если это сон, то интересный,—подумал я.—Будем смотреть*.. Но это не могло быть сном. Слишком все было реально, хотя и необычайно странно и незнакомо. По широкой аллее, уходящей лентой в обе стороны, ходили в разных направлениях люди. Почти все они были молоды. Стариков, бредущих дряхлой походкой, я не видал. Все были одеты в костюмы, напоминавшие гре¬ческие туники: широкая, опоясанная рубашка, доходив¬шая до колен, открытые руки и грудь, Этот кбстюм был- прост и однообразен по покрою, но в каждом было нечто особенное, очевидно, отражавшее вкус носителя. Костюмы отличались цветом, „Преобладали нежные тона сиреневые, бледно-палевые и голубые. Но были туники и более яркой окраски, с узорами и затейливыми складками. Ноги жителей неизвестной страны были обуты в легкие сандалии. Голова с остри¬женными волосами — непокрыта. Все они были про? порционально сложены, смуглы от загара, здоровы и, жизнерадостны. Среди них не было ни толстых, ни худых, пи чрезмерно физически развитых. И, правду сказать, я нс мог понять, кто они: юноши или девушки. Особенно поразила меня одна их странность: одино- Ские люди шли, о чем-то разговаривая, хотя вблизи >|была без волос, Лицо не Отличалось от Других, Только несколько морщинок у его темных, умных глаз говорили • "О том, что он уже не молод. $ ; *Ви русски?— спросил он меня. 4.5 .Переводчик-, — подумали. 3 Г— Да, я русский. Д ;| — Я назвал свою фамилию и протянул ему руку. Этот жест, невидимому, напугал стоявших вблизи меня, и они "подались назад. ' , у-?.«Переводчик* удивленно посмотрел на мою протя-1 нутую руку, о чем-то подумал, улыбнулся, кивнул голо-.- « вой, и с некоторым внутренним усилием, как-будто он . ^боялся замарать свою руку, протянул ее. Эти странные ; ' ■люди, очевидно, не знали рукопожатия. Переводчик не пожал мою руку,, как это обычно делается, а лишь ; ^поднес свою руку и приложил к моей ладони. Окру*-; : ;жающие молчаливо наблюдали эту церемонию. ДД-* Здравствуйте, — сказал он, точно, как иностранец, Я оговаривая каждую букву.—Я историк. Меня зовут- Г Эль.’ Мы хотим знать, кто вы, откуда вы, как вы при-'. Н»ыли сюда и какая цель вашего прилета? ? ‘X гуг.;Гм1*»Цель прилета". Очевидно, они не знают дру. Дф-^стгасоба 'сообщения, как по воздуху. Однако, что .*.. ^’могу йтаетить^ему? ^: ■ Откуда--, я ужет сказал ; вам.’ Больше этого не ! могу вам сказать, потому что сам не знаю, как я попал 1 Дюда, И я очень желал бы скорее вернуться в МоеквуД : 7^ Вернуться в Москву? —Эль обернулся к толпе нД 'Очевидно, перевел слушателям мой ответ. Послышались . восклицания удивления и смех, Д; Я| начал сердиться. '! г г! Право, в этом нет ничего смешного, — сказал я ; я, с своей стороны, просил бы вас ответить! мне, кто вы и где я нахожусь. Как называется %гф город, в каком государстве он находится? — Не сердитесь, прошу вас, — ответил Эль. -^Я вам , объясню потом, почему ваш ответ вызвал смех. Отвечу по порядку на ваши вопросы. Мы — граждане.-'-^оя несколько запнулся,—чтобы быть вам понятным, я скалу, ччто мы граждане пан’европейского паназиатского союза . советских социалистических республик. ^ "!) — Эс-эс-эс-эр? — воскликнул я. , .'*% — Почти так, — улыбаясь ответил Эль,—- Город .этот, если, теперь можно говорить о городах/ назы-вается Радиополис— Город Радио. .. 7* /дйт ’» — А'Москва далеко? ^Дчт.яС1** ; — В трех минутах лета, , :• Летим скорее туда! Я хочу... ^ ?&'■ — Не так скоро. Вы еще посмотрите на вашу'Москву. А пока нам нужно еще о многом переговорить с вами й ■ многое выяснить. Надеюсь, что’к утру все объясните^ . . — Арест? — спросил я. ‘ Эль в задумчивости поднял глаза вверх, с,; видой человека, желающего что-то припомнить, потом вынул из кармана маленькую книжку, перелистал ее,—словару подумал я,—-и ответил с улыбкой»^ ,,.... — Нет, не арест. Но простая мера предосторожности! Исключительный случай, Я объясню ' .вам. Я яриле^ ровно в полночь» то-есть в десять часов*.", * г — Это и будет ровно в полночь. У счет времени’» А вас пока проводит За, --Й Эль что-то сказал Эа. За, молодой юноша, который первым; зато; ворид со мной, подошел ко мне и, приветливо кивнув головой, жестами предложил мне итти . за. собой.] Про¬тестовать? Возражать? Что мог я сделать» один против. |*х?.зЯ пошел, едва поспевая за своим легконо)йло, конвоиром*, как мысленно назваЛч я его, в .боковую лею, Встречные , бросали на меня взгляды" удивления любопытства,; Очевидно, их поражал мой костюм. Скоро I вышли на небольшую площадку среди дубовой рощи. * центре площадки стояло несколько маленьких авиэток известней мне конструкции, с двумя пропеллерами: ереди’|и сверху, но без крыльев и без мотора. : Мой путник указал на место для меня и уселся сам управления. Я последовал за ним. Эа нажал кнопку, рхкий пропеллер почти бесшумно завертелся, я мы (Стра начали отвесно подниматься. Полет"наш нро- лжался небольше пяти минут, но, вероятно, мы стигли большой вышины, так как даже в своем, конном костюме я почувствовал холод. Рдруг сбоку от нас, показалась, огромная круглая арадка, неподвижно висящая в воздухе. Мы подня-ть еще адще и опустились на эту площадку. Посреди е(,стояу|о круглое железное здание с куполообразной 1ы1пей«-| . ’ , • ГЛАВА ВТОРАЯ /V а у* , --«V V*., ВОЗДУШНАЯ ТЮРЬМА * • Ли бы строители Бастилии! ... „ . Мой ^.молодой спутник ушел, оставив ^меня одного. .?; "подошел к краю площадки, обнесенной';железной,*: радой/посмотрел вниз и невольно залюбовался.; '' г-.г|.г-2 — . . ■ ...■ ....... В ОЗДУШНАЯ тюрьма? гг подумал я.— Отсюда не -'убежишь. Странные эти люди: не знают; словак рест%~ а {строят такие тюрьмы, которым позавидо* Г В лучах заходящего солнца сверкали золотомглавк-,’ кремлевских церквей. Иван-Великий, соборы. Нет ника¬кого сомнения, это московский Кремль. И все|же эт<’>' был . не тот московский Кремль, который знал ' я.7' Нельзя было узнать и Москвы-реки. Ее, очевидщ „выпрямили". Яузы совсем не было видно. Я напряга/; зрение, пытался рассмотреть Москву с этойЬысотд ! Но Эа легко коснулся моего плеча и жестом предложи,' : следовать за ним. Я повиновался и, вздохнув; игре ступил порог моей тюрьмы. ^ . й; .V'; г, # Г *• * I 1 ' * '* Здесь*, на верху, еще ярко светило солнце, а'вниз): уже легли синие тени. Вся видим*ай'^площадь до гори 1 зонта напоминала шахматную доску, с черными клер; нами лесов и более светлыми — полей. Какие-то реки,. или каналы, прямой, . голубовато-серебристой ? лентоГ прорезывали эту шахматную доску в нескольких местах ': Домов не было видно в синеве сумерек. Повернувшие!; вправо, я увидал нечто, заставившее меня вскрикнут^* Странная, необычайная тюрьма! Огромный СидугЫ зал был залит светом. Все стены уставлены 'лиафам с книгами. Перед полками расставлены столй Гс вестиыми мне инструментами, похожими на сломанниГ фотографические аппараты?и микроскопы. А всю сср$ дину комнаты занимал огромный телескоп. Или . у'; нг* особая система содержания преступников, ; и ш../ иУ у них совсем нет тюрем, и меня поместили в обсерве1 торию, как наиболее надежное, трудное — для побег = место. Так оно и оказалось. ’< Ко мне подошел пожилой, но. бодрый и }жизнёр1 Г достный человек, с несколько монгольским типом лиш ^ такой же безволосый, как и Эль.,Он радушно подн«( руку в знак приветствия и с хорошо скрытым любопы'7 '". “"ром изучал меня. Я постарался скопировать его поиве- ' ственный жест. Рядом с ним стояла, повидимому, девушка в голубой тунике. Она также поздоровалась со мной. Затем пожилой человек указал мне на дверь в сосёд^ нюю комнату, куда я и прошел в сопровождении\Эа. Эта комната была также круглая, но меньшего размера. Здесь не было инструментов. Комната была.обставлена простой, но удобной мебелью и служила, очевидно, гостиной или столовой. У стены . стоял небольшой белый экран из какого-то металла, в. квадратный метр величиной, и около него черный лакированный ящик. Эа предложил мне сесть. На этот раз я охотно выпол¬нил его предложение. Я чувствовал себя несколько усталым. Этого мало. Мне хотелось есть. Как мне объяснить это? Я просительно посмотрел на Эа, поднес руку к откры¬тому рту и стал жевать. Эа подошел ко мне и внима¬тельно посмотрел в рот. Он не понял меня и, очевидно, думал, что у меня что-нибудь болит. Я отрицательно замотал головой и начал выразительно жевать и глотать. .Удивительно непонятливый народ! Я изощрял все свои мимические способности, Эа с напряженным любопыт¬ством наблюдал за мною. Наконец он, повидимому, понял меня и, кивнув головой, вышел ив комнаты. Я вздохнул с облегчением. Но мне скоро пришлось разочароваться. Эа принес на золотом блюдечке облатку какого-то лекарства и маленькую ' рюмочку воды, чтобы запить это снадобье. Я сделал довольно энер¬гичный жест рукой, выражавший мою досаду, и резко отстранил его тарелочку. Эа не обиделся, а скорее опечалился. Потом он вдруг поднес свою руку с при¬крепленным к ладони телефоном и что-то сказал. Мгновенно свет погас. „Рассердился!-— подумал я. Вдруг экран загорелся белым светом; на. нем й уви¬дел. угол комнаты, и сидящего в кресле Эль. Изобра¬жение .было^тдк живо,,что мне казалось, будто я вижу историка сквозь,открывшееся окно в соседней комнате, , Эль ,поднялся* подошел1 к самому- экрану и, с улыбкой ^ глядя; на ..меня, спросил: у вас случилось? Вы голодны? Почему вы ; отказались от таблетки? Ее нужно проглотить, и вы I утолите голод. Мы не жуем, только глотаем. Вот | почему Эа и не поняла вашей мимики. | — Но я... не. привык к такой пище, — смущенно I ответил *я,- удивляясь, почему Эль сказал про юношу: | „Эа не поняла". . . ; — Завтра мы вам приготовим что-нибудь получше ' по вашему московскому вкусу, —опять улыбнулся | Эль, —а сегодня уж поужинайте таблеткой. Я буду г в десять, — напомнил он. I Я, улыбаясь, кивнул головой Эа, взял таблетку, ; проглотил и запил водой. Таблетка была ароматичная .1 и оставила приятный вкус во рту. Не прошло минуты, .как я почувствовал сытость и жестом поблагодарил |Эа. Он улыбнулся с довольной улыбкой. Он или она? |Этот вопрос интересовал меня. Все эти новые „мо- 1сквичи“ так мало отличаются друг от друга и по сло¬жению, и по костйму, что трудно различить пол. Как бы Я мне спросить Эа? Если они говорят на эсперанто, то... ) надо вспомнить. В эсперанто много латинских корней. ‘Мужчина, муж по латыни УН* (вир). Попробуем. — Ви виро? (вы.мужчина?) ^ Эа рассмеялась, отрицательно качнула головой и ^шаловливо выбежала из комнаты. Кто бы мог думать! ; Совсем мальчишка! 1 Экран погас, свет в комнате вспыхнул. 'V мшнок раскрылся, и п метнулся за борт воздушной зМощядки./...^, Поужинав таблеткой, я вышел на площадку. На ней никого не было. Уже наступила ночь. Было прохладно. По темно-синему небу разливались шесть перекрещи¬вающихся огромных светлых полос, которые скрыва¬лись за горизонтом. Точно легкая золотая куполо¬образная арка покрывала землю. Это было изумительно красивое зрелище. Только гигантские, сверхмощные' прожекторы могли создать эти огненные реки. Когда глаз несколько привык к свету, я увидел, что по зо¬лотым рекам плывут золотые корабли, — длинные, си¬гарообразные воздушные суда, снующие, как челноки, с изумительной быстротой. Налюбовавшись этим зрелищем, я обратил внимание на какой-то предмет, напоминавший большой шелко¬вый мешок. Этот мешок был укреплен на довольно высоком шесте, и от него спускалась на площадку ве¬ревка. Несколько таких мешков висело и в других ме¬стах у края площадки. Из любопытства я дернул веревку. Вдруг, прежде, чем я успел выпустить ее из рук, меня потянуло вверх. Мешок поднялся, с шумом раскрылся в огромный парашют и метнулся за борт воздушной площадки. Я похолодел от ужаса. К счастью, я заметил рядом нечто в роде трапеции. Я 'уселся на нее и полетел в бездну. ГЛАВА ТРЕТЬЯ САМАЯ КОРОТКАЯ НОЧЬ , З ТО была самая короткая ночь в моей жизни, — ■ так быстро пролетела она, наполненная самыми необычайными впечатлениями. Неожиданно сорвавшись на парашюте с площадки: воздушной обсерватории, я скоро привык к своему поло-, жению летчика по-невбле и с интересом смотрел вниз. По мере того, как я опускался, быстро теплело. Легкий ветер относил меня в сторону, — по направле-нию к Кремлю. Недалеко от него я увидал рощу кипа-рисов, среди' которой стоял прекрасный мраморный фонтан, освещенный взошедшей луной. Эти кипа-рисы, росшие на открытом воздухе, рядом с Кремлев-скими стенами, поразили меня. Но я тотчас забыл о них, привлеченный новым зрелищем. Парашют перенес меня через кремлевскую стену, со стороны Боровицких ворот, и я опустился... на площади, покрытой снегом. Не веря своим глазам, я взял снег рукою. Это был настоящий холодный снег, но он не таял ни от окружавшего теплого воздуха, ни даже от моей горячей руки. Что за невероятные вещи творятся здесь?! Я посмотрел вокруг. Стояла необычайная тишина. Луна золотила купола церквей и зажигала синие искры бриллиантов на запорошенных снегом крышах древних теремов. В одном из них, в маленьком окошке, со слю¬дой вместо стекол, светился желтоватый огонек. Но на улицах никого не было видно. У Красного Крыльца стояли два бородатых стремянных • в теплых кафтанах, отороченных мехом, и в меховых остроконечных шап-ках. Опираясь о бердыши *, они дремали. Стараясь не разбудить их, чтобы вторично не подвергнуться аресту, я осторожно обошел их по скрипевшему снегу и побрел к центру Кремля, пытаясь разрешить загадку: в каком же веке я живу? Мои размышления были неожиданно 1 Стрельцы (стремянные), составляишне стражу царя. — Бердыши топорики на длинных, ровных топорищах (древках). прерваны Элем, который буквально свалился с неба,— так быстро он опустился на своих крылышках. — Вы наделали мне очень много хлопот, — сказал он, с укоризной глядя на меня. — Вы хотели бежать? Я смутился и стал уверять, что все вышло случайно, из-за моего неосторожного любопытства. Вслед за Элем спустилась на двухместной авиэтке Эа. — Ну, хорошо, — поспешно ответил Эль. — Садитесь скорее, летим. По крайней мере, вы побывали в нашем музее. — Так это был музей! Я не успел притти в себя, как уже вновь был вод-ворен в небольшую круглую комнату моей воздушной тюрьмы. Эль, Эа и я уселись в плетеные кресла у круглого стола, Эль .хмурился и как-будто ожидал чего-то. По-слышался очень мелодичный музыкальный аккорд, как- будто искусные, легкие пальцы пробежали по струнам арфы. Аккорд, прозвучал и замер. — Десять часов. Полночь. Это пробили радио часы, — сказал Эль, обращаясь ко мне. Приложив рук> ко рту, он задал кому-то вопрос на своем лаконическом языке. Потом кивнул головою—очевидно на полученный ответ. „Как же он слышит?* -г подумал я, глядя на Эля. Я заметил в его ухе, несколько ниже слухового отверстия, небольшой черный предмет, величиной с го¬рошину. Это и был, очевидно, слуховой аппарат. Необычайное молчание и озабоченность моих спут¬ников привели меня в нервное состояние. Я вынул ко¬робку папирос и закурил. Эль покосился на дым и отвернулся. Эа сидела ближе ко мне. Вдруг она сильно закашляла, побледнела и откинулась на спинку кресла. Потом быстро встала н, шатаясь, вышла из комнаты. — Перестаньте курить, — сказал Эль и, подойдя, к стене, повернул какой-то рычажок. Воздух момен-тально освежился. Я погасил папироску и бережно уло¬жил ее в коробку. Дверь открылась, и в нее вошла девушка, Ли, ассистент астронома Туна. Она подала Элю портрет и, что-то сказав, вышла. Эль кивнул головой и начал гля¬деть попеременно на принесенный портрет и на меня. „Сличает! подумал я. — Из уголовного розыска, вероятно, прислали. Недостает, чтобы я, оказался по-хожим на какого-нибудь преступника!4 Но слова Эля успокоили меня. — Да ничего похожего, — сказал он, передавая мне карточку. — Только-что получена по радио из Америки. Меня поразила художественность выполнения. Луч¬ший фотограф Москвы позавидовал бы такой работе. Но сам портрет заставил меня улыбнуться. На нем был изображен человек, костюм которого напоминал вязаную детскую „комбинацию* из шерсти. Сходство дополнял вязаный из такой же материи колпачок. Шея неизвестного была завернута шарфом до самого под¬бородка. Довольно большая голова без бороды и усов и даже бровей напоминала ребенка со старческим вы¬ражением лица. Только в несколько прищуренных гла¬зах светился недетский ум и хищность зверька. _ — Что все это значит?*—спросил я Эля, окончив осмотр портрета. — Так выглядят американцы, — сказал Эль и взял портрет.—А дело вот в чем..Мы получили сведения, что к нам послан шпион. В этот самый момент появи-лись вы...: ' — И вы решили?.. Эль пожал плечами. — Вполне понятная предосторожность. Наступают тревожные времена. Вероятно, вновь придется создать Военно-Революционный Совет. — Вам знакомо это слово? — Разумеется. А у вас нет его? — Уже много лет в нем не было надобности. — А теперь? — Теперь он вновь стал нужен. Повидимому, вы действительно человек из далекого прошлого. Мы, ученые, со временем разъясним эту загадку. А пока я могу дать вам некоторые пояснения. — Признаюсь, я многого не понимаю и очень хочу услышать ваши пояснения, но нельзя ли отложить их до завтра? Я смертельно устал и... сон одолевает меня... Я зевнул во весь рот. Эль с любопытством посмотрел на меня. — Неужели у вас всегда так страшно раскрывали рот, когда хотелось спать? Это называлось, кажется, зе... зе... — Зевать. — Да, да, зевать, Я читал об этом. Эль вынул из кармана изящную коробочку из лило-вого металла, раскрыл ее и протянул мне. Проглотите одну из этих пилюль, и ваш сон и уста- юсть исчезнут. Заметив мое колебание, он поспешно сказал: — Не бойтесь, это не наркотик, который искус-ственно поднимает нервы, в роде ваших ужасных па-пирос. Это —пилюли, нейтрализующие продукты уста-лости. Они безвредны и производят то же действие, что и нормальный сон. Я проглотил ' пилюлю и вдруг почувствовал себя свежим, как после хорошего, крепкого сна. — Ну, вот видите. Зачем терять непроизводительно треть жизни на сон, если это время можно провести более продуктивно! Теперь вы расположены слушать меня? — Горю нетерпением... — Так слушайте же. И, усевшись удобнее в кресло, Эль начал свой рас¬сказ: — Много лет тому назад революционные потрясе-ния прокатились по всей Европе и Азии. Я не буду перечислять вам этап этой ужасной, но вместе с.тем и великой эпохи. Американские капиталисты послали свой флот в помощь европейским „братьям" по классу, но флот был разбит красными английскими, немецкими, французскими и русскими моряками. Тогда испуганные американцы поспешили убраться, предоставив события в Европе, собственному течению и не теряя надежды нажиться!, на гибели экономической мощи своих за¬атлантических соседей. Однако эти надежды не оправ¬дались. Революция победила. В самой Америке нача¬лись рабочие волнения. Американские рабочие просили помощи. И мы, конечно, не отказали им в этой помоши.;. г*'г Эль печально-опустил голову и замолчал. Я с не-терпением ожидал продолжения рассказа. — Но наша помощь не принесла пользы. Амери-канская техника в это время вполне овладела новым, ужаснейшим орудием истребления — лучами смерти. — Отправленный нами соединенный флот так и не увидел вра^а: он был испепелен в открытом море не-видимым противником. Никто не вернулся из этой экспедиции, кроме одной подводной лодки, которая случайно избегла действия лучей, может быть, потому, .V Я7: что плыла слишком, глубоко. Матросы этой^ лодки рас¬сказывали ужарные подробности. Из своих окоп, ко¬торыми снабжены наши „подлодки*, осветив прожекто¬ром мрак глубин океана, моряки видели падающий дождь из обломков кораблей, целые тучи рыб без го¬ловы или с наполовину сожженным туловищем, слу¬чайно уцелевшие части человеческого тела. Все обита¬тели моря, попадавшие в смертоносную зону, испепе¬лялись. Вода в океане бурлила и, вероятно,на поверх¬ности вся превращалась в пар. Даже на той глубине, на которой находилась подводная лодка, вода нагре-лась так, что моряки едва не погибли. Но действие дьявольских лучей, очевидно, не только тепловое. Они разрушают ткани живого организма ультра-короткими электроколебаниями. — Это имеет связь с радио-волнами? — Увы, это все то же радио, но примененное для целей разрушения. — И чем же все это кончилось? * — Это было только начало. Мы попытались приме¬нить воздушный флот. В то время и у нас техника уже была высоко развита. У нас имелись воздушные суда, действовавшие по принципу полета ракет. Эти суда могли подниматься выше слоя воздушной атмо¬сферы, то есть свыше двух тысяч метров. Мы надея¬лись напасть на врага врасплох „с неба*,, Но враг был хорошо подготовлен. Очевидно, по всем границам Аме¬рики от земли вверх были направлены те же невиди¬мые, но смертоносные лучи. Едва наши воздушные суда, сделанные из особого металла, вошли в эту за¬весу, как были превращены даже не в пепел-, а в пар... А десять часов спустя страшное бедствие пронес¬лось по всем странам Европы и Азии. Через сороковой меридиан северной широты —по Испании, Италии, Балканам, Малой Азии, Туркестану,'Китаю и острову: Ниппон в Японии, без единого звука пронесся смерто¬носный луч, испепеляющий на своем пути в полосе ста километров шириной все: дома, людей, животных, нивы, хлопковые поля, леса... — Да вот, посмотрите, —сказал Эль* Он подошел к распределительной доске и нажал несколько, кнопок с цифрами, потом повернул рычаг. Свет .погас, и экран ожил. Я ожидал видеть кино-фильму, но то, что я уви¬дел, превзошло все мои ожидания. Это были не «дви¬жущиеся картинки",— это была сама жизнь. Иллюзия была полная. Вот улица какого-то города... — Испания, — тихо сказал Эль. ...Все дома, вдоль улицы, наискось, были как-будто срезаны каким-то невидимым ножом, открывая внутрен- ^ ние комнаты. Там, где прошел ужасный луч, остались ^лишь груды развалин, кучи пепла и мусора. Кое-где валялись части человеческих тел. Все, попавшие в дей- I ствие луча испепелялись. Местами догорали пожары. , Я слышал треск пламени, грохот падения стен. Уце¬левшие, обезумевшие люди ходили среди этих разва-- лин, тщетно пытаясь разыскать своих родных. Они ры¬дали, кричали, посылали кому-то проклятия... Вот пробежала, с растрепанными волосами и безумными глазами женщина. — Аугусто, Аугусто! — кричала она. И вдруг, повер¬нувшись прямо ко мне лицом, истерически захохотала... Я слышал ее смех, слышал вопли людей. Зрелище было потрясающее. Невольно я отвернулся. — Снято несколько часов спустя после катастрофы, — взволнованно проговорил Эль. Он повернул рычаги, и на экране появилась новая картина. •' — Все, что осталось от итальянского городка Мара- тео у залива Поликастра, — сказал Эль. ^ Несколько пальм у груды развалин, двое чернома¬зых, кудрявых детей и старуха в лохмотьях. У одного ребенка были отожженьь.ноги по колена. Он лежал без сознания. Мальчик постарше смотрел на него с молча¬ливым ужасом, а старуха, склонившись над ребенком, раскачивала седой, взлохмаченной головой и выла про¬тяжно, надрывно, как воют собаки... Рядом с оскален¬ными зубами и большими остеклевшими глазами ле¬жала ослиная голова —одна голова... Листья пальм шумели,' шуршали гальки под набегающими волнами, как унылый аккомпанимент к однообразному, хватаю¬щему за душу вою старухи... Это было слишком.... — Я не могу больше, —тихо сказал я, — довольно! Эль вздохнул, повернул рычаг. Экран погас, и в ком¬нате загорелся свет. ■ Подавленные виденными картинами, мы сидели молча. — Я видал не раз эти картины,—сказал наконец Эль, — но и до сих пор я не могу их смотреть без глу¬бокого волнения... — Да, это ужасно, — ответил я. — Когда наша молодежь видит эти картины, она зажигается такой ненавистью и» такой жаждой борьбы, что ее трудно удержать от опрометчивых поступков и бесцельных жертв. Мы не часто показываем эти кар¬тины. — Скажите мне, это кино? —спросил я, когда вол¬нение немного улеглось. — Комбинация звучащего кино и передачи движу¬щихся изображений и звуков по радио. У нас есть ^«тральный киноархив, действующий, автоматически» Я ставлю на этой доске номер, нужная мне кино¬фильма автоматически подается в кино-аппарат, он на¬чинает работать на экране, установленном в киноархиве. При помощи радио изображение и звуки передаются в любое место. — Поразительно! И что же было дальше? — Что могло быть после всего, что вы сами видели? Дальнейшее упорство с нашей стороны могло погубить всю Европу и Азию. Мы вынуждены были прекратить борьбу, пока не создадим равного оружия.. И наши инженеры не мало поработали над изобретением такого оружия. В этом отношении мы многим обязаны Ли. Это гениальный юноша. — Ли? Ассистент астронома Туна? В голубой тунике? Разве он... не девушка? Эль улыбнулся. , • Нет. Это юноша, вернее, молодой человек. Мы не скоро старимся. Сколько, вы думаете, может быть лет мне?, — Тридцать пять, самое большее сорок, — сказали. —■ Восемьдесят шесть,—улыбаясь ответил Эль,— Ли —тридцать два, а Эа—-двадцать пять. Я был поражен. — И что же изобрел Ли? — Он изобрел средство заграждения от дьяволь¬ских лучей. Они больше не страшны нам. Он нашел секрет и производства самих дьявольских лучей. Мы сравнялись силами. — И теперь можете начать борьбу? — Не совсем. Их лучи не пробивают нашей неви¬димой брони, а наши — их. Мы стали взаимно неуяз¬вимы друг для друга, но и только. И все же борьба; продолжается- Не'так. давно каким-то чудом пробрался к нам нз Америки еще. один беглец—негр. Он рабо¬тал на береговых, заграждениях, на восточном берегу Северной Америки. Произошла порча аппарата, излу¬чающего заградительные лучи. Воспользовавшись этим» негр бросился в океан, долго плыл, пока его не по¬добрала Какая-то рыбацкая лодка, и наконец достиг наших берегов- Он сказал, что, несмотря на все жесто¬кости, на неслыханное подавление рабочих, в Америке идет подпольная революционная работа. Революционеры проникли даже а береговую охрану. Нам удалось завя ; зать с ними сношения. Мы узнали, что Америка, ои,> саясь нашей помощи их революционерам, замыщля.ет истребить нас. Убедившись, что.их лучи безвредны для нас, американские капиталисты решили отправить к нам шпионов, перебросив их неизвестным нам способом через наши воздушные заграждения, узнать наши воен¬ные, силы и средства, а затем переправить сюда тем же путем своих агентов с истребительными лучами, чтобы уничтожить на месте „очаг революции*. — Европа и Азия — хороший „очаг*! — Да, уничтожить большую половину мира. Перед этим они не остановятся! Но мы тоже не сидим сложа руки. Ли близок к разрешению задачи — найти орудие, пробивающее все заградительные средства американцев. — Но ведь Ли астроном? — Астроном, инженер, художник, шахматист. — все что хотите. И во всех областях он — первоклассная ве¬личина. Дни он отдает своим инженерным занятиям, а ночами работает с Туном. — И не устает? • ; — Ли—по крайней мере» наша молодежь-—не знает! усталости. Ведь вам не хочется спать? • — Я чувствую себя прекрасно. *• ~ Ну, вот видите. Так вот, мы получили сведение,; Что один из шпионов послан к нам. В это самое время появились вы. Теперь вы поймете нашу предосторож- ность в отношении вас? — Разве я похож на американского шпиона?—полу¬возмущенно, полунедоумевающе спросил я. Эль пожал плечами. — Изобретательность врага беспредельна. Плохой тот шпион, при взгляде на которого каждый ребенок скажет: „это шпион*. Вы не обижайтесь. Я верю вам. Но все же некоторое время мы еще должны будем Сняться вашей личностью. Положение слишком серьезно. Не беспокойтесь, вы будете пользоваться свободой. — Оставаясь в то же время под надзором? — Просто при вас будет чичероне*, иначе вам не¬кого будет забрасывать вопросами. Иногда и я буду сопровождать вас, если вы ничего не имеете против. Кстати, сегодня я смогу побывать с вами в „стране воспоминаний*. — Охотно, — ответил я, уже не решаясь надоедать ему новым вопросом: что это за „страна воспоми¬наний*. — Вы должны изучить наш язык, вы видите, на-сколько я доверяю вам. Изучайте же скорее. — С большим удовольствием, хотя, признаюсь, я не имею особых лингвистических способностей. — У вас это не займет много времени. Вот, смо-трите,—Эль опять включил экран. На нем начали появляться изображения предметов и одновременно* звучало их название, а над изображением появлялась 1 Чичероне — проводник. *» а Надпись. На экране в продолжение минуты ЬрокелУс* нуло по крайней мере полсотни предметов — слов. —• А ну-ка повторите их. К моему изумлению, я повторил их без всякого труда. — Поверьте, что вы больше не забудете их. К утру вы прекрасно овладеете языком. — Я не узнаю своей памяти! — воскликнул я. — У нас есть маленький секрет, который помогает памяти. Вы не просто видите предметы и их словес-ное изображение и слышите произношение. Все эти зрительные и слуховые явления сопровождаются излу¬чением особых радио-волн. Опять радио! — Не даром же наш город называется „Радиопо-лис". Вы еще не раз услышите о радио. Так вот, эти радио-волны усиливают мозговое восприятие, глубоко запечатлевают в .мозгу зрительные и слуховые впечат¬ления— словом, ускоряют процесс запоминания. Только таким путем наше подрастающее поколение и имеет возможность вбирать в себя огромное количество со¬временных знаний и быть глубоко просвещенным в са¬мых различных областях. — Но отвлеченные понятия?.. — Вы их увидите образно и усвоите так же'легко, как самые простые вещи. Дверь открылась, и в комнату вошли Ли и Эа, Я с новым любопытством посмотрел на Ли. Инженер, астроном! Прямо невероятно. У нас в Москве так выглядят девушки из балетной студии. На этот раз лицо астронома было озабочено. Ли тихо шепнул Элю несколько слов. Обратившись ко мне, Эль сказал: — бажяые новости: мы, кажется, напали на след нашего американца, Мы должны оставить вас. Займи* тесь пока изучением языка. Через два—три часа я зайду за вами, И эти удивительные люди быстро удалились. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ В СТРАНЕ ВОСПОМИНАНИЙ ' . Б ЫЛО раннее утро, когда я вышел на площадку обсерватории. Наше воздушное жилище сияло в лучах восходящего солнца, как болид, а внизу Радио¬полис еще тонул в синеватой предутренней мгле. — Доброе утро! Как вы себя чувствуете?—услы-шал я около себя голос Эа. Она говорила на своем языке, но теперь я овладел им в совершенстве. Это не был эсперанто, как думал я вначале, хотя эсперанто и был положен в основу нового международного языка, еще более простого и звучного, — Благодарю вас, прекрасно, — ответил я де-вушке,— Эль обещал сопровождать меня сегодня. — Вот он летит, ~ ответила она, глядя в раскрыв-шуюся под нами бездну. Я еще ничего не видел. — Скажите, как держится в воздухе это воздушное сооружение?—спросил я. — Пропеллеры, помещенные под площадкой, дер¬жат его, а жироскопы придают полную горизонтальную устойчивость. Вполне капитальное сооружение. На всякий случай мы все же держим здесь несколько парашютов; — На одном из которых я и совершил свое неволь¬ное путешествие? — И очень счастливо для первого раза, — улыбаясь, ответила Эа. — Но ведь, чтобы приводить в движение пропел-леры, нужны сильные моторы и для них целые склады горючего?.. — У нас энергия для всех двигателей передается по радио, — ответила Эа. — Опять радио! Внизу послышался легкий шум и голос Эля: Доброе утро! Надевайте скорее крылья, летим в страну воспоминаний. Я надел принесенные мне Эа крылья. Эль осмотрел широкие ремни, крестообразно стянутые на моей груди, и сделал указания, как управлять этим необычно про¬стым по конструкции летательным аппаратом. — Попробуйте подняться и опуститься на пло-щадке, — сказал он. Не без волнения повернул я рычажок у моего бедра. Суставчатые крылышки, как у летучей мыши, затрепе¬тали у меня за спиной, и я почувствовал, что почва уходит из-под ног. Инстинктивно я расставил руки и ноги, как бы готовясь упасть на четвереньки. Вид мой, вероятно, был очень смешон, я слышал заглушен¬ный смех Эа, — Держитесь прямей! —командовал Эль.— Правый рычаг. Поворот. Больше. Так. Отдача. Левый рычаг назад. Я плавно опустился. — Хорошо. Можем лететь. Я и Эль подошли к краю площадки, вспрыгнули на ограду и... бросились вниз. Это было мое третье воз-душное путешествие в Радиополисе, которое оставило во мне самое сильное впечатление. Мне приходилось когда-то летать на аэропланах. Но разве можно срав^ нить ту громоздкую, грохочущую машину моего вре¬мени с этими крыльями, которых почти не ощущаешь! Впервые я почувствовал себя летающим чело¬веком, легким и свободным, как птица. Несколько секунд полета — и мы оставили освещен¬ное солнцем пространство, погрузившись в синие су¬мерки. Эль летел рядом, несколько впереди, направляя свой полет к Кремлю. Скоро лод нами показался уже знакомый мне фон¬тан в кипарисовой роще. Наши крылья так незначительно шумели, что мы могли свободно разговаривать. — Эти' кипарисы,—я указал на рощу,—выставлены на лето из оранжереи? — Нет, они свободно растут здесь. Мы изменили климат. Чему же вы удивляетесь? Мы могли Достигнуть этого разными способами, но для этого оказалось до¬статочно и одной лучистой энергии солнца. Вы знаете, что на пространстве в один квадратный километр эта энергия, использованная только на десять процентов, сможет произвести работу, равную семидесяти пяти тысячам миллионов лошадиных сил. Мы же получаем в одном Туркестане тысячи миллионов лошадиных сил этой энергии: вполне достаточное количество, чтобы не только „согреваться", но и приводить в действие все наши машины. Башни Кремля промелькнули под нами. Мы опусти¬лись на тихую снежную площадь и сложили крылья. Здесь было раннее зимнее утро. Мы реставрировали прошлое век за веком. Вся старая Москва—ваша Москва—превращена в музей,— сказал Эль. — Перелетая из квартала в квартал, вы будете как бы перелетать из века в век. Перед вами пройдет все характерное для данного времени, от архитектуры до мелочей быта. Эль был прав, мы действительно перелетали из „века в век“. — Зайдем в один из комиссариатов. Не все же вам спрашивать у меня, я тоже хочу кое о чем спросить у вас, как у современника этой эпохи, пополнить свои исторические знания,—сказал он, улыбаясь. — Вы где служили? Я ответил... Мы вошли в знакомое здание. Меня невольно охва¬тило волнение. Все осталось попрежнему. Не чудо ли? Даже мой письменный стол, и на нем папки дел,— все, как я оставил их вчера, если только это было вчера. — Не будете ли вы любезны объяснить мне, чем вы занимались, в чем заключалась ваша работа? Я был польщен. Наконец-то и я смогу дать объяс-нение этому человеку неограниченных знаний. Я охотно раскрыл свои папки и начал объяснять, в чем заклю¬чалась моя работа. Эль слушал внимательно. Иногда мне казалось, что он хочет поправить меня, но, оче¬видно, я ошибался: он только не совсем понимал меня и просил пояснений. — Достаточно, — наконец сказал он. — Я оконча-тельно убедился, что вы, как это ни странно, чело¬век из прошлого. Никто лучше меня не знает прошлой истории. А вы проявили, — в своей области, конечно, -- такие знания, что всякая мысль о мистификации исклю¬чается. Я не сразу понял его, — Мысль о «нотификации?.. — И вдруг, поняв, я невольно покраснел от досады. — Значит, все это было только испытание? Эль дружески взял меня за руку. * — Уверяю вас, последнее, — ответил он.—А теперь, чтобы сгладить неприятное впечатление, которое, я вижу, оставила моя хитрость поневоле, осмотрим бегло другие отделы нашего музея. Для нас они также только страна воспоминаний, а для вас — это страна неро¬жденного будущего. И вдруг, без видимой связи, он сказал; — Да, да. Я очень рад. Только машина? Интересно посмотреть,— Вслед затем, обращаясь ко мне, он сказал: — Ли сообщает, что он нашел разбитую летатель-ную машину, зарытую в песке недалеко от Красного моря. — Но ведь оно находится за тысячи верст! — Для нас почти не существует расстояния,—отве¬тил Эль. Вынув из кармана прибор, напоминавший цей- совский бинокль, он покрутил окуляры, глядя на деле¬ние с цифрами, и посмотрел, потом передал его мне. Я увидел песчаный берег моря. Из груды песка виднелись части какого-то сломанного аппарата. Рядом стоял Ли и смотрел в такой же бинокль по направле¬нию ко мне. Очевидно, увидав меня, Ли улыбнулся и приветливо махнул рукой. Я ответил ему. -~ Я уже не удивляюсь дальности расстояния ваших биноклей. Но как они могут видеть сквозь стены и только то, что нужно? — Вы видите то, что нужно, при помощи точной наводки. А видеть сквозь преграду? Разве это уж так удивительно для вас, знакомых с лучами Рентгена? —•Но они не совсем то, — Новое всегда не совсем то,' что старое, тем оно и отличается от старого, — с улыбхой ответил Эль. — Летим! — И мы полетели осматривать новую для меня Москву. — Поднимемся выше. Вот этот участок—Москва второй половины двадцатого века. На ряду с амери-канскими многоэтажными небоскребами вы видите и те дома, которые стояли в ваше время. Здесь уже имеется целая сеть подземных железных дорог и начата по¬стройка воздушной. Москва к этому времени давно вышла из старых границ и широко разлилась во все стороны. В начале двадцать первого века мы строили небоскребы, но уже отделенные друг от друга большими незастроенными участками. Смотрите. / Странный вид представляла эта новая Москва. На ^огромном пространстве возвышались симметрично рас¬положенные, словно верстовые столбы, небоскребы в не¬сколько десятков этажей с плоскими крышами. — Для посадки воздушных судов, — пояснил Эль. — Нельзя сказать, чтобы этот город выглядел рчень красивым, — невольно сказал я, глядя на унылую пло¬щадь, утыканную домами-столбами. — Зато он более гигиеничен, чем ваши скученные старые города. Когда мы начинали строить Москву небоскребов, у нас было много споров о том, строить ли эти .особняки* или приступить к постройкаV .городов-домов*, где многомиллионное население могло бы буквально жить под одной крышей. Спор начали наши врачи-гигиенисты, которые предостерегали от увлечения .урбанизмом*, предрекая физическое выро¬ждение населения в слишком искусственных условиях жизни этих городов — домов. Но мы еще не были настолько богаты/ чтобы покончить с городами. Эти особняки-небоскребы были компромиссом. — Покончить с городами? — Да, и мы покончили с ними. Ведь в конце кон-цов скученность населения вызывается не только не-достатком земельной площади, как было в Нью-Йорке двадцатого века, но и относительной дешевизной, .жилищной концентрации", а также несовершенствами способов сообщения. — Радиополис — только старое название, оставшееся за районом. У нас нет больше городов. Если вы про¬летите от .Москвы" к .Ленинграду", вы найдете сплош-. ные сады, поля и раскиданные среди них белые домики, но городов ни там, ни в другом месте не найдете. — Но ведь вы непроизводительно заняли огромную земельную площадь, которая могла бы пойти под посевы! — Вы не представляете себе успехов нашей агри-культуры. На квадратном метре мы добываем продук-тов питания больше, чем вы добывали на своей де... десятине. Кстати, откуда произошло это слово? Корень, повидимому, .десять"? — Не знаю, — смущенно ответил я. Эль улыбнулся. — Кроме того, мы изготовляем пищу химическим путем. У нас и сейчас парков и цветников больше, чем полей. Да, многое изменилось за эти годы. Мы не имеем городов, мы не имеем правительства, мы не имеем канцелярий. Необходимая в свое время кате-гория „совработников* давно вымерла, как вымерли лошади. Несколько лошадей, между прочим, вы еще- можете увидеть в нашем зоопарке, а совработникм остались только в виде музейных манекенов. . Он», впрочем, очень похожи на оригинал. Для меня это была поистине ,^амая большая сен-сация за все время моего пребывания в Радиополисе. Нет канцелярий, нет совработников! Это уж слишком. Не шутит ли Эль? Как же можно обойтись без совра¬ботников? — Но не сами же собой пишутся бумаги? — с на-смешкой, не лишенной горечи, сказал я. — Друг мой, у нас совсем не „пишутся" бумаги. Я вижу, вы не можете сразу освоиться со всеми этими переменами. Мы плавно опустились на зеленую лужайку. Среди этой лужайки, на песчаном круге, стоял сигарообраз¬ный серый предмет, напоминающий „цеппелин", но значительно меньших размеров. Около „цеппелина" стояла Эа. Она еще издали мах¬нула рукой Элю и крикнула: ** — Скорее, надо спешить. Я и Эль, не снимая крыльев, вошли в „цеппелин". Эа последовала за нами и плотно захлопнула толстую дверь. Вспыхнул яркий свет, осветив мягкие кресла, стол, экран в углу. — Это наша „Пушка", самый скорострельный летательный аппарат. Эа прошла вперед, за лакированную перегородку. Оттуда .послышалось гуденье, и я почувствовал, как поднялась передняя часть нашего воздушного судна. — Летим, — сказал Эль. — Почему здесь нет окон? — Они не нужны: скорость и высота полета так велики, что вы все равно ничего не увидите. Куда еще лечу я? Что ждет меня впереди?., НА БЕРЕГУ КРАСНОГО МОРЯ М Ы мчались на нашем воздушном снаряде, который был Одновременно и пушкой и ядром. За пере- городкой что-то тихо жужжало. — Скажите, Эль, почему вы, Эа и Ли, занимаетесь розысками? Наводили „следствие" обо мне, теперь гоняетесь по свету за этим американским шпионом. Или вы совмещаете... — Должность ученого с почетным званием сыщика?— спросил Эль. И, вздохнув, продолжал: — Я вижу, что вам трудно привыкнуть к нашему общественному устройству. Я же говорил вам, что у нас нет милиции в обычном для вас смысле слова. Но, если хотите, у нас каждый гражданин—милиционер или следователь, если этого потребуют обстоятельства. Каждый, наш гражданин, без инструкций и кодексов, знает, как охранить интересы общества. И если случай именно его привел столкнуться с тем или иным фактом, угрожающим нашему порядку и спокойствию, этот гражданин и доводит дело до конца, — Но у него есть и другие обязанности? — Что же из этого? У следователя тоже не одно дело бывает на руках. Обязательный общественный труд занимает у нас около трех часов. Есть время заняться—хотя бы и поисками американского шпиона. — Вы сказали, что обязательный труд у вас занимает около трех часов. Почему вы не указали точной нормы? — По кодексу о труде? — с улыбкой спросил Эль.— ^ нас нет тс»чн<)й нормы, нет И самого кодекса. Если 4а дело этого требует, работаем и больше трех часов. Но это бывает только в исключительных случаях:' какие-нибудь случайные аварии, стихийные бедствия. Обычный же наш труд „у станка" не превышает трех часов. — А остальное время? -- Каждый занимается тем, чем он желает. Главное и почти исключительное наше занятие — мы учимся, учимся и учимся. Непрерывно пополняем свои знания, изобретаем. — Ну, а если кто не хочет работать даже три часа в сутки? Какие принудительные меры вы принимаете против лентяев? Эль посмотрел на меня с крайним изумлением. — Простите, но на этот р^з я отказываюсь пони¬ мать вас, — сказал он. — Разве нужно заставлять рыбу; плавать, а птицу летать? Ведь это их жизненная функ¬ция. Такой же жизненной функцией, непреодолимой: потребностью является для нас труд. ” — Но труд может быть неприятен, например, тя-* желый физический труд. |Г.-; -- Физический труд выполняют наши рабы. Я даже привскочил на кресле. ^ — Рабы? У вас есть рабство? . *■ — Ну, да, что же вас так удивляет? Порабощенные силы природы, машины —- вот наши рабы. А все мы», «свободные граждане", работаем не только из сознания общественной, пользы,— это азбука, о которой мы уже забыли, — но и потому, что труд давно сделался для нас второй Натурой. : — Что это? Свет погас?! — Не беспокойтесь, я хочу посмотреть на карту,-и сказал Эль. и Перед ним вспёхйул бледным светом квадрат, на котором обрисовались очертания какого-то моря. — Эта карта движется? — Да, она движется, потому что мы летим. Наша карта — сама земля. Вот очертания... как это вы назы-вали?.. Азовского моря, вот Черное. Мы пролетаем его. — Уже! Так скоро... — Турция. Скоро мы увидим Красное море. — Но как же можете вы обходиться совсем без карты? — Эа направляет наш воздушный корабль по радио¬компасу. Ли посылает радиоволну, а мы летим в этом направлении, как бабочки на огонек. Ошибки быть не может. Впрочем, мы можем, если нужно, справиться по карте и магнитному компасу... И, нагнувшись над картой, Эль сказал: — Двадцатый градус северной широты и сороко-вой — восточной долготы. Мы в окрестностях Мекки, Скоро будем на месте. Еще несколько минут полета, и мы плавно опусти-лись. : Вышла Эа, открыла дверь нашего снаряда, и мы “вышли. Ли приветствовал нас. — Вот, полюбуйтесь, — сказал он, указывая на обломки. На самом берегу моря в буром песке лежали эти обломки воздушного корабля, обугленные и настолько искалеченные, что нельзя было определить его кон¬струкцию. Нос корабля, вероятно, не меньше чем на три метра зарылся в песок, образовав в нем широкую воронку. — Сами посудите: можно Ли было спастись при такой катастрофе? Американский шпион погиб, на этот раз мы можем быть спокойны и не продолжать наших поисков, — сказал Ли. — Да, конечно, — ответил Эль и, взобравшись на воронку, начал обходить ее, внимательно осматривая. Потом он вдруг сел на песок, вздохнул и поправил на голове белый шлем. — Ли, вы делали себе глазную операцию? Ли почему-то смутился. Эль,укоризненно покачал головой. — Хорошие глаза, Ли, нужны не только, вам лично. Наш Союз трудящихся должен иметь зоркие глаза. Почему вы не сделали операции? Обратившись ко мне, Эль продолжал. — Мы, люди „будущего", стоим неизмеримо выше наших предков в умственном отношении. Но физическая природа наша, увы, кое-что'потерял# в новых условиях культуры. Мы все более теряем волоса Эа, "сними твой .головной убор... , ( Эа, улыбаясь, сняла колпачок и без смущения пока- ■! зала свою голову, на которой н<е было ни единого волоса. — Вот видите, —продолжал Эль. — Представление о красоте изменилось. Мы находим прекрасной безво- , лосую голову женщины и пришли бы в ужас от воло- ’ сатого чудовища, похожего своей гривой на животного. Вы уж не обижайтесь,—прищурился! он, глядя на меня. Вам тоже лучше снять волосы, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Мы займемся потом вашим туалетом. Так вот, волосы... Потом зубы. Вы уже знаете, что мы не едим твердой пищи. Нам не нужны зубы. Естественно, что они без работы становятся все более ! 1редп.тление о красоте изменилось. слабыми. Через несколько поколений люди станут Совершенно беззубыми, и нижняя челюсть превратится в маленький придаток. — И это тоже будет красиво? — Для своего времени, конечно. — Представляю, — сказал я, улыбаясь, — что какой- нибудь Пракситель, гениальный скульптор будущего, высечет из мрамора статую идеала женской красоты... — Она будет иметь огромную голову без волос, | маленький подбородок, рот без зубов, почти мужское {телосложение, очень тонкие ноги и руки, пальцы без ногтей. — Какое безобразие!—невольно воскликнул я. — Если бы горилла мог говорить, то при взгляде на статую Венеры Медицейской он, вероятно, также воскликнул бы: «какое безобразие!" и перевел бы влюбленный и восхищенный взгляд на свою четверо-рукую, мордастую, косматую спутницу жизни, — отве-тил Эль. — Все условно в этом мирр, мой друг. Изме- няются звезды на небе, изменяются земли, изменяется человек, изменяются и его понятия о прекрасном. Мы теряем то, что нам перестает быть нужным. Мы хуже слышим чем вы, а вы — гораздо хуже, чем наши предки каменного века и это понятно: нас уже не подстере¬гает хищник за каждым кустом. — К сожалению, в мире остались еще двуногие хищники,—задумчиво сказала Эа,—они страшнее четве* роногих. И, быть может, вот это... — Эа показала на обломки машины. ", ■ "V — Да, вот это, — перебил ее Эль. Я спросил у Ли, сделал ли он глазную операцию. Мы все близоруки. Дальнозоркость не нужна была человеку города. Его взгляд вечно упирается в стены. Мы живем свободнее. \ Наши горизонты шире. Мы стали существами летучими. Зоркое зрение нам опять сделалось нужным. А в при¬роде так: если орган нужен, если он начинает уси¬ленно работать, он и развивается усиленно. И я думаю, наши потомки, которые, быть может, в воздухе будут жить больше, чем на земле, вновь приобретут зоркость орла. Но мы унаследовали от вас, — людей с ограни¬ченным кругозором города, — близорукость. И боремся с ней. Ваши очки не удовлетворяют нас. С ними много хлопот, они могут разбиться. И мы просто оперируем глаза, вправляя себе новый хрусталик. Вот Ли почему- то не хочет делать операцию, хотя она безболезненна и занимает всего несколько минут. — Завтра же сделаю, хотя бы только для того, чтобы доставить вам удовольствие. — Благодарю вас, Ли, — ответил Эль. — Сделайте и для того, и для другого. Подойди сюда, Эа, что ты видишь? Р Девушка взошла на насыпь вокруг упавшего сна¬ряда и посмотрела вокруг. Она задумалась, очевидно, что-то ища, что привлекло внимание Элй. — Я вижу, что от центра воронки к краю и дальше идут углубления, которые... гм... пожалуй, можно при¬нять за следы. — Следы? — спросил Ли.— Неужели? — Ходил ли здесь кто-нибудь? — спросил Эль. — Нет, место совершенно пустынное. На насыпь никто не поднимался. — А вы? — Я всходил только вот с этой стороны. Эль прошел по песку. — Вот видите, — сказал он, — песок очень зыбкий, осыпается и не дает отчетливых следов. Если же , ‘Г.:' «12-4 *» Ч еще помешать песок вот так концом ноги, то получатся совершенно такие же впадины. — Что же вы предполагаете?—спросил смущенно Ли. — Я предполагаю, мой милый, но близорукий друг,— ответил Эль, —что наш американский шпион здрав* ствует. — Но не мог же он уцелеть в этой катастрофе! Или американские кости прочнее дюралюминия, а тело и в огне не горит?—уже несколько обидчиво сказал Ли: — А кто вам сказал, что здесь произошла ката¬строфа? — возразил Эль. — Все могло произойти очень просто. Мистер шпион благополучно опустился на своем аппарате, вылез, потом взорвал его. — Но как же он тогда вернется в Америку? — Он или они могли прилететь на двух воздушных судах и пожертвовать одним, чтобы „замести следы". — А другой корабль? — Другой может быть в другом месте. Однако продолжим наш осмотр. Мы пошли по следам, Внимательно осматривая их. Следы шли в сторону, по песчаной равнине, и в не-скольких метрах пропадали. На этом месте в песке было небольшое углубление, — Провалился сквозь землю?—улыбаясь спросил я. — Наоборот, поднялся от земли на крыльях. Поло-жение осложняется! Местные жители лучше нас знают окрестности. Надо предупредить их, — сказали Эль. — У меня в Мекке есть приятель шахматист, вызвать его? — предложил Ли. — Отлично, — ответил Эль. Сложенные крылья были у нас за спиной. Мы повернули рычаг у пояса, крылья затрепетали, и земля начала уходить из-под наших ног, ' •<! 4 —Я же, в своем тяжелом костюме от „Москвошвея", с очками на/;.;. " и крыльями за спиной, вероятно, имел очень комичный в1’ * — Здесь когда-то была бесплодная долина, — ука-зывал Эль вниз на расстилавшиеся сплошные сады, перерезанные прямыми серебряными линиями каналов. Среди садов виднелись белые крыши домов, стоявших далеко друг от друга. — Если вы ожидаете увидеть арабский город, с его базарами, лавками, кофейнями, верблюдами и грязью, вы будете разочарованы. Города давно нет, Я уже говорил вам, что у нас нет городов. —- А вот летит и Вади, мой друг, я вызвал его,— сказал Ли, указывая на приближающегося человека с крыльями. Скоро он был с нами. Мы с любопытством осмот¬рели друг друга. И, конечно, Вади был больше уди¬влен моей наружностью, чем я его. Он почти ничем не отличался от моих спутников, только одежДа его была из белой ткани, да лицо несколько более смуглым. Я же, в своем тяжелом костюме от „Москвошвея*, с очками нд*1Йбсу и крыльями за спиной, вероятно, имел очень^ “комичный вид. Мне было необычайно жарко, вбротник рубашки измялся, волосы растрепа¬лись. — Человек из прошлого, рекомендую,—сказал Эль. — Вы знаете о прибытии американских шпионов? — Ли говорил мне. — Они опустились недалеко отсюда и, повидимому, улетели. Их надо розыскать во что бы то ни стало. Вади кивнул головой. — Сообщите по радио по всей Аравии. Ищите везде. Мобилизуйте молодежь—у ребят острый глаз. , 5ыщите каждую складку гор, каждый куст. V '“'тди еще раз кивнул головой, глядя в небо. Вдруг — Смотрите, Эль, этот воздушный корабль мне не нравится. Все устремили взоры на небо. — Да, это не наша конструкция. Дайте сигнал тре-воги,— сказал Эль. Неизвестный воздушный корабль, вычертив в небе полукруг, скрылся за горизонтом. Вади что-то сказал в кулак, и через минуту поднявшиеся, как испуганная стая птиц, от земли аэропланы полетели вслед за уле¬тевшим воздушным кораблем. — Скорее, к нашей „Пушке*!—крикнул Эль. Обливаясь потом в жгучих лучах аравийского солнца, я полетел за .моими спутниками к берегу моря. ГЛАВА ШЕСТАЯ БЕЛЫЙ ДОМИК В ТОТ вечер американской воздушной лодке удалось ускользнуть от преследования, пользуясь быстро наступившей темнотой. — Ну, что ж, приходится отложить поиски. Наши товарищи-арабы будут следить за неприятелем. А мы летим на север, в Радиополис, — и, пэсмотрев на часы, Эль продолжал: — Я должен читать лекцию по радио. Однако вас надо устроить на постоянное жительство,— обратился он ко мне. — Летим ко мне, — предложил Ли. Я живу пять¬десят шесть — тринадцать — двадцать восемь на сорок пять — шесть — два. — Это что же, такое длинное название улицы? — Совсем нет, тай мы называем кратко градусы, минуты и секунды географической долготы и широты. Ведь у нас нет городов, поэтому нам приходится да¬вать такие адреса. • — Где же это будет? — Примерно й тех местах, где был ваш Нижний- Нош'ород, на Волге. Хорошее' место, — сказал Эль. Мы долетели на наших крыльях к общественным ангарам и взяли там небольшую воздушную лодку, на которой и поднялись в воздушную ВЫСЬ. Темное, Ложное ночное небо было исполосовано светящимися дорогами, отмечавшими путь воздушных сверхмагистралей. Огромные суда беспрерывно скользили по воздуш¬ным волнам этих светящихся рек. — Куда движутся эТи воздушные великаны и где конечные пункты их маршрутов? — Они движутся по кольцевым линиям, как не¬бесные тела, и нигде не останавливаются. Каждый из этих воздушных „дредноутов" имеет свою линию. Нам надо вот на ту,—указал Ли на вторую из пересекаю¬щихся линий. — Чем больше кольцо полета, .тем выше его воз-душная линия. Видите, как это удобно в воздухе: целая беседка из перекрещивающихся воздушных путей! Мы ловко причалили к несколько замедлившему движение кораблю. (Вместо двух тысяч километров, его скорость затормозилась до пятисот в час, пока мы до-гоняли его). Нашу лодку, вместе с нами, ввели внутрь сигаро-образного корабля. Будто акула воздушного океана проглотила малую рыбешку. Огромные суда беспрерывно скользили по воздушным волнам. По прибытии на место, нашу лодку сбросили вниз. На этой лодке мы добрались до аэродрома, оставили ее там, а сами на „собственных* крыльях за спиною полетели к дому Ли. Эль и Эа распрощались с нами и полетели в другую сторону. — Вам пришлось лететь с пересадками. Это не-удобство приходится терпеть только на больших рас¬стояниях. В Радиополис же я летаю на своем аэробиле. — Столкновений не бывает? — Исключена всякая возможность. При встрече наши воздушные суда автоматически отклоняются в сто¬рону под воздействием радиоволны. — Вот мы и дома,—сказал Ли, опускаясь на пло¬щадку у белого домика со сплошным окном-стеною на юг. Как только Ли ступил на площадку, над нею загоре¬лась матовая лампочка. В доме также появился свет. — Вас ждут? — Нет, свет зажигается автоматически, как только я опускаюсь на землю, Нам нужно умыться с дороги и переодеться. Я вас проведу сначала в ванную комнату. Обойдя дом, Ли открыл дверь. — Прошу вас. Я вошел в очень маленькую комнату-коробку, в ко¬торой было не больше четырех квадратных метров. Голые стены, никакой обстановки, только небольшой шкап в углу. „Нельзя сказать, чтоб эта передняя была уютна*,— подумал я. Ли очень плотно закрыл за собой дверь, подошел к шкафу и вынул оттуда две противогазовые маски. Подавая одну из них мне, он сказал: . Бб — Во избежание появления эпидемий, — хотя у нас о них не слышно, — каждый из нас, вернувшись из да¬лекого путешествия, считает своим долгом подвер¬гнуться дезинфекции. Увы, наш организм не приспо¬соблен к борьбе с болезнями в такой мере, как это было у наших предков, и поэтому мы все внимание сосредоточиваем на предупреждении болезней. Насморк укладывает нас в постель. Что же делать? Надо бе¬речься. Он надел маску на лицо, приглашая меня последо вать его примеру. Потом повернул маленький кран, вделанный в тот же шкап, где хранились маски, и ком¬ната вдруг наполнилась'белым, как молоко, газом. Че¬рез три минуты так же быстро воздух очистился. Ли зажег какую-то металлическую спичку. Она вспыхнула голубым огнем. Он кивнул головой и снял маску. — Осталось газа ровно столько, чтобы продезин- фецировать наши дыхательные пути. Теперь идем в ванну. Он открыл дверь, и я был поражен. Белая ванная комната, вся залитая каким-то особенно золотистым светом, была слишком огромной для частной квартиры. Посредине этой комнаты находился такой большой мраморный бассейн, что в нем можно было свободно плавать. По обеим сторонам бассейна шел двойной ряд белых колонн, а среди них стояли цветущие растения. В одной стороне комнаты находилась черная, эбонито¬вая площадка, с креслом, и над ним что-то в роде зон¬тика без материи. Возле кресла стоял шкап. — Садитесь, — сказал Ли. И, осмотрев меня, про¬должал.— Да, вам решительно надо побриться и рас¬статься с вашей шевелюрой. Гм, у нас нет парик¬махеров— ведь у нас волосы просто не растут—нет ножниц и бритв. Положим, бритву можно было бы достать из музея. Но ведь это целая операция. Можно порезаться. Кровь, заражение крови, брр... Лучше я вам вызову продукт для уничтожения волос. .Вызову продукт для уничтожения волос“, что за странное выражение", — подумал я. Ли подошел к распределительной доске, скрытой ; цветами, и, что-то сказав, нажал несколько кнопок* Нё прошло минуты, как в стене открылась незамеченная мною раньше дверца, и там стояло нечто в роде пуль-веризатора. — Откуда это? — спросцл я. — Прислали из склада по автоматической трубе. Взяв в руки пульверизатор и обернув меня просты-ней, он спросил: — Позволите? — Пожалуйста, — покорно ответил я и зажмурился,’ ожидая, ^то меня начнут вспрыскивать. Но Ли только овеял меня какою-то пряно пахнувшей струей воздуха. И этого было достаточно, чтобы мои волосы упали с головы, как подрезанные, а лицо имело гладко выбри¬тый вид. Ли остался доволен своей работой. — Отлично. С волосами вы разделались на всю жизнь и, право же, так выглядите гораздо лучше. Посмотрев на лежащие вокруг меня на полу волосы, , Ли вздрогнул всем телом и даже побледнел. — Волосы вообще ужасны, но мертвые волосы еще * ужасней. Простите мне, но я не могу заставить себя убрать их. Может быть, вызвать щипцы? Щетки? — Только щетку. — Здесь пол моется автоматически, — как бы оправ¬дывался Ли. — Но волосы, они... они могут засорить ; трубы. Их лучше сжечь. Знаете что, мы сожжем и ваш отвратительный костюм. — Что-о? Сжечь костюм! Нет, благодарю вас! — Но зачем он вам? Я вам вызову прекрасный ко¬стюм нашего покроя. Рядом со мной оказалась еще одна дверь. Ли открыл ее и сказал. — В этой небольшой комнате находится мусоросжи¬гательная печь. Я вас очень прошу бросить в' печь волосы, костюм и... — Знаете что, ведь мы его дезинфецировали, убили всех микробов двадцатого века, оставим же его, как музейный предмет, — Схитрил я, желая спасти свой костюм от огня этого домашнего крематория. — Ну, что же, я согласен. Дайте, я сниму с вас мерку. Ваш костюм будет цел, но вы все-таки оденете другой. Вот так. Вы значительно . выше меня. Какой цвет вы предпочитаете? „Хорош бы я был в голубеньком, чорт возьми",— подумал я. — Черный, серый, в крайнем случае оливковый. — Хорошо. Я вызову костюм. А пока вы раздевайтесь и поплавайте в бассейне. Белье бросьте в этот люк в полу. Ли вышел. Я разделся и начал спускаться по белым ступенькам к воде. Но едва пальцы моей ноги коснулись воды, я вскрикнул от неожиданности, почувствовав уколы тысячи иголок. — Простите, — услышал я голос Ли около себя, хотя его не было в комнате, — я забыл предупредить V вас — вода электризована. Мы не можем обойтись без этого: электричество — это массаж для наших нервов. Я сейчас уменьшу ток. Ли вошел, повернул рычаг, разделся и бросился в воду. Поплавав и поныряв,-мы вышли. Купанье в электри¬ческой воде чудодейственно освежило меня. — Теперь еще одна электризация,—сказал Ли. — Сядьте на этот стул. Я покорно уселся н'а стул, стоявший на черной эбо¬нитовой площадке. И вдруг, с концов прутьев „зонта* заструились потоки бледнолилового света. — Электрический душ. Хорошо? . — Д... да... о-очень хорошо, — сказал я, чувствуя себя, как преступник, приговоренный к смерти на „электрическом стуле*. Однако все обошлось благо¬получно. — Теперь вот сюда,—продолжал Ли распоряжаться мною, — пройдите к этому шкапу. Это, так сказать, автоматический доктор-контролер. Дайте вашу руку. Так. Это сюда., Ли приложил к моему пульсу и сердцу пластинки, прикрепленные к шнурам, и погасил свет. На экране появилась светящаяся кривая линия, она отмечала удары моего сердца. — Да, сердце у вас немного не в порядке, — сказал Ли.—Посмотрим желудок, легкие. — На экране появи¬лось изображение моих внутренних органов. — Легкие в порядке. Но желудок сильно сокра-щается. Очевидно, на одном химическом питании пи¬люлями вам трудно существовать, — организм еще не привык. Я закажу вам что-нибудь вроде каши и мусса. У нас также не все еще перешли на пилюли. Есть лю¬бители более „существенной* пищи, хотя все эти блюда очень легкие и полужидкие. Ли зажег огонь. во И вдруг заструились потоки бледно-лилового света... Я вздохнул, вспомнив о хорошем куске мяса. Но об этом не приходилось и мечтать. Не убьют же они ради меня последнюю корову зоологического сада? — Ну, что ж, у вас относительно все в порядке. А я приму электромассаж. Ли, улегшись на длинной скамье, нажал кнопку, и вдруг из-под скамьи вылезли какие-то руки-стержни» оканчивающиеся шарами, ручками, лопаточками. Все эти „руки* накинулись на тело Ли и стали мять его» тереть, пошлепывать, барабанить, гладить. Со стороны казалось, что Ли попал в лапы какого-то страшного паукообразного насекомого. Хорошо, что Ля избавил меня хоть от этого удовольствия. Я бы, навер¬ное, заЛэдЛ.-от сДраха» переломал суставы этих метал¬лическийнЙП и св'алился со скамьи. Но Ли чувствовал себя превосходно, поворачивался е'^оку на бок и повторял: * —‘Хорошо, отлично! 1 Наконец эта экзекуция Окончилась. Ли быстро под¬нялся и оделся в чистую голубую тунику. ; — А вот вам, — сказал он, подавая мне такую же тунику из серебристой ткани. Я оделся. И когда посмотрел в большое зеркало, вделанное в стене, не узнал себя. У меня исчезли не только волосы на голове, но и брови. Костюм прида¬вал мне самый странный вид. „Показаться бы на Куз¬нецком в таком виде*, — подумал я. — Теперь пять минут отдыха. Ложитесь на это пле¬теное кресло. Мы легли. Свет опять погас. Вдруг, будто стена против нас упала, открывая вид на берег моря. Луна зажигала изломы волн. Пальмы тихо качались. Я любовался зрелищем. — Я люблю этот уголок Средиземного моря, — ска¬зал Ли. — И часто вызываю его. Передача по радио,— Добавил он. — Отдохнем, и я познакомлю вас с моей Женой. — Вы женаты? — Да, идем. Экран погас. Свет загорелся снова. Мы вышли из ванной комнаты. Открыв смежную дверь, Ли сказал: — Ин, вот человек из прошлого, с которым ты хо¬тела познакомиться. Я вошел в комнату, которую принял за переднюю, и увидел жену Ли. Она. стояла у противоположной стены и, радушно улыбаясь мне, сделала приветствен¬ный жест рукой. Я направился к молодой, красивой женщине, по привычке протягивая руку. Но она не поднимала своей Руки, и я вспомнил, что у этих новых людей рукопо¬жатия не приняты. Я сделал еще шаг и вдруг ударился головой о невидимую преграду. Женщина рассмеялась, но тотчас сдержала свой смех и обратилась к мужу. — Ли, разве ты не предупредил нашего гостя?.. — Я полагал, что он уже привык к нашим экра-нам,— сказал Ли. Опять экран! Я был уверен, что вижу живую жен¬щину, а не ее изображение. — Я пока оставлю вас, — сказала Ин,—-через де¬сять минут мы будем ужинать. Экран погас, и когда комната осветилась обычным светом, я оглядел ее и еще раз поразился. Комната была втрое меньше ванной и совершенно лишена ме¬бели. Голые стены без единого выступа, украшения. Неужели это единственная жилая комната? Ли улыбнулся, заметив мое удивление. ; — Ваше жилище очень скромно,—сказал я. — Зато удобно и гигиенично. ' Ли нажал ногой на одну шашку паркетного пола, И вдруг из пола поднялся круглый стол на круглой ко-лонне и два стула. — Садитесь, — сказал Ли. Мы уселись. — Спрашивайте, — с улыбкой предложил Ли. Действительно, мне приходилось расспрашивать без конца. — Эль говорил мн$, — начал я,— что у вас нет пра¬ вительства, нет служащих, чиновников. Но как же вы, ведете свое хозяйство? Вот вы .вызвали" мне костюм. Значит, должен же кто-то вести счет. и — Учет у нас поставлен образцово. Все это теперь делается очень просто и механически. Я .вызываю*, нужную вещь. Механически она подается из склада присылается сюда по пневматической трубе. Одновре¬менно счетчик отмечает, отпуск этой вещи. Тот же авто-матический счетчик подводит итоги. И к концу года мы знаем, какая у нас потребность в том или ином предмете, какой годовой прирост, сколько надо заго¬товить для будущего. У нас нет меняющихся .мод", Я некоторые запасы переходят из года в год. Так во всё* Предметах потребления, — вплоть до летательных машин- — Но должен же быть какой-нибудь контроль? Разве у вас совсем не бывает злоупотреблений? • Ли в недоумении поднял брови. — Какие могут быть злоупотребления? Я вызову себе лишнюю воздушную лодку? Зачем она мне? Разве я могу полететь сразу на двух? Продать ее я также никому не могу, — во-первых, потому, что у нас нет ; денег, а во-вторых, потому, что каждый сам может взять, ч*о ему нужно. По этой же причине нет ника-кого смысла красть или присваивать. У нас совсем нет преступлений этого рода. Не то, что мы стали „нрав¬ственней*, а просто преступления потеряли всякую Цель. Мы имеем все, что нам надо. Вот, вы сказали, что мое жилище очень скромно. Но что необходимо Для здоровой жизни? Свет. Вы видите это прекрасное освещение для ночи. — Электричество? — Нет, бактерии. — Бактерии?! —г Да, светящиеся бактерии. И это окно во всю стену для солнца. У нас идеальная [вентиляция и ото¬пление, в котором,.впрочем, нет особой нужды, так как мы отеплили весь климат наших широт. Что же еще? V — Но культурные потребности: музыка, книги кар¬тины?.. — Вы еще познакомитесь с нашим искусством, на¬шими культурными потребностями. — Еще один вопрос: где находится ваша жена? — На Южном Алтае. Врачи прописали ей горный Воздух. ; — Давно? л — Два года. Но ведь для нас не существует рас-стояния. Мы часто навещаем друг друга, видимся и .Говорим так же часто, как если бы мы жили в одной ^ комнате. Есть супруги, —и очень любящие, — которые | Постоянно живут на расстоянии тысячи километров, и Находят это удобным. Вообще вам надо твердо понять Одну вещь: никогда еще — по крайней мере, у нас в Европе, Азии и Африке, — человечество не жило Такой дружной, сплоченной семьей, несмотря на то, что отдельные члены этой многомиллионной семьи физи¬чески в большей степени разбросаны, чем раньше. Мы находимся в постоянном общении. У меня есть друзья везде—от полюса до полюса, и я веду с ними непре¬рывные беседы. У нас часто бывают собрания, „съезды11, где мы обсуждаем наши общественные дела. Но все это мы делаем, если хотим, не выходя из комнаты. Свет погас, экран засветился. — Ну, вот и я, — сказала Ин. — Мне казалось, что она подошла к нашему столу и'уселась в кресло рядом с мужем. * — Дети будут сегодня? — спросил Ли. — Ко сказал мне, что он сторожит в Аравии, — во что бы то ни стало хочет первым разыскать шпиона Америки, а Цаль... •’ Вот и я!.. — и к столу подошел еще один „приз-’. рак“ — молодой юноша, очень похожий на Ли. ^ „У него такие большие дети!" — подумал я. ~ — Сегодня мы будем пировать, — сказал Ли, — по?., знакомив меня с сыном. — Надо показать этому допо-'. топному человеку, что и мы знаем толк в хорошем,: блюде и приятном напитке. ГЛАВА СЕДЬМАЯ „ВСЕ ВИЖУ, ВСЕ СЛЫШУ, ВСЕ ЗНАЮ11 Л И нажал кнопку у края стола, и вдруг на столе появилось два прибора и необычайно узкие, как химические колбы, высокие рюмки. В тот же момент на столе жены инженера, Ин, так же появились блюда, — она вызвала их. Ли поднял рюмку и предложил мне посмотреть жид¬кость на свет. Рюмка казалась спектром. Жидкость была налита слоями, и каждый слой, не смешиваясь с другим, имел свою окраску. — Пейте медленно, маленькими глотками. В этой жидкости нет ни капли алкоголя, но зато есть кое-что другое, безвредное и... вы сами узнаете. Я, по совету Ли, стал пить очень медленно.- Не могу передать моего ощущения. Это была какая-то вкусо¬вая симфония. Вкус все время менялся, .и каждый гло¬ток доставлял мне неизъяснимое наслаждение.,Я почув¬ствовал. необычайную ясность мысли и какую-то осо¬бую жизнерадостность. — Это не искусственный подъем нервов, а очище¬ние мозга от токсинов — продуктов отравления, — сказал Ли. — Никогда еще я не испытывал такого вкусового наслаждения, — сказал я. — Вы еще усилите его вот этим блюдом, — и Ли придвинул мне мусс. — Вкусно? — спросила, улыбаясь Ин. — Изумительно! — ответил я. Сын Ли с удовольствием смаковал такой же мусс •на своем столе, на экране. — Вы еще учитесь? — спросил я юношу. — Почему „еще"? —ответил он вопросом. — Потому, что вы молоды. Учитесь в какой-нибудь школе или университете, вот что я хотел сказать. — В школе? Университете?-—опять с недоумением спросил юноша. „Неужели у Ли такой глупый сын?..“ — подумал я. Но скоро мне пришлось убедиться, что я поспешил со своим выводом. — Он не понимает вашу-мысль потому, — вступился за сына Ли, как бы угадавший мою мысль, — что у нас нет школьного возраста и у нас нет школ. Видя мое изумленное лицо, Ли разъяснил мне: — Еще ваше время ставило себе задачей прибли¬зить школу к жизни. На этом принципе вы строили свою трудовую школу. Нам удалось осуществить этот принцип, как говорится, на все сто процентов. Школа и жизнь слились у нас во-едино или, если хотите, жизнь и практика стали нашей единственной школой. : — Но теория? ё — Она изучается также, но это изучение не отры-вается от жизни и практики. Отпив из своей длинной рюмки, Ли продолжал: — Надо вам сказать, что управление нашими маши¬нами столь несложно, что даже подростки справляются с ним и делают это очень охотно. Даже стоя у „станка*»: они могут слушать лекции по радио. — Опять радио! • •; — Да, именно радио уничтожило ту школу, какая была в ваше время, когда она, в большей или мень-"^ шей степени, отрывала от жизни. Радио учит нас от колыбели до крематория. Мы учимся всегда и всюду-" Мы пополняем свои знания на работе, если она не требует особого, внимания, и на прогулке, даже и во время воздушного путешествия. Мы слушаем лекция величайших ученых, мы присутствуем при опытах, мЫ следим за формулами, появляющимися на экране. Только там, где нужен непосредственный опыт, мы прибегаем к вещам —колбам, станкам, сверлам. Но они всегда к нашим услугам—-и в заводских лабораториях, а отча' сти и на дому. Для химических опытов мы, например» всегда можем вызвать га дом псе нам необходимое^ ~ — Вы, вероятно, еще больше удивитесь, — сказала, Ин, — если узнаете, что мы почти не читаем книг.' — Да, это верно, — подтвердил Ли. — Мы больше пользуемся звуковой передачей. — Но как выделить из радиопередачи то, что вам нужно? Ведь у вас одновременно должны действовать сотни радиостанций? — Каждая радиостанция действует на своей волне, а длина этих волн теперь различается не только мет¬рами, но сантиметрами и даже миллиметрами. При чем мы совершенно легко выделяем нужную станцию, если даже длина волны ее отличается от волны другой станции всего на несколько миллиметров. — И потом, — деловито заявил Цаль, — этих стан¬ций не так уж много, как вы предполагаете. Наша сеть радиостанций построена на системе поясного вре¬мени или иначе сказать, по градусам долготы, — одна станция на пятнадцать градусов, так как время отли¬чается на час, считая на ваше время, через каждые пятнадцать градусов. Поэтому от западного берега Африки до восточного берега Азии у нас существует всего десять главных радиоустановок, которые и наполняют" радиоволнами каждая свои пятнадцать градусов дол¬готы от полюса до полюса. Есть, правда, еще цент¬ральные радиостанции, их радиус действия охватывает всю нашу территорию. Но мы пользуемся ими только для связи с десятью поясными. — Ты еще не сказал о радиостанциях для передачи энергии, — добавил Ли,—но с ними я еще познакомлю вас. Да, радио внесло огромные изменения во всю общественную жизнь, изменения, о которых вы, ве¬роятно, не смели еще и мечтать. Радио упразднило необходимость физического скопища людей. Это было огромным гигиеническим достижением, и в то же время радио сблизило людей в общественном смысле. Радио уничтожило не только старую школу, но и старый театр, кино. У нас нет душных, переполненных публи¬кой кино, театральных и концертных зал, аудиторий. — Почему бы нам не познакомить сейчас нашего гостя с театром? — предложила Ин. — Отлично, — согласился Ли, — для этого нам не нужно бежать за билетами и тащиться на ваших ужасных трамваях. Вторая белая стена комнаты вдруг, как по волшеб-ству, превратилась в сцену, если только то, что я видел, можно назвать сценой. Такого художественного богатства, такой обстановки, таких сценических и световых эффектов я не только никогда не видел, но и не предполагал, что они воз¬можны. Мелодичная музыка сопровождала игру акте¬ров. Это был новый род искусства. Речь переходила в пение, и тогда казалось, что идет опера, жесты и; движения были естественны, но так слиты^с музыкаль*; ным фоном, что это можно было бы назвать каким-то' новым балетом. Свет менял свою окраску вместё с ме^ лодией и казался светящимися звуками. Это было: какое-то синтетическое искусство. * Я сидел, как очарованный, и был огорчен, когда.* экран погас. * ; — Вот мы и побыли в театре, — сказал Ли. — Наши : театры совсем не имеют зрительного зала. У них только огромная сцена и еще большее помещение для декора' -: ций и машин. У нас только десять театров. — По поясному времени? 1 — Да, тоже по поясному. Только десять трупп, но зато все они состоят из первоклассных артистов; и художников. Как видите, искусство также стало достоя- нием всех, как и наука... Неужели? Я слушаю. Восемь—Д, семь — Ц? Совершенно верно! — Обернувшись ко мне, Ли сказал: — Мой друг Вади, завзятый шахматист, сообщил мне, что он разрешил задачу, которую я задал ему. — А где он сейчас? —спросил я. — Все подстерегает американского шпиона, летая над Красным морем. Да, шахматы, — продолжал Ли,— неумирающая игра. Но и она уже не удовлетворяет нас. Мы исчерпали почти все возможные комбинации. Всякая новая является событием. У нас есть новые развлечения, новые виды спорта и искусства, которые, к сожалению, недоступны' вам. Мы, например, испыты¬ваем настоящее эстетическое наслаждение, следя за ходом разрешения проблем высшей математики. Наши математические гении увлекают нас своим творчеством едва ли не в большей степени, чем вас увлекали ваши «божественные" тенора. В этой скромной комнате мы можем иметь все, что дает искусство, знание, жизнь. Каждый из нас может сказать: «все вижу, все слышу, все знаю“. По крайней мере, могу знать все из сокро¬вищницы науки и видеть все, что творится в мире... Речь Ли была прервана каким-то странным звуком, Напоминавшим отдаленный фабричный гудок. Этот звук почему-то встревожил Ли, Ин и Цаля. Они вдруг сосредоточенно замолчали. И в наступившей тишине прозвучал голос: „Алло. Говорит Радиополис. Всем. Нам удалось получить радио из Америки. Рабочие восстали на за¬градительных радиосооружениях, захватили в свои руки береговую радиостанцию и успели нам сообщить, что, Несмотря на ужасный террор, восстание разрастается. Просят о помощи. Последние слова радиотелеграмм: «Гибнем от дьявольских лучей. Помогите..."—на этом радио окончилось. Побледневший Ли поднялся. — Несчастные. Они сожжены этими дьявольскими лучами. Больше медлить нельзя. Обратившись к экрану, Ли сказал: — Мы еще увидимся сегодня. Жена и сын кивнули головой. Экран погас. — Надо привести в боевую готовность наши силы, которые до сих пор служили мирному труду, — сказал Ли.—Летим со мной, кстати вы осмотрите наши сило¬вые установки. Однако в эту ночь нам не удалось осмотреть сило¬вые установки. Вади, за решением шахматных задач, не забывал зорко наблюдать горизонт. Скоро он сообщил, что неприятельская воздушная лодка вновь появилась в небе, что эскадрилья арабов гонится за ней, но отстает. — Лодка летит на север. Попытайтесь отрезать ей путь. .? Через несколько минут я и Ли уже летели на нашей воздушной лодке навстречу врагу. Вади по радио руко*. водил нашим полетом. - Ли осветил доску своеобразного перископа, и мы: увидели приближающуюся лодку врага, а за ним, как* стая птиц, летели аэропланы, преследовавшие его., Вдруг один аэроплан вспыхнул и начал падать. — Они погибли! — воскликнул я. ; — К счастью, кажется, нет, — ответил Ли. — Амери* канеЦ сжег лучами только крыло аэроплана. — Но летчики падают. — Это не страШнб. — Как не страшно? Однако, прежде чем я задал этот вопрос, летчики раскрыли крылья за спиной и начали плавно снижаться. — А что, если американец пустит испепеляющий луч в нашу лодку?—спросил я с тревогой. ~ Ее поверхность неуязвима. Мое изобретение,— скромно сказал он.—Массовое применение его еще только налаживается. Началась' бешеная погоня. Американцы летели на север. Наша лодка не отставала. Когда настало утро, я увидел сквозь перископ белые пространства. — Снег? —спросил я. — Да, мы за полярным кругом. Мистер шпион, повидимому, направляет свой путь в Америку через Северный Полюс. Скоро мы вошли в полосу сплошных туманов и туч. Даже, сильный прожектор не мог обнаружить врага. — Проклятье! — выбранился Ли.—Если бы Америка не мешала, мы отеплили бы и полюс. Собственно говоря, это мы могли бы сделать и сейчас, но выгоды не воз* награждают затрату энергии. Неужели ему удастся скрыться? „ Однако у шпионов, очевидно, была цель остаться во что бы то ни стало в пределах Европейской России,— я называю по-своему,—и выполнить какое-то поручение. Нам сообщили, что лодка обнаружена позади нас, значительно южнее. Она шла на большой высоте, но ее сумели обнаружить. Мы полетели на юг. Целая эскадрилья таких же не¬уязвимых для дьявольских лучей лодок окружили врага. — Вы можете испепелить лодку шпионов?—спро¬сил я. — Она так же неуязвима для лучей, как и наша. Мы можем только бросить обыкновенный взрывчатый снаряд. Очевидно, видя себя окруженным со всех сторон, шпион вдруг произвел совершенно неожиданный для меня вольт: лодка пошла вертикально вверх. Наши лодки последовали за нею. Мы переместились на корму. Пилоту, вероятно, было очень трудно управлять в таком положении. — Куда же он? На Марс? — спросил я.' : — Немного пониже, — улыбаясь, ответил Ли. — К счастью или сожалению, и его и наша лодка по-строены не по принципу ракет, которые могут летать в безвоздушном пространстве. Они движутся при по¬мощи винта особого устройства. Смотрите, лодка заме¬дляет путь. Воздух становится все реже и не служит опорой пропеллеру. Мы догоняем. Но нам надо под¬няться еще выше, чтобы бросить разрывной снаряд сверху. Вывезет ли наша машина? Отлично! Он не идет дальше. Еще бы немного... Везет... Вот... * ■ Но в этот момент воздушная лодка врага, как сна¬ряд, грохнулась вниз, а вслед за ней полетели в бездну и мы. Я думал, что у меня лопнет сердце. — Катастрофа? — спросил я, задыхаясь. — Нет, только уловка врага,—ответил Ли, сидя^ на спинке кресла. Я посмотрел на перископ. — Что это? Море? — Да, Черное море. — Он грохнулся в волны. Он погиб? — Нисколько. Лодка под водой также хорошо пла¬вает, как и летает в воздухе. Ему не удалось скрыться в небе, и он пытается укрыться в воде. П Перед самой поверхностью воды наша лодка оста¬новилась. — А мы? — Видите, другие лодки уже нырнули вслед за ним. Остальные будут дежурить на поверхности. Отсюда ему трудно уйти. Я не могу больше оставаться здесь, надо спешить на осмотр силовых установок. Но сна¬чала дадим отдых нашему пилоту. — На берег. Остановка, снижайтесь, — сказал Ли. Лодка плавно опустилась. Дверь кабины пилота открылась, и на пороге появи¬лась Эа. — Опять вы? В этом опасном предприятии? — с удивлением спросил я. — Разве оно опасно только для меня?—без рисовки спросила девушка. — О, она у нас молодец, один из лучших и бес-страшнейших пилотов. Устала? — Нисколько. — Тогда летим скорее на гелиостанцию. ГЛАВА ВОСЬМАЯ СОЛНЦЕ ПОД ЯРМОМ В ОЗДУШНЫЙ корабль начал винтом забирать вы¬соту. — Мы летим в солнечный край, который когда-то Назывался Туркестаном, — сказал Ли. — Там мы добы¬ваем солнечную энергию. Но это далеко не единствен¬ный источник энергии. Если бы я стал описывать вам Все способы добывания нами энергии, вам пришлось бы слушать не одни сутки. Довольно Сказать, что камен¬ный уголь мы давно оставили. Его осталось слишком мало. Кажется, нет больше ни одной силы природы, которую мы не использовали бы. Мы добываем энер¬гию, пользуясь работой ветра. Мы покорили вулкани¬ческие силы, заставили работать земной магнетизм и земные электрические токи. Нам служит атмосферное электричество. Даже грозу, которой некогда с ужасом поклонялись, как страшному богу, мы запрягли на службу человечества. Морские волны, морские при¬ливы и отливы — наши работники-богатыри. Я уже не говорю о водяных двигателях. Высоту культуры мы теперь измеряем по количеству потребляемых киловатт. И, я думаю, это самый верный и точный измеритель. Все безграничное количество энергии, получаемое нами, мы перегоняем в центральные аккумуляторы и оттуда распространяем по радио во все уголки наших; стран: по поверхности земли, в небо; где летают наши корабли, в глубину океана для наших подводных судов и даже под землю. Ну вот, мы, кажется, и прилетели,-г сказал Ли. Наш воздушный корабль мягко опустился, и я вышел из кабины. Как ни хорошо освещалась внутренность корабля» я невольно прищурился от яркого солнца. Оно резало глаза до боли. Я бывал на юге. Но этот свет как-будто стал ярче, ослепительней. Ь — Наденьте темные очки, — сказал мне Ли, подавай очки.—Вы не привыкли к этому освещению. 11 Надев очки, я увидел, что ослепило меня не столько солнце, как огромные зеркала, отражавшие его. Эт# зеркала имели форму усеченного конуса. По оси его были расположены паровые котлы, окруженные стеК' лянным футляром. Особое приспособление с часовым- механизмом поворачивало зеркала вслед за солнцем. — Видите, как все это просто, — сказал Ли. — Зер¬кала, поставленные под углом, собирают солнечные лучи в один фокус и нагревают воду до точки кипе¬ния. Получается пар. Он приводит в действие электри¬ческие машины, а энергия, как я сказал вам, передается по радио. К Ли подходили люди в таких же костюмах, как и он, ни лицом, ни наружностью не отличавшиеся от него. Ли говорил с ними о сложных технических вопро¬сах, бросая непонятные для меня слова и термины. ’ Когда мы остались одни, я спросил: — Вы разговаривали, вероятно, с инженерами. Но где же рабочие? Я хотел бы посмотреть на них. Ли удивленно окинул меня взглядом. — Рабочие? Каких таких особенных рабочих вы ищете?- Мы все рабочие. Один из нас знает немного больше, другой меньше, один более талантлив, другой менее, — вот и вся разница. Но вернее, пожалуй, ска¬зать, что у нас все-—инженеры. Потому что каждый из Наших рабочих знает больше, чем знали инженеры вашего века. С нескрываемым удивлением смотрел я на работу этих «инженеров*. Здесь никто не кричал, не распоря¬жался, каждый знал свою роль, все работали согласо¬ванно, как музыканты в оркестре без дирижера. — Вы удивлены этой „концертностью*? — спросил меня Ли. — Да, тут есть маленький секрет. Конечно, здесь большую роль играет простая привычка к кол¬лективному труду. Вспомните хотя бы пчел, которые Умеют так дружно работать, не мешая друг другу. Но у нас дело обстоит несколько сложнее. В тех случаях, когда нам надо срочно произвести работу, тре¬бующую участия рабочих масс, мы пускаем в ход передачу мысли на расстояние. Невидимый вами „ди¬рижер" направляет и координирует действия отдельных работников и массы в целом. — Передача мысли на расстояние? — В этом нет ничего удивительного. Эль говорил, что и в ваше время уже знали, что всякая мысль сопровождается излучением электро-магнитных волн. Мы развили в себе высокую чувствительность к воспри¬ятию этих волн. И при помощи передачи мысли на расстояние нам удалось создать идеальные трудовые „артели". — Но не подавляет ли это личность?.. — В вас еще не отмер индивидуалист,— улыбаясь, ответил Ли. —У нас нет противоречия между личностыо и обществом. Все, что полезно обществу, полезно и личности. Настанет время, — продолжал задумчиво Ли, —и энергия мысли заменит собой радио. По край¬ней мере, в области обмена мыслями. Мы иногда и теперь прибегаем к этому способу разговоров.. — Какая невыносимая жара! — сказал я, задыхаясь от зноя. — Спустимся в подземные галлереи, там вы осве¬житесь,—предложил Ли. ^ — Шахты? — спросил я. — А вот увидите, — загадочно ответил Ли. — И мЫ спустились по отлогой галлерее на широкую площадку находящуюся под землей. — Садитесь в лифт, это будет скорее. Лифт перенес нас на глубину двух десятков метров- Выйдя из лифта, я увидел, что нахожусь посредВ огромной, круглой залы с высоким сводчатым потолком- Мягкий свет заливал эту залу. Во все стороны от нее шли широкие туннели. Мы углубились в один из этих уходящих вдаль туннелей. Я с удовольствием вдыхал чистый, свежий воздух. Туннель все расширялся, и в конце его я уви¬дел нечто, заставившее меня остановиться от неожидан¬ности. Казалось, я вижу мираж в пустыне. Перед нами вырос огромный тропический сад. Среди пышной, сочной растительности струились фонтаны. Дорожки были посыпаны золотистым песком. Посередине сада покоилось тихое озеро необычайно чистой голу¬бой воды. Множество птиц летало меж деревьев, наполняя воздух щебетаньем и шелестом крыльев. И над всем этим — голубой полог неба или стекла,— я не мог определить,—с огромным „солнцем" посе¬редине. — В- этом подземном „городе" живут работники нашей солнечной станции, — сказал Ли.—Неправда ли, хороший уголок? Многим так нравится здесь, что они Проводят под землей все свое свободное время, насла¬ждаясь тишиной, прохладой, прекрасным воздухом и солнечным светом, который передается сюда системой зеркал. Радиоэкраны позволяют им видеть все, что про¬исходит в мйре на поверхности земли. Их комнаты ни¬чем нё отличаются от моего белого домика. Если у нас будет время, я покажу вам замечательный аквариум, зоологический сад... Слова Ли были прерваны каким-то грохотом, раз¬давшимся над нашими головами. Ли насторожился. — Идем скорее на поверхность, там что то случи¬лось,—сказал он. Мы быстро поднялись и вышли, вернее, вошли Р горячую печь ярких лучей туркестанского солнца. В тот же самый момент я увидел странное явление: на безоблачном небе вдруг сбразовалось прямо над нашими головами небольшое черное облачко. Вдруг ослепительная,—даже в лучах солнца,—молния прорезала облако и, полоснув по небу, ударила в зер¬кальный собиратель солнечных лучей. Я невольно при¬гнулся от последовавшего удара грома. Осколки зеркал брызнули, как золотой дождь, в разные стороны. —г Разрядник!—закричал Ли. Но люди уже и сами знали, что делать. Не прошло минуты, как в разных местах из-под земли начали показываться толпы людей с различными инструментами. Казалось, будто кто-то раскопал огром-; ный муравейник, и все муравьи вышли наружу. Мне никогда не приходилось видеть, чтобы люди работали с такой быстротой и организованностью. Их было не меньше нескольких сот, и, тем не менее, нес слышалось ни крика, ни приказаний. Каждый знал свое место, работал как часть хорошо слаженной ма*: шины. Никто никому не мешал. Ни суеты, ни давки- Одни несли запасные зеркала, другие раздвигали склад-ные лестницы, иные разбирали осколки. Не прошло нескольких минут, как солнечные установки были испра¬влены, мусор и остатки зеркал унесены. Люди ушла под землю, и ничто больше не напоминало о разрушений- Я был восхищен этой необычайной организованностью и невольно вспомнил слова Ли об „оркестре", руково¬димом невидимым дирижером при помощи излучений мысли. — Однако, что произошло? Откуда эта неожидан¬ная гроза?—спросил я Ли, когда все улеглось. — Работа американцев,—ответил Ли.—Они сгущаю* на расстоянии атмосферное электричество и вызываю* грозу. -Очевидно, у нас где-нибудь произошел времен¬ный прорыв воздушного заграждения. Этим и вос¬пользовались враги, чтобы нанести разрушения нашим силовым установкам. Но в другой раз им это не удастся. Недавно мною поставлены грозовые разрядники. К сожа¬лению, их не применяли до сих пор, считая, что и воз¬душное заграждение вполне охраняет нас. Я не заметил, как подошла к нам Эа. Она сказала Ли, что шпионы пойманы, что в последней борьбе они уничтожили два наших корабля, но вместе с тем по¬гибли и сами. — И потом... — Ээ наклонилась к самому уху Ли и что-то прошептала. Я удивился этой необычайной предосторожности. Ли кивнул ей головой и, обратившись ко мне, ска зал так же тихо; — Сейчас мы выступаем.—Повысив несколько голос, он добавил.—Момент слишком серьезный. Нужна особая Осторожность. Идем. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ПОСЛЕДНИЙ БОЙ НЕБЕ, насколько хватал глаз, видны были стаи птиц, Можно было подумать, что куда-то на ноч¬лег слетелись со всего света вороны. Но это были не Птицы, а воздушные корабли, среди которых был и наш. — Атлантический океан!—крикнул Ли, стараясь пере¬кричать шум ветра за стенками нашего снаряда/ Атлантический океай? Давно ли мы были в Турке-стане? Решительно, эти люди победили время. ы Развернувшаяся внизу КарТина.ЗасГавиЛа меня вскрик* путь от удивления. Весь берег моря был заполнен необычайными существами, которых можно было при¬нять за чудовищных вымерших животных. Это были какие-то странные пресноводновоздушные животные. Хотя они были похожи друг на друга, одни из них, дойдя до края отлогого берега, погружались в волнь! и, очевидно, • продолжали свой путь под водой, дру-гие плыли по поверхности воды, иные летели над океаном. — Не правда ли, это напоминает картину перво¬бытного мира? Стадо чудовищных ящеров идет на водопой! Это наши истребители. Они одинаково хорошо чувствуют себя на воде, под водой и в воз¬духе. Их были тысячи, быть может, сотни тысяч. И тысячи воздушных кораблей реяли в воздухе. „Какая истреби¬тельная война! — подумал я. При таком количестве участников в один день могут погибнуть миллионы людей". — Сколько человек насчитывает ваша армия? спросил я Ли. — Вы хотели спросить, вероятно сколько кило¬ватт?—ответил он вопросом. 1 Я посмотрел на него с недоумением, — Эти орудия истребления таят в себе миллиарды киловатт энергии. А людей? Семьдесят три человека! считая и нас с вами. ;г: — Но позвольте, кто же управляет всеми этим»1 машинами? •- Эти машины не имеют людей. Небольшое число людей, составляющих всю нашу „армию", упрй' вляет движением машин на расстоянии, по радио. — — Так, значит?.. — Значит, это будет больше войной МаШйн, Чем людей. «Победит тот, у кого выше техника*,—ведь так, кажется, говорили и в ваше время? В этом новом для меня мире я совершенно потерял представление о времени. Побеждая огромными скоро¬стями передвижения пространство, эти люди победили и время! Я не могу определить, сколько минут или часов продолжался наш полет над океаном. Мы как- будто в бешеной скорости хотели догнать солнце. Его последние лучи еще золотили высокие облака над нами, когда Ли сказал: — Мы подлетаем к берегам Америки. Я посмотрел на него и увидел, что, против обыкно¬вения, он был взволнован. — Настал день,—сказал он,—когда решится судьба Мира.—Погибнем ли мы или погибнут наши враги, но земной шар больше не будет разделен на две половины. Но я уверен, что погибнут они. Мы не можем погиб¬нуть потому, что за нами будущее, а они — последняя Мрачная страница прошлого. Не успел Ли сказать эти фразы, как и я уже от-четливо увидел американские берега. Еще несколько мгновений, и наши корабли уже ле¬тели над берегом, выползали из океана и быстро по¬крывали своими громоздкими черными телами отлогий берег. Место было пустынное. Мы летели значительно Тише, и я хорошо мог рассмотреть невеселый ландшафт. Верег отлого поднимался и переходил в обширную Равнину, края которой пропадали во мгле надвигаю-. 1Дегося вечера. «Не плохой плацдарм, есть где развер¬нуться, —подумал я. — Но почему нет врага? Мы, оче¬видно, застали их врасплох*. Вспыхиулй прожекторы, и сразу над равниной на¬стал „голубой день“. Яркий голубой свет осветил дали, и я увидел странное явление: из-за далекого леса ме¬дленно, как слоны, двигались какие-то существа, напо¬минавшие гигантских сороконожек... Они направлялись к глубокой расселине, пересекавшей равнину. — Это мосты, — сказал Ли. — Очевидно, о нашем приезде уже узнали. — Мосты? Ходячие мосты? — Старая штука, — ответил Ли.—У нас вам разве не приходилось видеть? Их устои подвижны, как ноги- Этими ногами, конечно, управляют люди. Управляют издалека. И мосты идут и становятся на место... ,, А мосты молча, деловито продолжали свое шествие, дошли до расизелины и начали осторожно, как лошадь, /опускающая ноги в воду, нащупывать почву. В ту же минуту я заметил, что ноги „живых мостов" удлиня¬ются, растут, пока не нащупают дна. Таким образом они перебираются через расщелину, пока передний конец моста не ляжет на противоположной стороне. И мост готов. Не успели мосты наладить переправу, как из-за леса появились огромные танки, ползущие по земле, а небо, как тучей саранчи, покрылось воЭ' душными судами. ? Мы спустились на землю. Наш воздушный корабл* поместили в глубокую расщелину. Ли разложил переЯ собою карту боя. Это была особая, светящаяся карт»' где отражалась вся картина боя. Вместе с тем, на карт* имелись едва заметные кнопки. Бой начался. . Впрочем, слово „бой* не подходило к тому, я видел. Это была какая-то борьба стихий. В небе воЭ' душные корабли столкнулись, как две грозовые' туч**' Эти тучи изрыгали из себя снопы огня. Корабли сталки¬вались, разбивались в щепы и падали на землю ливнем металлических осколков и светящимся дождем рас¬плавленного металла. Бешеным хороводом кружились стальные птицы в погоне друг за другом, смерчем под¬нимались выше облаков, опускались почти до земли, вихрем уносились в сторону и опять возвращались. Редели тучи стальных птиц, пролившиеся обломками на землю, и вновь сгущались от новых налетевших кораблей. Им не было числа, не было конца. То, что происходило на земле, было не менее страшно, изумительно, фантастично. Неожиданно для меня земноводные танки выпустили из стального тела огромные клешни и бросились друг на друга, как огромные муравьи или бешено злые скорпионы. Они , *жалили“ друг друга струями огня, в клочья рвали стальными клешнями стальные тела, разбрасывая метал¬лические обломки далеко вокруг. Не прошло часа, как 'На месте гладкой равнины выросла целая груда облом¬ав, пепла, кусков расплавленного металла. Но гора Эта жила, кишела, как муравейник. Танки прорывали ходы в этой горе, всюду ища противника. Удивительнее всего было то, что во всей этой сти¬хийной борьбе, во всех этих машинах не было ни од¬ного человека. На поле сражения проливалась нечело¬веческая кровь, а расплавленный металл, валялись' не груды мяса, а стальные обломки. Ли был прав. Это была в подлинном смысле слова война машин. Люди где-то сидели, сидели вдали, и направляли машины, которые как-будто стали живыми существами. • Одного из этих человеческих существ, одушевляв¬ших мертвые машины, я видел перед собой. Это был Ли. Он уже овладел собой; По крайней мере,'* бьГл| внешне спокоен. Склонившись над картой, мерцавшей* фосфорическим светом, он внимательно следил за про-Т исходившим на поле сражения, как-то разбираясь во! всей этой путанице мелькавших по карте пятен, теней? и лучей, от времени до времени отдавал кому-то корот-| кие приказания в рупор и -беспрерывно нажимал кла-| виши, укрепленные на карте. И я видел, как от каждого 1 его прикосновения перемещаются на карте темные! пятнышки, а вглядываясь в перископ, я видел, как| стаи кораблей и густые ряды танков, повинуясь его. руке, движутся в разных направлениях. Если бы не этот , перископ, то, глядя на Ли, можно было подумать, что он занят игрой в шахматы. „В конце концов, эта война не так уж страшна,-- подумал я, не высказывая вслух свою мысль, чтоб не помешать Ли.—И, пожалуй, она гуманнее прежних войн.' Здесь гибнут не люди, а машины*. — Но за машинами стоят люди, их жизнь и благо¬получие. ^. Кто это сказал: Ли, или я подумал. В ту минуту я сам не мог отдать себе отчета. Я посмотрел на Ли- Лицо его нахмурилось. Он нервно сжал губы и не-сколько раз нажал на одну и ту же кнопку. Но она» видимо, не действовала. Я посмотрел в перископ И увидел, что на одном участке наши танки стоят каК парализованные, а вражеские танки усиленно Истреб¬ляют их. — Несчастные, они погибли,—тихо сказал Ли. / — Их погибло тысячи, — ответил я, думая, что ЛИ говорит о машинах. Почему же вы жалеете только эти? — Погибли не машины, а люди. Те, которые руко¬водили этим участком,—ответил Ли, Только впоследствии, разговаривая с Ли, я вполне понял значение происходящих событий. Оказывается, не здесь, не на поле сражения, происходили самые драматические сцены. Главное внимание противников было направлено совсем не сюда. Исход сражения зависел от того, кто первый найдет и поразит наи¬большее количество пунктов, откуда люди управляли действием своих машин и орудий истребления. .Найти эти пункты, находящиеся на огромном расстоянии от поля сражения, было не легко. И все-таки их находили благодаря особым пеленгаторным аппаратам, определяв¬шим направления радиоволн. Один только Ли рискнул поставить свой корабль почти у самого места сраже¬ния. Но у него, как я потом узнал, был свой расчет. На месте сражения перекрещивалось столько радио¬волн, что выделить излучаемую нашим кораблем радио¬волну врагу было особенно трудно. Сражение продолжалось, и расчеты Ли оправдались.. Нас не замечали. К утру сражение велось уже с явным перевесом в нашу пользу. Европейцы нащупали и истре¬били несколько американских руководящих центров, быстро покончив на соответствующих участках поля сражения и с истребительными машинами врага. *■ Когда солнце осветило выросшую за ночь гору 067 ломкое, Ли, в первый раз за много часов, поднял голову от карты и, улыбаясь, сказал: г — Победа! Теперь уже явная победа!—И, склонив¬шись вновь над картой, он опять углубился, продолжая нажимать кнопки. 7 Вдруг карта как-то потускнела. — Они нащупывают нас!—тихо проговорил Ли. От этой неприятной новости у меня холодок бежал по спине. г ;- — Что же теперь будет? — спросил я. — Уйти неза¬меченным невозможно. Нас обнаружат и испепелят. — Да, положение серьезно. Нам нужно подумать о себе. — Что вы думаете предпринять? — Попытаюсь „провалиться сквозь землю",—улы¬баясь даже в этот опасный момент, сказал Ли. Я принял это за шутку. Но Ли говорил совершенно серьезно. Правда, мы не „провалились" сквозь землю. Но наше воздушно-земноводное судно, оказывается, имело еще одно качество, о котором я не знал. — Этого не знают еще и американцы, — сказал Ли. Он отдал приказ, и я услышал какой-то новый глухой шум. Носовая часть нашего корабля,—пояснил мне Ли,— снабжена особыми сверлами, которые буравят землю. Для &тих сверл даже гранит не предоставляет преград. Мы будем врываться в землю, как крот. На время, чтобы „замести следы", мы не будем излучать радиоволн. ; Таким образом мы проберемся под землей на новое ? место и поднимемся на поверхность. Мощные сверла работали, прорывая узкий туннель* ; Особые „лапы" отбрасывали землю назад. Сверла скри- ” пели так, что этот пронзительный звук слышался ■ сквозь плотные металлические стенки корабля. И весь корабль дрожал лихорадочной дрожью. Металлические „ „кротовые" лапы скребли землю и продвигали длин¬ное тело корабля. Судя по наклону пола, мы зарыва¬лись в землю все глубже. Куда приведет меня это подземное путешествие?.. ГОРОД-НЕБОСКРЕБ Б УРАВ скрежещет, скребут стальные крестовые лапы. Наша стальная птица, превратившись в подзем¬ное животное, неустанно роет землю и продвигается вперед. Временами скрежет сверла внезапно прекращается: мы попадаем в подземное озеро или реку. Тогда слышится шум винта, заменившего бурав. Потом опять скрежет. Я не знаю, из чего сделан бурав. Но он режет даже гранит, и безостановочно пролагает нам путь. Только иногда, очевидно, встречая слишком твердые пласты почвы, наш умный крот, чтобы не задерживать про-движения вперед, обходит залегания рудных пластов и находит более мягкую почву. Наше' подземное путешествие продолжалось не¬сколько часов, и я уже начал уставать от однообразного шума. Посмотреть же, что делается на земле мы не решались, опасаясь ридиоволнами обнаружить наше местопребывание. Ли только отмечал на карте наш подземный путь. — Где «А находимся? —спросил я его. — Не могу сказать вам точно. Наш корабль так часто изменял направление, что не трудно сделать ошибку. Мы должны быть где-то ,в окрестностях Нью- Йорка. — А он еще существует? — Да, и под своим старым названием. Сейчас мы станем подниматься на поверхность. — Но это не опасно? — Я думаю, что наверху борьба уже окончена. И потом, надо же нам когда-нибудь подняться на землю. Довольно рыть кротовые норы. Ли отдал распоряжение, и мы начали довольно круто ползти вверх. Лапы „крота" работали с удвоенной скоростью, как-будто ему самому захотелось подышать свежим воздухом. Еше несколько минут, и я услышал, что скрежет сверла прекратился. Стальные членистые лапы продвигали нас вперед. — Нос нашего корабля вышел на поверхность,— сказал Ли. — Быть может, это вода? — Тогда слышался бы шум винта. Я* думаю, мы можем выходить. . ; , •.». Люк был открыт. Я вышел наружу и невольно вскрикнул от удивления. Мы . находились в центре какой-то залы необычайных размеров. Скорее это была площадь большого города, но над ней возвышался потолок. „Без единой колонны! Как он держится?"—подумал я. Площадь была полна народа, передвигавшегося в разных направлениях на подвижных площадках пола. — Вот так штука! — воскликнул Ли, — мь)попали в самый центр города. .. — Это город?-—не удержался я от вопроса." Ли что- то ответил, но я не расслышал его слов. Наше внезапное появление произвело* необычайный переполох. Люди кричали пронзительными, тонкими голосами и бросались в сторону. Подвижные площадки, продолжавшие свое движение, сбрасывали людей и пере¬мешивали груды человеческих тел. Находившиеся вблизи стеклянных стен этого странного города бросались на эти стены и бились о них, как мухи об оконное стекло. Несмотря на громадную толщину стекол, одна из стен не выдержала этого натиска и разбилась. И я с удивле¬нием увидал, как толпы людей, словно позабыв о наше л вторжении, еще с большим ужасом начали убегать от разбитой стены. — Что их так напугало? Теперь они бегут к нам. Нагибаясь к моему уху, Ли крикнул мне: — Они боятся простуды! Шум помешал мне дослушать объяснения Ли. Удивило меня и другое. Почему вся эта масса людей не попытается оказать нам сопротивление? Я начал при¬сматриваться к этим неведомым людям. Что за странные существа! Неужели человеческая порода так выродилась? Все они напоминали рахитичных детей. Непомерно большие головы, совершенно лишенные растительности, разросшиеся, как лопухи, уши, большие круглые глаза под огромным лбом и непропорционально малая нижняя часть лица, с маленьким подбородком, какой мне при¬ходилось видеть только у грудных детей и глубоких, беззубых стариков, делали эти существа мало привлека¬тельными. Вдобавок, они имели большие животы, сви¬савшие на маленькие, тонкие, кривые ножки. Ли спокойно и несколько презрительно смотрел на эти жалкие существа. В их круглых глазах отражались беспомощность и ужас. — Идем, — сказал мне Ли. Он отдал распоряжение механику ожидать нас и вызвал Эа — нашего пилота. Люк корабля захлопнулся, и мы отправились в путь среди беснующейся толпы. Казалось, перед нами несется вихр, разбрасывающий людей, как сухие листья. Таким вихрем был страх, кото¬рый мы возбуждали в этих уродливых существах. И вес же я удивлялся смелости Ли. Нас были трое, их—тысячи. вз а странные сущестна! Неужели человеческая ныродилась?.. Мы воспользовались одной из скользящих платформ и подъехали к лифту. Лифт действовал автоматически- Мы сели в лифт, и он послушно понес нас наверх. Ли никогда не был в этом городе, и тем не менее он так уверенно держался, как-будто приехал в соб¬ственную квартиру. Скоро его спокойствие передалось и мне. Этаж мелькал за этажем, а мы все еще летели вверх. Я пытался считать этажи, но скоро отказался от этого: они мелькали слишком быстро. — Мы, кажется, летим на небо! — улыбаясь сказал я. — Когда же кончится эта Вавилонская башня? — Трехсотый этаж, йще двести, — ответил Ли. Я чувствовал, что у меня начинает замирать сердце. Наконец лифт замедлил движение и бесшумно оста¬новился. Мм вышли и оказались на площади уже гораздо меньших размеров. Здесь не было вращающихся пло-; щадок, да в них не было и надобности. Площадь за-мыкалась с четырех сторон стеклянными стенами из голубоватого стекла, скрывавшего от глаз внутренность помещений. В стенах имелось множество дверей с номе¬рами над ними. Ли уверенно направился к одной из них, нажал кнопку, и дверь бесшумно отворилась- В ту же минуту, прежде чем мы вошли, из дверей показался молодой человек. Хотя его голова и большой лоб превосходили нормальные с моей точки зрении размеры, но все его телосложение было довольно про* порционально. Большие, умные, очень светлые глаза незнакомца вспыхнули радостью, когда он увидал Ли- — Наконец-то! Я уже беспокоился о вас. 'I — Здравствуй, Смит, —- радушно ответил Ли. — КаИ дела? Ведь я на несколько часов был оторван от событий-. — Отлично! Полная победа! Но о ней еще не знает Весь город. Мы прервали сообщение. Весть о поражении Америки достигла только нижних этажей. Я дал приказ остановить работу лифтов. Ваш подъем был последним. Прошу вас зайдите ко мне и отдохните. Ли познакомил нас, и мы вошли в комнату Смита. Она была очень не велика. Шкапы с маленькими ящи-ками занимали три стены. Несколько чертежных столов были завалены чертежами и приборами, назначение которых мне было неизвестно. Смит был одним из инженеров, удостоившихся жить в городе. Здесь не только рабочие, но и инженеры жили при фабриках и заводах, город же населяли только денежные аристократы, державшие в своих руках власть. Смит был из рабочих. Необычайные способности выдвинули его на высокий пост. Но он не оправдал доверия господ и примкнул к рабочему восстанию. Все это я узнал от Эа в то время, как Смит беседовал с Ли. — Как вам понравился наш город? — обратился ко мне Смит. — Я еще не имел времени ознакомиться с ним. — Я покажу вам это любопытное сооружение,— продолжал Смит. — Мы находимся на такой высоте, что не можем даже открывать окон: воздух слишком редок, и мы рисковали бы задохнуться. Внутри же здания мы дышим „воздухом долин*, который подается сюда снизу особыми нагнетателями. Но если опуститься этажей на двести, то можно выйти на балкон. В хорошую погоду, когда нижележащие тучи не мешают, вы увидите Величественную картину необозримых пространств. Старый Нью-Йорк, город небоскребов, давно исчез. На его месте построен один сплошной город-небоскреб, высота которого на много превышает высочайшие горы в мире. Однако нам надо торопиться. Как бы наши птички не улетели из клетки. Вчерашние властители сегодня стали нашими пленниками. К сожалению, не все. Из трех банкиров, управлявших американским миром, два все-таки успели как-то узнать о поражении и бежали. А, может быть, они решили предупредить события. Но старик Клайне у себя. Нам надо захватить его. Идем. Мы вновь подошли к лифту, Смит протелефонировал, и лифт заработал. Мы спустились на несколько сот этажей. — Это „бель-этаж",—улыбаясь, сказал Смит, выходя из лифта, — здесь живет верхушка капиталистического мира. Сейчас мы пустим -в ход вот этот движущийся тротуар и подъедем к дому „его величества", мистера. Клайнса... Вот и готово. Дверь заперта, но мы. сумеем ; открыть ее. I Смит нажал кнопку, повернул стрелку на циферблате.^ с цифрами, еще раз нажал кнопку, и дверь открылась.; — Сейфы, хранящие сокррвища, всегда снабжаются, сложными запорами... Ь Мы вошли в вестибюль, роскошь которого поразила меня. К моему удивлению, это была роскошь в стиле минувших веков. Но роскошь чрезмерная, пышность;', о которой могли бы мечтать короли средневековья. Мебель из литого золота, малахитовые колонны, тиснен'- ный бархат, шелка тончайших узоров, пушистые, ковры» зеркала, цветы, роскошные люстры, статуи — все гово* рило, кричало о силе, могуществе, богатстве владельца этого дворца. г Мы поднялись по белой мраморной лестнице, и переД нами открылся целый ряд зал, отделанных в различны* стилях, начиная от стиля Людовика XIV. Белая зал* ■ 1 . ^ ; с серебром, красная с позолотой, голубая, блеДно-Пале-Т вая, оранжевая... У меня зарябило в глазах. Казалось, мы переходили из эпохи в эпоху, из века в век. И все ; эти века были как бы ступеньками, ведущими вверх, на высоту могущества некоронованных королей капи¬тала. Каждая новая зала, в которую мы вступали, была больше, великолепнее пройденных. Я потерял им счет. Последние были отделаны в неизвестном мне стиле1; почти больном в своей вычурной роскоши. С огромного * бирюзового купола спускались тонкие золотые нити, а на , нйх висели маленькие, светящиеся фонарики, своей фор- . мой и игрой цветных лучей напоминающие бриллианты. Вся мебель была сделана из такой же имитации сверкающих алмазов, бриллиантов, изумрудов, топазов, ; ; рубИНОВ... — Все эти камни созданы химическим путем, — ска¬зал Смит, — но по своему составу они ничем не отли¬чаются от настоящих. . \ „Бриллианты Тэт'а", — подумал я. — Но почему мы не встретили ни одного человека? Неужели здесь нет Слуг? Или все бежали?* — Владыки этих мест, — ответил Смит, —не пере-носят присутствия низших существ — живых слуг. Я думаю, они просто боятся их. Здесь все механизиро¬вано. Ну, вот мы и пришли наконец к жилым комна¬там. Вот дверь в кабинет мистера Клайнса. Дверь, до сих пор запертая для всех. Смит открыл дверь, и мы вошли в комнату неболь¬ших размеров, всю заваленную старинными персидскими коврами и японскими шелковыми подушками. Среди груды подушек мы увидели существо, в котором я не сразу узнал человека. Это была какая-то куча теста, завернутого в голубой шелковый халат. При нашем входе тесто пришло в легкое движение, и я услышал тонкий, визгливый голос. Мистер Клайне изволил спрашивать, кто мы и как мы осмелились притти сюда. Эа быстро переводила мне разговор, происхо¬дивший на лаконичном новом английском язуке. Мистер Клайне сердился. Он не слушал того, что говорил ему Смит. Все повышая тон, Клайне уже виз-жал, пугая нас страшным наказанием за дерзкое втор-жение и за нарушение законов. — Если -вы сейчас же не уйдете, я нажму вот эту кнопку, н от вас останется пепел!—кричал, комок теста, порозовевшего от гнева. — Нажимайте, я жду! — спокойно ответил Смит. Из теста отделился кусок, который оказался рукой Клайнса. Клайне протянул руку к кнопке. — Я сейчас нажму, я нажимаю!—кричал он, но не при¬водил своей угрозы в исполнение. Наконец, видя, что Смит приближается к нему, Клайне, с видом отчаяния на лице, нажал кнопку. Он нажимал все сильнее, а Смит стоял живой и спокойный, насмешливо поглядывая на Клайнса. Тесто опять стало белым, уже от страха. Клайне убедился, что смертоносный аппарат испортился. В его заплывший жиром мозг начало проникать сознание, ч"^ испортилось что-то не только в этом аппарате, но и в меха-! низме всей государственной машины. Клайне издал звук мыши, попавшейся в лапы кошки. Он даже попытался встать, но тотчас беспомощно опустился в подушки. — Что же вы хотите? — пропищал Клайне. — Мы уже достигли того, что хотели. Вы больше не владеете Америкой. Я пришел сказать вам, что вЫ арестованы. Извольте следовать за мной. — Следовать? Куда? Но как же так, вдруг?.. Я... я еще не завтракал. Мне предписан строгий режим. Мм увидели существо, и котором я не сраму узнал человека. Мы невольно улыбнулись. — Вас накормят, — ответил Смит. — Да, но у меня специальный режим... таблетки... — Вы можете взять их с собой. — Вы разрешаете? —кисло улыбнувшись, сказал* Клайне.—Они в другой комнате, я сейчас возьму их. Груда теста зашевелилась, как опара, вылезающая из квашни. У Клайнса оказался такой большой живот и такие тонкие ноги, что, казалось, он не в состоянии ходить. И он действительно не мог ходить без меха-нической помощи. Рддом с Клайнсом стояла колясочка, которую я не заметил среди груды подушек. Клайне положил на колясочку свой свисающий до колен живот, подняв его каким-то рычажком, повернул ручку, и „домашний авто¬мобиль" тихо покатил к двери, унося полусидящего на маленькой площадке, толстяка. Когда коляСочка Скрылась за косяком двери соседней комнаты, Смит сказал: — Надо однако последить за этим господином. Мы прошли к двери соседней комнаты. Заглянув в комнату, я воскликнул, увидя жуткую картину. Клайне, пыхтя и хрипя от страшных усилий, взо-брался на подоконник. Окно было открыто настежь, Толстяк перевесил свое грузное тело, в окне мелькнули тонкие ножки, и Клайне полетел в бездну. „Он покончил с собой!"— подумал я. — Проклятый толстяк,, он хочет убежать от нас! — крикнул Смит, бросаясь/к окну. Я последовал за ним. Круглое тело Клайнса, похожее теперь на головастика, перевернулось несколько раз в воздухе и вдруг превра¬тилось в шар. Шар сразу замедлил падение. — Парашют, — сказал Ли. 1Ш Навстречу этому живому шару уже летел амери-канский аэроплан. Подлетев к шару, аэроплан выбро-сил сетку и зачерпнул воздух, пытаясь поймать Клайнса, но промахнулся. В тот же момент появилось второе воздушное судно, по конструкции которого я узнал, что оно европейское. Оттесняя аэроплан американцев, европейское судно также выбросило сеть, подцепило падающий шар и подтянуло сеть. — Ловко! Попалась птичка,— воскликнул Смит.— Но посмотрите на эту воздушную игру. Можно поду-мать, что мы присутствуем при новом виде спорта — „пуш-болл* в воздухе! „Игра", действительно, шла во-всю. Из всех окон небоскреба падали такие же шарики, а воздушные суда двух враждебных армий гонялись за ними, как голод¬ные стрижи за мошкарой, стараясь отбить добычу друг у друга. Но это была не игра, а эвакуация, — самая странная из всех, которые когда-либо были. Остатки вражеского воздушного флота, проиграв сражение, бро¬сились к городу-небоскребу, чтобы спасти от плена и унести с собой неуспевших бежать обитателей города. Аэропланы дрались в воздухе, сталкивались меж собой, и упускали добычу. В этот жуткий момент, вероятно, многие из выбрасывавшихся предпочитали даже поимку их вражеским аэропланом неминуемой смерти на площадке небоскреба, так как не все парашюты успе-вали раскрываться. Много обитателей дворца миллиар¬деров было поймано, но многие из них успели спастись. Спастись на время. Дальше земли не улетят, а весь земной шар теперь в наших руках, — сказал Ли, Это было верно. Судьба земного шара была решена. Но борьба еще продолжалась, как последние вспышки догоревшего костра. И эта борьба не окончилась еще и.для нас лично. Не успела окончиться охота на падающие шары, как мы вдруг подверглись нападению. К окнам небо-скребов начали причаливать вражеские аэропланы, от¬куда высаживались одетые в черное люди. Мы броси¬лись в соседнюю комнату и заперли дверь. Но это была плохая защита. Град пуль из беззвучно стреляв¬ших ружей или пистолетов изрешетили дверь. Если бы мы не стояли у стены, от нас никого не осталось бы в живых. Пули, очевидно, обладали страшной силой, так как пробивали даже стену небоскреба. „Скверно, — подумал я, — они изрешетят нзс“. Смит, не терявший спокойствия, вынул из кармана небольшую металлическую коробочку и сказал: — Их страшное орудие, — должен признаться,— мое изобретение. Но они не знают, что я изобрел и за-; щиту против него. Смит нажал кнопку ящичка, и я услышал жужжанье.' Затем Смит направил аппарат на нас, производя такие, движения рукою, как-будто он окачивал нас жидкостью из пульверизатора. Передавая аппарат Ли, он сказал: — Проделайте и со мной эту операцию. Здесь со-. браны омега-лучи, новый вид, неизвестный вам, электро- — энергии. Эти лучи облекут ваше тело невидимым флюи-? дом, который охранит вас от пуль. Всякая пуля, при-, коснувшись к вашей невидимой оболочке, превратится в пар. Вот посмотрите. Смит стал перед дверью под градом пуль и начал поворачиваться, как под струей душа. Вокруг' него образовалось облачко от превра¬щающегося в пар металла. В этот момент уже изрешетенная пулями дверь с треском раскрылась и в комнату ворвался отряд черных людей. Другой отряд неожиданно показался из двери, ведущей во внутренние комнаты. Этот отряд, очевидно, ожидал конца атаки, чтобы не попасть под огонь атакующих с улицы, от окна. Вошедшие, видимо, ожидали увидеть груду трупов и были очень удивлены, застав нас невредимыми. Их лица ■ были покрыты черными масками, — противога-зовый костюм, как узнал я впоследствии,--- и я не мог видеть выражение их лиц. Но все они начали быстро отступать назад, встретив нас лицом к Лицу. Первый отряд присоединился ко второму. Этот маневр был понятен: мы н'е имели даже парашютов, и путь отсту-пления через окно нам был отрезан. Враги соединен-ными силами пытались отрезать нам путь во внутренние комнаты, надеясь, очевидно^ захватить нас живыми, если не удалось прикончить смертельным оружием. Однако они, видимо, еще не хотели верить, что это страшное оружие бессильно против нас. Их авто-матические пистолеты начали обливать нас целыми потоками пуль. Комната наполнилась паром, но мы по- прежнему стояли невредимы. Враги опустили руки и стали совещаться. Что оста¬валось делать дальше? Вступить в рукопашную? На это у них —детей миллионеров', -.нехватало реши-мости. Их тела были столь же изнежены и дряблы, как и у их родителей. Они были сильны только своим механическим оружием. Смит, хотя был слабее моих европейских} друзей, но все же выглядел значительно крепче этих изнеженных аристократов. Что касается Ли и даже Эа, то они, вероятно, без труда разбросали бы каждый по десятку тонконогих черных людей. Но особенно их, повидимому, смущал мой вид. Я должен был казаться им каким-то мастодонтом, —настолько мое телосложение было массивнее в сравнении с этой новой породой большеголовых, тонконогих людей. Совещание длилось несколько минут. Самый щуп¬ленький и тоненький из них, бывший, очевидно, на¬чальником, отдал какое-то приказание. В ту же ми-нуту из следующей комнаты двинулись резервы. Чер¬ные люди сплотились и начали медленно подвигаться к нам. Отчаянность положения заставила их решиться на рукопашный бой. Смит первый принял вызов. Он сам бросился впе% рёд, врезался в толпу и начал . разбрасывать нападав¬ших на него. Однако ему скоро понадобилась наша помощь. Черные люди облепили его с ног до головы,., по-трое и четверо повисая на руках, хватали за ноги., Ли, Эа и *я бросились к нему и освободили от этих черных муравьев. При первом же моем столкновении произошел маленький случай, удививший меня самого. Желая от нять цепко ухватившегося за Смита назойливого, чер-' кого человечка, я неожиданно для себя поднял всю кучу и перебросил в угол комнаты. Я никогда не был' спортсменом тяжелой атлетики и не выделялся физи¬ческой силой. Но тела этих существ, — не исключая и Смита, — оказались необычайно легковесными. Смит упал вместе с ними, и хотя, вероятно, рас- " шибся, но был очень доволен моим выступлением. Он скоро поднялся и присоединился к нам, а поверженные мною враги лежали недвижимо. Возможно, что от паде-■ иия все они разбились на смерть. Этот случай произ- ^ вел настоящую панику среди врагов. Они отступили . во вторую комнату. На помощь им шли все новые подкрепления. Я видел, что целая анфилада комнат ; заполнена черными людьми. Они решили подавить нас массой. Нам нужно было во что бы то ни стало про¬браться вниз к нашей машине. И мы бросились на наших врагов. Завязалось горячее сражение и, пожалуй, без меня моим друзьям пришлось бы плохо. Я раз¬брасывал черных людей, как пустые бумажные пакеты. Они разлетались по всей комнате и замертво падали на мебель, ковры... Несколько черных тел повисли даже на люстрах. Я пролагал путь, но мне все время при¬ходилось возвращаться назад, чтобы освободить своих товарищей. Эа устала первой из нас. Два или три раза я раскапывал груду черных тел, чтобы освободить ее. И ее улыбка, — или это мне только казалось? — уже не была безразличной. Странное дело, эта улыбка прибавляла мне сил. Мне хотелось доказать ей, что и мы, грубые люди Двадцатого века, имеем свои преимущества. Мы оттесняли врагов комната за комнатой, лестница за лестницей. Но этот небоскреб был чертовски велик ЖИВЫЕ МАШИНЫ Е ЩЕ одна лестница, и мы будем внизу небоскреба, у нашей машины. Только бы хватило сил!.. Под ударами тяжелого канделябра черные тела рвались на части, как хрупкий фарфор. Но я сам падал от уста¬лости. Среди пискливых голосов американцев, я вдруг услышал крик Ли. Он звал Меня на помощь. Оглянув¬шись назад, я увидел, что Ли, Смит и Эа повергнуты на землю. Черные тела грудой навалились на них и пытаются задушить. Я бросился на помощь к своим друзьям, но силы окончательно изменили мне. Я упал'. Плотная масса тел покрыла Меня. Я начинал терять сознание. В этот самый момент до моего слуха донесся—каД мне показалось, — звук фабричной трубы. Звук этот рос, усиливался и переходил в мощный рев, от кото¬рого дрожали стеклянные стены небоскреба. Этот чудо¬вищный звук как-будто разбудил мен*. Откуда он?.. Я высвободил голову из груды тел и посмотрел вокруг.; С черными людьми творилось что-то невероятное. Их изнеженный слух, привыкший к тишине города- дома и их слабые нервы не переносили резких звуков-' А это был не просто звук, а мощный рев. Среди черных поднялась настоящая паника. Они метались, как в пла¬мени пожара, закрывали уши руками, прятали головы в* груды тел, бесновались, катались по полу... А звук все рос, и уже не только стеклянные стены, но и весь остов грандиозного здания дрожал мелкой дрожью* Даже для меня, привыкшего к реву паровозов и авто¬мобильных рожков, этот звук становился нестерпимым. Однако кто бы ни трубил в необычайную трубу, этот ужасный рев явился нашим спасителем. Еще минута, и наши враги, один за другим, как подкошенные, попадали на пол. Некоторое время их тела конвульсивно подергивались, потом и эти движе¬ния затихли. Неужели звук убил их? Рев трубы прекратился так же неожиданно, как. и начался. Огромный зал представлял собою поле сра¬жения, усеянное трупами людей, на теле которых не было ни единого повреждения, за исключением тех, кто подвернулся под мою тяжелую руку. , Я подбежал к моим друзьям и начал приводить их в чувств- Первым пришел в себя Ли, вслед За ним Смит.. Только Эа лежала в полуобморочном состоянии. Быть может, и ее нервы не выдержали этой звуковой канонады, а может быть, она была измучена боем? Я поднял ее и бережно понес. Перед нами был открытый путь, если не считать массы поверженных, недвижимых тел. Мы пытались обходить их, но у дверей это оказа¬лось невозможным: здесь тела лежали сплошной • массой. Если среди лежавших не все были мертвые, то едва ли кто вернулся к жизни из тех, по чьик телам прошла моя тяжелая поступь человека двадца¬того века. Наконец мы спустились на нижнюю площадь, среди которой стояло наше судно. Механик был возле корабля и приветствовал нас издали рукой. — Вы живы? — крикнул он нам.—Признаться, я уже потерял надежду увидеть вас снова. , —• Скажите, — обратился я к механику, — не знаете ли вы, кто поднял такой ужасный рев? — Я поднял,^—ответил он, улыбаясь. — Что же мВ* оставалось делать? Сидя внутри нашего корабля, $ наблюдал в перископ, что делают эти черные гады. Он11 пытались поднять люк нашего корабля, но это им удалось. Тогда они принесли машину, при помочь которой хотели расплавить корабль вместе со мно& И я решил отогнать этих черных насекомых наши** „громкоговорителем*. Кстати, Ли хотел испытать ег0 действие. Ведь это его изобретение. , ? — Да, — сказал Ли,—„мегафон*—мое изобретений При помощи особых усилителей, я довожу силу звука до таких пределов, что колебания воздушных воля, вызываемые им, могут убить быка и разрушить стены* — Настоящая иерихонская труба,—сказал я. — Такая труба уже была изобретена в ваше время) Иерихоном?—заинтересовался Ли. — Очевидно, ему были известны легенды далекого прошлого. >3 Мне не было времени рассказывать ему библейскую историю. Эа все еще не приходила в себя, и , я начал серьезно беспокоиться за ее жизнь. , — Вот мы сейчас оживим ее. —Ли вынул флакоя с жидкостью и поднес к ее носу. Эа открыла глаза; и улыбнулась Ли. Я пожалел, что чудодейственная бутылочка не находилась в моих руках. Но Ли, как бм„ угадал мою мысль, и сказал Эа. -г1; — Благодарите его,—Ли указал на меня, — он спас вашу жизнь. Эа посмотрела на меня и улыбнулась уже мне. -г — В конце концов, -- скромно отвел я от себя честь спасения девушки, — нас всех спас звук вашего мега¬фона и механик, который... — Куда теперь? — спросил механик, перебив меня* Ои также отказывался от чести быть спасителем. • — Летим на заводы, где наша помощь необходима,— ответил Смит. Мы вошли в корабль, механик пустил мотор, Эа Уселась у руля управления и мы двинулись в путь. — Хотите посмотреть, как управляется наша ма-шина?—услышал я голос Эа сквозь полуоткрытую Дверь кабины. — Это очень интересно, — ответил я и, пройдя в кабину пилота, сел в мягкое кресло рядом с Эа. — Управление так несложно, что ребенок мог бы справиться с этой машиной, — сказала Эа. — Вы видите, что хотя мы плотно забронированы от внешнего мира, весь путь, лежащий впереди нас, с четкостью зеркаль¬ного отражения обрисовывается на этом стекле. Я вижу весь путь полета. Ножными педалями я регули¬рую скорость, а рулевым колесом — направление. ;• Мы очень медленно катились по площади города- Дома. * — Вот я пускаю сразу на вторую скорость... ;. Корабль рванулся вперед. — И направляю руль сюда... — Куда же вы?! — вскрикнул я. — Вы направляете прямо на железо-бетонный остов небоскреба... Я ждал катастрофы и невольно сжал руку нашего Пилота, но Эа только улыбнулась. Острый металли-ческий нос корабля пробил стену огромной толщины С такой легкостью, что я не почувствовал даже толчка, Как-будто эта стена была сделана из картона. Как мог забыть я, что наш универсальный корабль еще так недавно пробивал толщи горных пород! — Догоняют последние суда американцев,—сказала Эа и, склонив голову, посмотрела на карту, чтобы определить направление. Я повернул перископ и начал смотреть на землю- Ми летели не высоко. Расстилавшийся внизу ландшафт был ясно виден. Под нами проходили равнины, изви- листые голубые ленты рек. Дорог не было видно, на это не удивило меня. С тех пор, как воздух сделался главной дорогой, в земных дорогах не стало нужды. Меня удивляло другое. Америка казалась безлюдной, заброшенной землей: Не было видно ни ферм, ни горо¬дов. Что бы это могло значить? Я обратился с вопро- ■ сом к Эа. ■{ — Ферм нет, — ответила она,—потому, что про-дукты питания добываются ие на полях, а в лаборато¬риях, химическим путем, А города?.. Богачи здесь жили в десяти гигантских небоскребах. Рабочие же... но вьг увидите, как жили здесь рабочие. Воздушный корабль поднялся на высоту, перевалил? через небольшой горный кряж, и я увидел огромную долину с необычайно гладкой поверхностью, как-будтсГ вся она была асфальтирована. { — Что это, гигантский аэродром?—спросил я. — Нет, это всего только крыша, одна сплошная' Крыша над фабрикой, занимающей сто двадцать квад-" ратных километров. — Вы так осведомлены в американских делах, как-: будто уже бывали здесь, — Если бы мы не были осведомлены о многом, то и не победили бы, — ответила девушка. — Это фабрикам но вместе с тем это и город рабочих, так как рабочие здесь живут на фабриках. Под этой беспредельной кры-' шей они родятся и умирают, не видя неба над головой): — Как это ужасно! — сказал я, еще не зная, что это только начало тех ужасов, которые предстояло мне; увидеть: : * а* по Воздушный корабль снизился прямо на крышу. Мы открыли люк и вышли. Смит нажал ногой черный квадрат на серой крыше. Открылась дверь, ведущая вниз. Мы стали спускаться по узкой лестнице, сразу погрузившись в полумрак. — Здесь хозяева экономили на всем, даже на свете. Осторожней ступайте. Небольшая лестница кончилась и мы оказалйсь на бетонном полу фабрики. Это здание представляло собой, Лаже по своей конструкции, полный контраст с горо¬дом-небоскребом. Если тот строился по вертикали, то фабрика — по горизонтали. Небоскреб был весь залит лучами солнца, здесь тусклое искусственное освещение Наводило тоску. По расположению • это здание было Похоже на шахматную доску. Широкие, прямые улицы разделяли квадратные кварталы. Улицы были безмолвны. По полу, С легким шумом трения, двигались только бесконечные ленты, подававшие из квартала в квартал Насти заготовляемых машин. — — Зайдем в этот цех,—сказал Смит. Мы вошли в большую полутемную комнату. Недалеко от дверей вращались два, стоявшие близко Друг к Другу колеса, около пяти метров в диаметре Каждое. Я подошел к этим колесам и вдруг отшатнулся. Между колес, прямо на земле сидел какой-то урод. V него, повидимому, совершенно отсутствовали ноги, так как туловище помещалось в чашеобразном метал¬лическом сосуде. Зато его ру/си были непомерно велики. Он вращал ими огромные колеса. Это был какой-то придаток машины. К несчастному уроду подошел низко¬рослый рабочий, в замасленном костюме с масленкой в руке, и влил в рот вертящего колеса уродца какую-то жидкость, с таким видом, кзк-будто он смазал машину. 1 * -/и * — Вот и пообедал,' — с грустью улыбаясь, сказал Смит. Человек с масленкой ходил около колес, где сидели такие же уродцы, и „смазывал" эти живые машины. Дальше стояла машина с очень сложным и непонят¬ным мне механизмом. В середине этой машины нахо¬дилось нечто в роде коробки не более шестидесяти сантиметров высоты, и в этой коробке бегал карлик, нажимая рычажки... И опять„такая же машина, с такой же коробкой и совершенно таким же маленьким чело¬вечком! А еще дальше я увидел отверстие в потолке и чью-то неимоверно длинную и тонкую фигуру; собственно, я увидел только ноги, так как верхняя часть туловища от пояса находилась во втором этаже. От времени до времени, с автоматичностью машины, из отверстия, как длинныё рычаги, появлялись руки, захватывали пода¬ваемые на транспортере готовые части машин и подни¬мали их на второй этаж. . : Это была не фабрика, а какой-то музей уродов. Их вид производил гнетущее впечатление. В их непо*. движные, тусклые глаза нельзя было смотреть без содрогания. Я много пережил за свое необычайное путешествие, но еще никогда мои нервы не былй потрясены до такой степени. Мне было необходимо собрать всю силу воли, чтобы не упасть в обморок. — Нет, эго слишком... Уйдем скорее из этого ада,—* обратился я к Смиту. Он тяжело вздохнул. - — Да, видеть это—большое испытание для нервов,-' ответил он. — Но вы не видели и десятой части все* ужасов наших фабрик. Это,—Смит указал на уродцев,—*! безнадежные люди, даже не люди, а живые машины Между колес, прямо на земле сидел какой-то урод. Они не только не могут освободить себя, но им уже ничем нельзя помочь. Конечно, не все рабочие превра¬щены в такие придатки машин. Это в сущности пере¬житки старины. Много лет тому назад наша медицина сделала большие успехи в изучении действия желез внутренней секреции на развитие человеческого тела и отдельных органов. Хозяева этих фабрик не преми¬нули использовать успехи науки для своих целей. Они заставили ученых, путем подбора и воздействия на железы, создавать людей, которые являлись бы такой вот составной частью машины. — И люди соглашались на это?.. — Не люди, а голод... Все делалось „добровольно"» за грошевые прибавки и посулы, а изуродованному потомству этих „охотников* ничего больше не остава¬лось, как продолжать участь отцов или умереть с го¬лоду за полной неприспособленностью организма делать какую-нибудь иную работу. Это была эпоха „профес-сиональной приспособленности*, доведенной до абсурда- — Но в конце концов разве это могло быть вЫ' годнее простой механизации? Например, этот великан» таскающий руками части машин на второй этаж... — Идея была не совсем глупой. Люди делали^ составной частью машин в тех случаях, когда все-такИ требовалось регулировать ход трудовых процессов уча-, ст'ием сознательной воли. Потом это было оставлено- Но часть производства осталась с людьми-машинамН- Они были дешевы и... совершенно безопасны. ЕсЛ** хотите, это является символом идеального рабочего с точки зрения капиталиста. Согласитесь, что в больше^. или меньшей степени и в ваше далекое время капитЯ' листы старались „машинизировать* рабочих, прикре‘ пить живых людей к машинам на возможно больш^ срок, в ущерб физическому и умственному развитию. Здесь в силу сложившихся условий им удалось только • осуществить этот идеал до конца. Теперь эти несчаст¬ные будут вынесены на. свежий воздух, увидят голубое небо и свет солнца. Мы сделаем все возможное, чтобы облегчить их жизнь. Я вздохнул с облегчением, когда увидал наконец подо¬шедшего к Смиту рабочего, который казался нормально развитым и здоровым, если не считать бледного цвета лица от постоянного пребывания в закрытом помещении. Смит начал о чем-то разговаривать с рабочим, а мы с Ли и Эа поспешили покинуть эту могилу с заживо погребенными. Я вышел на поверхность и с облегчением вдохнул свежий воздух. В этот момент раздался удар грома, шаровидная молния, такая же, какую я видел на солнечной станции, упала на крышу, с грохотом обрушив часть ее. Еще несколько молний упало вокруг нас. — Разрядник! — услышал я голос Смита. Молния прекратилась. Но в наступившей тишине я вдруг услышал громкий голос, как-будто исходивший с неба: — Привет от Клайнса! На крышу выбежал Смит. — Проклятие! — кричал он. — Клайнсу удалось бе» -Жать!.. Эти беглецы, прежде чем погибнут, могут наде¬лать нам не мало бед... А Ли, открыв люк нашего корабля, спрашивал меха¬ника. ■— Вы не отметили направления радиоволны? — Есть, — ответил он. — Тогда летим скорее!.. В СТРАНЕ БЕЛЫХ ДИКАРЕЙ О ПЯТЬ стальная птица кружит в воздухе, увлекая меня в неведомую даль. Эа спокойно поворачи¬вает рулевое колесо. Смит и Ли разговаривают о бег¬стве Клайнса. ■— Не понимаю, как мог еще раз улизнуть от нас Клайне, эта старая, хитрая лисица. Он был в высшем Совете Трех и являлся главой правительства. — Я уже получил сведения, — ответил Ли. — Наш аэроплан, так ловко подцепивший падавшего Клайнса, сам был пойман в сети огромным аэропланом амери¬канцев. Четыре наших товарища в плену. — Клайнса нужно разыскать и поймать во что бы то ни стало. — Мы и поймаем его, — ответил Ли. — Не так-то легко. Его молнии и дерзкое напоми--■ нание о себе дали нам направление, но ведь он не стоит: на месте. — Каждый его новый выпад будет давать нам и новые нити к розыску. •] — Да, но каждый его выпад будет стоить не одной * человеческой жизни... Мы летели на юг. Леса, горы и реки проносились ■ под нами, как на киноленте, пущенной с бешеной ско¬ростью. Вот и Панамский канал скрылся позади нас. ; Не слишком ли мы забираем на юг? Мы летим уже над Южной Америкой... Огромная горная цепь преграждает нам путь. Воздушный корабль забирает высоту, подни¬маясь выше облаков. Земли не видно за белой пеленой, расстилающейся под нами. Заходящее солнце опускается в эту пелену, окрашивая ее в пурпур. Эа нажимает педаль ногой и вдруг бледнеет. Педаль не работает. Мотор остановился. Машина стремительно падает. К счастью, наше судно приспособлено к этим, слу¬чайностям, Из стального тела выбрасываются плоские крылья. Но управление испорчено, планирование невоз¬можно. Корабль падает в воздухе скользящими углами, как кусок картона, брошенный с высоты. Каждую минуту корабль может повернуться вниз носом или кормой и грузно упасть на землю. Только огромная высота, на которой мы находимся, дает нам несколько мгновений, чтобы приготовиться к этому неизбежному . падению. Никто не говорит ни слова. Для всех ясно наше положение. Мы с лихорадочной быстротой прикре¬пляем небольшие крылья за спиной, открываем люки и выбрасываемся в вихри крутящегося вокруг нас воздуха. Крылья затрепетали за нашей спиной, мы повисли в воздухе, а наш великолепный корабль стремительно падал. Под нами густые заросли первобытного леса. Еще мгновение, и корабль врезался носом в лесную чащу. Над лесом поднялся огромный столб воды и грязи, который в лучах заходящего солнца казался изверже¬нием вулкана. — Он упал в лесное болото, — сказал Смит. — Это к лучшему, он уцелеет, — ответил Ли. — Да, но удастся ли нам извлечь его из болота,— сумрачно проговорил Смит. Через несколько минут наши крылья зашуршали между широких листьев тропического леса. Яркие попугаи с гортанным криком разлетелись при виде не¬обычайных птиц, за которых они, вероятно, нас приняли. Завизжала стая обезьян, и стала забрасывать нас соч¬ными плодами. — Нечего сказать, гостеприимные хозяева, — сказал Смит, пытаясь освободить свои крылья от паутины лиан. В этой гуще растений летать было невозможно. Пришлось плотно сложить крылья и спускаться по деревьям. Внизу был полумрак. Быстро приближалась темная тропическая ночь. Мои ноги коснулись почвы и тотчас увязли в тине. — Подождите спускаться, — сказал я своим спут¬никам, — здесь болото. Ли зажег карманный фонарь. Луч света блеснул на жидкой поверхности болота. Змеи, обеспокоенные не¬ожиданным светом и нашими голосами, подняли головы над корявыми корнями и угрожающе зашипели. Я быстро . вскарабкался на сук, товарищи последовали моему при¬меру. — Нечего сказать, в хорошенькое положение мы попали, —■ сказал Смит. — Придется переждать до утра на деревьях, а там видно будет. Мы уселись на ветвях большого дерева, поближе друг к 'другу, как наши далекие предки, и покорились ' судьбе. Ни одной звезды не было видно над головой: сплошной полог листьев закрывал от нас небо. От болота поднимались сильные испарения. Я чувствовал, как дрожит соседний сук, на котором сидела Эа. От сырости ее лихорадило. Среди тишины ночи слышались какие-то ^ вздохи, шорохи, чавканье. Где-то далеко и протяжно завыл неведомый зверь. И вдруг, покрывая все эти звуки, над нами послы-шался сильный, как звук пароходной сирены, голос. — Привет от Клайнса!.. Вслед за этими хроматическими переливами раздался визгливый смех. — Проклятие! — выбранился Смит. — Он издевается над нами! Это он какими-то новыми лучами испортил механизм нашего корабля. Вы оказались правы, Ли, Клайне подал о себе весть. Но теперь это бесполезно: наш пеленгаторный аппарат погребен вместе с кораблем... — Но у меня есть карманный аппарат, с которым я никогда не расстаюсь, — ответил Ли. Блеснув фона-риком, он определил направление радиоволны и сделал отметку по компасу. — Вы очень запасливы, Ли, но к сожалению ваши отметки не много принесут нам пользы. Без корабля мы беспомощны. Голоса замолкли, и опять — тишина ночи, преры-ваемая чьими-то вздохами, шипеньем, криком попугая, которому приснилось что-то страшное. Быть может, неведомые птицы, спустившиеся с неба... Кажется, это была самая томительная и самая длин¬ная ночь из всех, пережитых мною. Под утро свет луны пронизал густой туман, затянувший все вокруг белым паром. Мы несказанно обрадовались ей. Пение и пронзительный свист птиц оповестили нас о наступлении утра. Скоро взошло солнце. Туман под¬нялся и стал редеть. Лес ожил и зазвенел тысячами голо¬сов. Я посмотрел на моих спутников. Они были бледны и истомлены. Я быстро спустился с дерева и попытался ступить на землю. Но это оказалось невозможным. — Нам придется превратиться в обезьян и путе-шествовать по веткам,— сказал я своим спутникам. Мы, цепляясь за ветви, перебирались с дерева на дерево в поисках упавшего корабля, но следов его не было. Наконец на одной прогалине Эа увидела воронко¬образное отверстие. — Вот могила нашего корабля, — сказал печально механик Нэр. Да, это была могила. Нечего было и думать извлечь тяжелый корабль руками пяти людей. — Однако, что же нам делать? — спросил Ли. — Прежде всего поискать место посуше, а потом позаботиться о пище и питье. — У меня есть немного питательных таблеток,— сказал Ли. — Но нам их хватит всего на несколько дней. А дальше? — А дальше нам придется приспособляться к новой пище, — ответил я. — Здесь должно быть много фруктов. Если вы не можете есть их сырыми, мы добудем огонь, как добывают его дикари, и Эа будет нам готовить кушанья. — Но я не умею готовить, — ответила девушка. — Научитесь. Я покажу вам, как это делается. Идем- — Вернее, лезем, — поправил меня Ли. И мы отпра¬вились в путь. Обезьяны досаждалй нам своим назойливым любо¬пытством. Они преследовали нас целой толпой, брани¬лись на своем обезьяньем языке, высовывали языки, потрясали кулаками и бросали в нас орехами и фруктами. Я поймал на лету большой орех и, раскусив, съел его. Он был очень вкусный. — Попробуйте, — предложил я Эа. Но она не реша¬лась есть и взяла питательную лепешку, предложенную ей запасливым Ли. Позавтракав, мы двинулись дальше. Но это лазанье быстро утомило моих спутников. 1—Собственно говоря, — сказал Смит, — нам нет нужды бесконечно лазать, пока у нас есть крылья за плечами. Нам нужно добраться до лесной прогалины и оттуда мы сможем продолжать путь по воздуху. — Это правда, — ответил механик. — Смотрите, как ярко светит солнце. Вероятно, там есть чистое от за¬рослей место. Мы направились к солнечному пятну и скбро дей-ствительно добрались до большой лесной прогалины» залитой водой. Неизъяснимое чувство свободы охватило нас, когда наши трепещущие крылья подняли нас на воздух» В мальчишеской радости, обернувшись назад, я сделал рукой прощальный жест изумленным обезьянам. Мы поднялись над лесом и долго летали над зеле-ным ковром. Наконец этот бесконечный лес окончился. Почва начала подниматься и скоро перешла в горный, кряж. Мы облюбовали живописный склон горы, с журча-щим родником, и опустились у небольшой пещеры. — Мы, кажется, проходим все этапы человеческой истории, —улыбаясь сказал я, опускаясь на зеленую лужайку. — Из „древесного" человека мы превратились в пещерных людей. Посмотрев на Эа, я с удивлением заметил, что у нее смыкаются веки. Как ни был запаслив Ли, он не мог захватить с собой все. Не захватил он и пилюли, уничто¬жавшие токсины утомления. Смит и Ли также имели совершенно сонный вид. Я натаскал в пещеру сухого моха, сделал мягкие ложа и предложил им уснуть. — Вы поспите, — сказал я им, — а я буду сидеть У входа на страже. Неизвестно, какая опасность может здесь подстерегать нас. Спутники не заставили себя просить и скоро спали крепким сном. После бессонной ночи меня также клонило ко сну. Чтобы чем-нибудь развлечься, я решил попытаться добыть огонь. Мне приходилось читать о том, как это делают дикари, но сам я умел добывать огонь только при помощи спичек. Не упуская из виду пещеры, я прошел к близлежа¬щему лесу, выбрал два сухих сука смолистого дерева и принялся за дело. Укрепив один сук меж корней, я начал усиленно тереть его другим суком. Работа была нелегкая. Скоро пот лил с меня ручьями, = а между тем, не появлялось не только огня, но и дыма. „ •Утомительнее всего было то, что я ни на минуту не мог •прекратить своей работы, иначе дерево остынет и все придется начинать сначала. Когда наконец запахло- гарью и появился первый дымок, я так обрадовался, как-будто сделал величайшее открытие, и начал тереть с удвоенным усилием. Я был страшно увлечен своей , работой. Вспыхнуло пламя, погасло, опять вспых-^ нуло, еще раз погасло, и наконец сук запылал. Но] мне не удалось спокойно насладиться моим торже-; ством. В тот самый момент, как запылало впервые добы'- тое мною пламя, я услышал отчаянный крик Ли, за-глушенный каким-то диким ревом. Подняв глаза от пылающего дерева, я увидел дикарей в звериных; шкурах. Неизвестно откуда появившись, бни вошли в пещеру, захватили спящими моих спутников и теперь; тянули их на гору. При виде этого нападения дикарей. во мне самом пробудились первобытные инстинкты.' С диким ревом, не выпуская из руки пылающего сука* и размахивая им, от чего пламя разгоралось еще больше, я смело бросился на врагов, тыча в их косма¬тые лица горящим суком. Вид пламени произвел на них неожиданно сильное действие. Дикари выпустили из рук свои жертвы и, упав на колени передо мной, завыли, прося пощады. Очевидно, эти люди не были знакомы с добыванием огня и приняли меня за божество. Потрясая над голо¬вой своим пылающим факелом, я жестами'- дал им понять, что испепелю их, если они тронут моих спутни¬ков. Дикари как-будто поняли меня и покорно кивали головами. Потом они стали совещаться меж собой. Я имел возможность более внимательно рассмотреть их. Меня поразило, что их лица напоминали лица евро¬пейцев, а кожа, хотя и сильно загоревшая, была белого . .Цвета. Очевидно, судьба столкнула нас с белыми дика¬рями, о существовании которых ходили слухи еще ' в мое время. В следующий момент я был. поражен еще больше. В их разговоре я уловил, как мне показалось, несколько английских слов. И я не ошибся. Смит, также внимательно прислушивавшийся к их речи, вдруг заго¬ворил с ними на каком-то ломаном английском языке, и они, повидимому, поняли его. Между ними завя¬залась беседа, перешедшая в довольно горячий спор. Наконец Смит и дикари пришли к какому-то согла¬шению. — Нам придется итти за ними,—сказал Смит, обра¬щаясь к нам.—Они не сделают нам зла, если „господин бог огня*, — и Смит с улыбкой указал на меня, — не сожжет их своим пламенем. Нам ничего больше не оставалось, как следовать за дикарями. — Можете ли вы себе представить, —сказал Смит, когда мы двинулись в путь,—что предки этих дикарей были когда-то стопроцентными американцами. Они были рабочими, которым не повезло. Еще в двадцатом веке безработица создала целую «бродячую Америку", кадры людей, выброшенных за порог культурной жизни больших городов. Американская культура все более сосредоточивалась в одних крупных центрах, а эти люди оказались предоставленными самим себе, среди дикой природы. Из поколения в поколение они и сами дичали, забывали все культурные навыки, пока наконец, как видите, не превратились в настоящих первобытных людей, которым неведомо даже добывание огня. Если бы не ваш горящий сук, быть может, они убили бы всех нас. Не из злобы, но из простого страха перед неизвестными, новыми людьми, непохожими на них. — И обращаясь ко мне, Смит добавил. — Вам придется продолжать вашу роль бога огня. Это облегчит нашу, участь. Я охотно согласился и потряс свойм пылающим; суком. Мы поднялись на гору и нашли целый городок пещерных людей. Навстречу нам бежали голые маль;' чишки. Женщины в звериных шкурах не решались приблизиться к нам и с любопытством смотрели на нас издали. У пещер, на земле валялись каменные топорь! и кости убитых животных. На столбах висело несколько, черепов хищных зверей — трофеи удачных охот. Белый/ как лунь, благообразный старик подошел к нам с недо' верчивым видом. Я повертел в воздухе догоравшим суком и далеко отбросил его от себя. Дуга из дымй повисла над толпой и медленно растаяла в воздухе. Седой старик расставил руки и отвесил мне глу' бокий поклон. ОСВОБОЖДЕННЫЙ МИР Я С УСПЕХОМ выполнял роль „бога огня". На боль¬шой площадке перед пещерным городом, ночью и днем, горел неугосимый костер, отгонявший диких зверей, за что белые дикари были мне очень благо¬дарны. А вечерами, после захода солнца и наступления темноты, я совершал торжественное „богослужение*. В глазах диких людей я имел полное право считаться Существом божественным. Дело в том, что я не только владел тайной добывания огня, но и крыльями. Во время нападения дикарей и борьбы- с ними у Ли, Смита и механика крылья оказались поврежденными. Сохрани¬лись они только у меня и у Эа. И вот, в темные вечера, окруженные всеми обитателями пещер, мы подходили с ней к костру, держа в каждой руке по смолистой палке, зажигали наши „жезлы" с разными церемониями И медленно поднимались на воздух. Дикари поднимали вой, опасаясь, что мы вознесемся на небо, и Рни оста¬нутся без огня. Но мы не хотели оставить наших това¬рищей. Помахав в воздухе горящими палками, мы Разбрасывали их в стороны. Пылающие угли падали Красивыми дугами, и мы плавно возвращались на землю. Я убедился, что быть „богом" совсем не трудное занятие. Тем не менее, я скоро начал тяготиться своей ролью, обманщика поневоле. Ночью, сидя у костра, я мечтал, о том, как было бы хорошо этих несчастных, одичавших людей освободить от их предрассудков и поднять культурно: научить земледелию, ремеслам. Но в конце концов это можно было сделать и без нас. Если бы мы освободились, мы, конечно, не забыли бы об этих людях. Освободиться, но как! Пользуясь кар¬манным радиоприемником, сохранившимся у Ли, мы могли слышать о том, что нас усиленно ищут, ищут друзья и враги. Из Радиополиса каждую полночь доно¬сился к нам голос Эля. — Ли, Эа, где вы, отзовитесь! — спрашивал он у эфира. Но эфир молчал, потому что наша передающая станция была погребена в болоте вместе с нашим ко;'- раблем. Ли пытался снестись с Элем посредством пере¬дачи мысли на расстояние. Он сосредоточивал всю свою умственную силу и мысленно отвечал Элю. Но вероятно, какие-то препятствия поглощали слабые электроволны, излучаемые мыслящим мозгом, так как Эль пунктуально продолжал взывать к нам через эфир. Искали нас и враги. Несколько раз мы перехваты-^ вали сигналы Клайнса, посылаемые своим сообщникам/ Судя по этим сигналам, мы знали, что уцелело еще' довольно много врагов, и находятся они где-то далеко на юге. Хотя дикари относились к нам хорошо и не причи< няли зла, тем не менее они не хотели отпускать нас; тем более, что с нашими знаниями мы им были очень полезны. ' Не одну ночь, сидя у костра, мы обсуждали план бегства. Но трое бескрылых людей связывали всех- Еще я, пожалуй, убежал бы от быстроногих дикарей отдав свои крылья кому-нибудь из товарищей. Но трое из них все равно оказались бы пешими, их, наверно»- нагнали бы дикари. И наше положение только ухудши' лось бы. А бежать нужно было во что бы то ни стало. Помимо того, что мы томились нашим бездействием в то время,, когда наша, в особенности, Ли помощь была так необходима в другом месте, мои спутники страдали от голода. Питательные лепешки все вышли, а при¬выкнуть к новой пище они не могли. И силы их быстро падали, что еще больше затрудняло бегство. Однажды ночью мы сидели у костра и молчали.. Маленький приемник с громкоговорителем передавал музыку из Радиополиса. Эта радио-музыка, которой мы иногда угощали наших поработителей, также каза¬лась им сверхъестественным явлением и поднимала наци авторитет в их глазах. Радиополис веселился, празднуя победу. Новый музыкальный инструмент *— электро¬орган—исполнял гимн победы, произведение молодого- гениального к'омйозитора, соединярШег|о1>зацятие музы¬кой с работой на одной из силовых сН'нЦий. Музыка замолкла. Послышались аплодисменты. После неболь¬шой паузы новый взрыв аплодисментов, и когда нако¬нец они затихли, мы услышали голос Эля. — Товарищи, — говорил старый ученый, — наша радость безмерна. День, о котором так долго мечтал Мир трудящихся, настал. Последний угол земного шара, где еще царил капитал, неистовствовавший в своей агонии, освобожден. И все же, в на^ радость, как в му¬зыку этого торжествующего гимна, который вы только- Что прослушали, вплетаются грустные аккорды. Враг побежден. Но часть врагов бежала, захватив с собой Ужаснейшие орудия истребления. Пока существует это последнее гнездо, мы не можем быть спокойны, по¬тому что и разбитый враг может причинить нам много зла. Это первое, что омрачает нашу радость. А второе— пы знаете, о чем я буду говорить. Ли, наш лучший. инженер, наша самоотверженная Эа, наш преданный работник Нэр, наш загадочный гость из прошлого и вождь американских рабочих инженер Смит пропали без вести. Несмотря на все наши старания, нам не удалось узнать, живы они или погибли. Они не подают о себе вестей, — голос Эля дрогнул, — как мертвые. Но мы не хотим верить в их смерть и будем продолжать наши поиски, пока не узнаем истины, печальной или радостной. Мы разослали специальные экспедиции во все части мира. Мы обшарим каждый уголок земного шара. И мы их найдем! Вместе с тем, мы розыщем и наших врагов, хотя бы для этого пришлось спуститься на дно океана или подняться к звездам. И мы уничто-жим их. Тогда наша радость будет полною и не омра-ченною ничем. Долго несмолкавшие аплодисменты покрыли эту речь. Взволнованный Ли поднялся. — Помощь близка, — сказал он,—будем терпеливы. Какое несчастие, что я не могу послать им привет!.. Мне хотелось бы кричать, кричать так, чтобы мой голос был слышен в далеком Радиополисе... Возбужденные, мы так и не уснули в эту ночь. Несколько дней под ряд мы не отходили от радио¬приемника. Мы все чаще начали получать сигналы от воздушных судов, которые искали нас. Мы знали о пути их полета. Некоторые пролетали в нескольких стах километров от нас. Иные из них погибли от внезапного нападения вражеских судов. Клайне, очевидно, тоже следил за ходом розысков и старался всячески вре¬дить им. На исходе второй недели, когда я собирал сучья для костра, ко мне подбежала взволнованная Эа и сказала: — Идите скорее, Ли получил важные вести. ' ' ‘ Я поспешил к отведенной нам для жилья пещере. Там я застал Ли, Смита и Нэр. Ли нервно тер руки и ходил по пещере, рискуя разбить голову о йизкий свод. Увидав меня, Ли сказал: — Я только-что получил известие, что один из наших кораблей сегодня ночью пролетит всего в десяти километрах от нас. На крыльях вам легко преодолеть это пространство. Корабль будет лететь медленно. Постарайтесь чем-нибудь привлечь его внимание, и мы спасены. Второй такой случай может не повториться. — Вы нужнее, — ответил я. — Летите лучше вьт,-'я дам вам свои крылья. Но Ли решительно отказывался. — Случай сохранил крылья вам, вы и полетите. Вы гость среди нас, и я не могу подвергать вас риску остаться здесь, если есть возможность спастись и, быть может, спасти нас. Полетите вы и, на всякий случай, Эа. Она поможет вам сигнализировать. Как я ни отказывался, но в- конце концов при-нужден был согласиться. Мы высчитали время, когда должны были вылететь. Оно приходилось на полночь. Затем общими усилиями мы сделали две больших связки костров из смолистых, сухих ветвей. В этот вечер, чтобы усыпить бдительность дикарей, мое „священнодействие" отличалось особенной торже¬ственностью. Я разбрасывал с высоты целые фейерверки сорящих кусков дерева, практикуясь вместе с тем в сигнализации. Дикари были в восторге, с криками одобрения разошлись они по окончании моего предста¬вления по пещерам и крепко, как дети, уснули. Впрочем, Не совсем как дети. Я уже мог убедиться не раз, что ш дикари умеют сдать с чуткостью животного. При малей¬шем шуме они просыпаются и засыпают не раньше, как убедятся, что кругом все спокойно. Поэтому нам надо <>ыло соблюдать крайнюю осторожность. От исхода предприятия зависела если не жизнь, то наша свобода- Мы все сидели у костра. Это было обычно и не могло возбудить подозрения дикарей. Мы прислушива¬лись к их дыханию, вздрагивали при крике ребенка во сне, Мы были взволнованы, но .молчали. Все уже было обдумано и сказано. Ли посмотрел на хронометр. — Пора, — тихо сказал он. Мы поднялись.. Насту¬пил самый решительный момент. Я и Эа разожгли наши факелы, пламя, которых мы должны были под¬держивать во все'в^емя полета,..и начали спускаться вниз, подальше от пещер, чтобы не разбудить спящих шелестом наших крыльев. Прощание было короткое, но сердечное. — В добрый1 пут^, — сказал Ли. Мы тихо поднялись на воздух, пролетели над лесом, обогнули склон горы, поднимаясь все. выше и ускоряя полет. — Если бы не эти факелы, — сказала Эа, — мы могли бы лететь гораздо скорее. — Хорошо еще, что ветра нет, — ответил я, — по¬смотрите, какая чудная ночь. — Да, но плохо то, что восходит луна. Сегодня полнолуние, В темную ночь наши факелы были бы видны лучше. Мы поднялись еще выше, но неожиданно попали в поток сильного ветра. Мой факел погас. Хорошо, что я летел не один. Иначе мне пришлось бы спускаться вниз, чтобы добыть огонь трением, а на это ушло бы много времени. Я зажег свой факел от огня факела Ш Эа, и мы спустились ниже, где было тихо. Скоро мы достигли линии, через которую должен был пролетать наш воздушный корабль. Мое волнение достигло край¬них пределов. Чтобы свет наших факелов был лучше виден, мы отлетели друг от друга, создав таким обра¬зом две светящиеся точки. Несколько раз нам казалось, что мы слышим гул приближающегося корабля» но это был обман слуха. — Летит! — вдруг крикнула мне Эа, указывая на горизонт. Она не ошиблась. На диске луны четко вырисовался силуэт сигарообразного воздушного, корабля; пролетев Диск луны, он потерялся на фоне темно-синего неба, но потом опять стал заметен. Он шел прямо на нас, быстро увеличиваясь в раз¬мерах. Мы вынули запасные факелы, зажгли.их и, держа в каждой руке по факелу, начали махать ими в воздухе. — Они заметили нас, корабль летит сюда, — воз-бужденно крикнул я Эа. Но радость моя была преждевременной. .Немного «е долетая до нас, корабль вдруг начал заворачивать влево. Я размахивал факелами, рискуя загасить их,— корабль продолжал уклоняться в сторону. Вот уж он Миновал нас. Последняя надежда угасала... — Зажигайте все факелы, бросайте, часть их на Землю, — крикнул я Эа что было мочи. Вспыхнуло такое яркое пламя, что теперь уже мы сами рисковали сгореть живыми. Жар палил лицо, я задыхался от дыма, но неистово продолжал махать факелами. В тот момент, когда уже отчаяние стало овладевать мною, налетевший ветер сдул дым в сторону, и я увидел, что корабль резко изменил полет и быстро приближается к нам. — Наконец-то! Мы спасены! крикнул я Эа. Корабль спустился, замедлил полет) выбросил нечто в роде сети и подхватил- нас в .эту сеть прежде, чем мы успели бросить факейы.-Хорошо, что сеть оказа¬лась металлической и достаточно крупной. Мы бросили в отверстия сети факелы, и с нетерпением ожидали, когда она поднимет нас на корабль. Наконец через открытый люк мы -были доставлены в просторную каюту. Первое же лицо, которое я увидел, заставило меня в ужасе отшатнуться. Если бы люк уже не был закрыт, быть может, я бросился бы вниз. Это было лицо типич¬ного американского богача. Из одного плена мы попали в другой. Ни слова не говоря с нами, нас заперли в железную каюту, лишенную всякой мебели. Мы были так пода¬влены, что даже не говорили друг с другом. Что будет с нами? Нам не приходилось рассчитывать на пощаду- И что будет с Ли и Смитом?.. Мы летели долго. Наконец мы почувствовали, что- корабль снижается, — замедляет полет, останавливается.-; Так же молча наши тюремщики вывели нас наружу. , Два ощущения сразу больно ударили по нервам-) Яркий свет солнца после полумрака нашей тюрьмы и резкое чувство ходода. г Корабль остановился на площадке, лежавшей на' поверхности ;какого-то океана. Кругом плавали огром- ные ледяные горы. Посреди площадки был люк- Конвоируемые толпой американцев, мы вошли в лифт и стали спускаться вниз. Спускались мы довольно долго. Наконец мы вышли из лифта и пошли по кори-дору вдоль стеклянной стены. Сквозь толстое стекло проникал снаружи бледный свет. За стеклом вид-нелось зеленоватое водное пространство с мелькав-шими в нем огромными рыбами. Мы были на дне океана, в подводном городе—последнем убежище амери¬канцев. ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ НА РАССВЕТЕ Г ДЕ находится Смит? Где Ли? — И, не ожидая моего ответа, Клайне спросил меня, очевидно, издеваясь надо мною: — Какую смерть вы предпочитаете, спокойную, как засыпание, или сопровождаемую агонией ужаснейших страданий. Да, это был Клайне. Тестообразный, с огромной головой, он сидел, зарывшись в подушки, и смотрел на меня своими водянистыми глазами. За стеклянной стеной колыхалась вода, в которой виднелись рыбы, привлеченные светом из комнаты под¬водного городка. — Какую смерть вы предпочитаете?-—еще раз спро¬сил меня Клайне. — Я предпочитаю жизнь; — ответил я. Мой ответ очень рассмешил Клайнса. Он долго смеялся тонким, визгливым смехом. Наконец, вытерев слезящиеся глаза, он ответил; — Я тоже предпочитаю жизнь, и потому вы должны умереть. Вопрос только в том — как. Если выскажете, где Смит и Ли, вы умрете спокойно. Если не скажете— вас ждут страдания, ужасные мучения, какие только может испытать человек. — Смит, • Ли и механик погибли при крушении корабля,-они-не успели одеть крылья. — Гм... вы уже успели сговориться с этой девушкой! Я не сговаривался с нею, но оказалось, что, по счастливой случайности, она, допрошенная- раньше меня, дала такие же объяснения. — Ваша ложь скоро будет открыта. И тогда пеняйте на себя,—сказал Клайне. Он хорошо говорил на $и.чке европейцев. Потом он перешел на английский язык. Коротая время у дикарей, я, благодаря новым, упро¬щенным методам усвоения языков, довольно скоро научился говорить на новом английском языке, беря уроки у Смита. — Приведите врача, — сказал Клайне. „ Сейчас, очевидно, меня будут пытаТь в присут-ствии врача," — подумал я. Вошел врач, такой же большеголовый, как и Клайне,, но не столь полный, он мог ходить на ногах, не поль'; зуясь подпорками и коляской. * — Осмотрите этого человека,—сказал Клайне врачу, указывая на меня. Врач с удивлением посмотрел на мое телосложение,: непохожее на телосложение окружающих людей, затем приступил к самому тщательному осмотру. Он принес с собой целый ряд аппаратов и последовательно осмот' рел при их помощи, мои легкие, сердце, печень... Кажется, ни одного органа он не оставил без внимания. Потом он шприцем взял у меня кровь и тут же произвел анализ. — Ну, что? — спросил Клайне, внимательно следя за всеми манипуляциями врача. — Прекрасная кровь, — ответил врач. •*- Количество красных кровяных шариков на двести-процентов выше нормального. Это совершенно исключительный экзем¬пляр человеческой породы. — Прекрасно, — ответил Клайне. Я совершенно не мог понять, какое значение имеет состав крови у человека, которого хотят подвергнуть пыткам и медленной смерти. Скоро однако мои недоумения разрешились. Меня положили на стол возле Клайнса и произвели перели¬вание крови из моих вен в вены Клайнса. ' Так вот что значит его фраза „я тоже хочу жить, и потому вы должны умереть", Я должен был умереть не только как враг Клайнса, но и потому, что моя кровь должна была продлить его жизнь. . — Я чувствую себя гораздо лучше, — сказал Клайне вскоре после операции переливания. — Ко мне верну¬лась моя прежняя анергия. А она мне тан необходима. Ведь мы будем бороться, бороться до конца. Питайте его лучше, чтобы я смог как можно больше извлечь из него крови, а потом... он получит должное. Какой ужас! Своею кровью я должен был укреплять силы самого страшного' врага моих друзей, укреплять силы на борьбу с ними... Если мне суждено умереть, то хорошо было бы отравить свою кровь, пусть она отравит и Клайнса... Надо будет об этом поговорить с Эа, может быть, ей удастся достать нужный яд. Однако мне не удавалось привести в-исполнение эту мысль. С Эа я виделся только урывками. Притом Ш врач перед каждым новым переливанием производил анализ крови. Благодаря хорошему питанию и уходу, я- не очень обессиливал от потери крови в первое время» Но все же постепенное обескровление начало сказываться. Я чув¬ствовал слабость, головокружение. Какая нелепая смерть! Посмотрев как-то в зеркало, висевшее в одной из проходных комнат, я ужаснулся бледности своего лица. В этот день, во время операции переливания, врач, не стесняясь моим присутствием, сказал: — Ну, кажется, эти ресурсы близки к окончанию. Нам придется заняться девушкой. К сожалению, ее кровь не так богата красными шариками... „Эа! Неужели и ее постигнет та же участь?* — с ужасом думал я, лежа на операционном столе. — А с этим что? —спросил Клайне, лежавший рядом.,. — Мы можем еще использовать его железы внутрен¬ней секреции, — ответил врач.—Сделаем пересадку. Это обновит ваш организм й придаст устойчивость составу вашей крови. Однако надо спешить, так как он на границе острого малокровия. Сделаем передышку на несколько дней; возьмем еще два—три стакана крови, и тогда можно будет оперировать. На. меня смотрели как на обреченного, и потому совершенно не стеснялись говорить при мне обо всем. Во время операций переливания Клайне беседовал со своими друзьями и подчиненными. Из этих разговоров я узнал, что американцы, на всякий случай, заблаго¬временно приготовили себе это убежище. Подводный город находился в самой заброшенной части мира, недалеко от Южного Полюса. Для того, чтобы не обнаружить его местопребывания, отсюда не произво¬дили никаких радиопередач; Но американские корабли продолжали делать налеты, сообщая с пути о всех событиях. Посреди комнаты, в которой находился Клайне, стоял громкоговоритель и большой экран, на котором отражались события внешнего мира. Однажды, лежа на — операционном столе, я увидел «а этом экране картину, глубоко взволновавшую меня и, кажется, самого Клайнса. Это было во время пред¬последнего переливания крови. Экран вдруг осветился, и я увидел площадь в парке Радиополиса. На трибуне, среди радостно возбужденной толпы, стояли Ли и Смит и рассказывали своим друзьям о своем спасении. Оказа¬лось, что следом за американским кораблем летел наш. Увидав раскиданные на земле догоравшие факелы, Друзья, летевшие на розыски, остановили корабль * воздухе. Сотни людей, с крыльями за спиною, выле¬тели из корабля и рассеялись по окружающей местно¬сти, ярко освещенной прожектором, чтобы разыскать тех, кто мог зажечь факелы в этой- дикой, безлюдной Местности. Так были найдены Ли, Смит и Нэр. — Вы, кажется, говорили, что они погибли при Падении?—с кривой усмешкой спросил меня Клайне. Но эта усмешка быстро сошла с его лица, когда он услышал, что дальше говорил Ли. Он говорил, что нашим кораблям удалось выследить то место, куда слетаются йорабли американцев и откуда они вылетают. Таким образом мы открыли, где- укрылось это последнее осиное гнездо. ОТ Случайно повернувшись в сторону Клайнса, Ли сказал. — Клайне, быть может, вы видите меня. -Так слу-шайте. Сдавайтесь без боя и отдайте,нам наших дру-зей. ЕСЛИ вы не сделаете этого, мы будем к вам беспо-щадны. Вместе с вами мы не хотим губить и наших друзей, и потому мы не приводим нашу угрозу в испол¬нение немедленно. Даю вам сутки на размышление. Хотя я не видал в этот момент моего лица, но лицо Клайнса, вероятно, было также бледно,как и мое. Не- смотря на протесты врача, Клайне приказал немедленно созвать совещание штаба инженеров. — Мы открыты, — сказал он, —когда все явились- Что делать? Здесь оставаться нам невозможно. Ваше мнение, Крукс. Я уже слыхал эту фамилию. Крукс был главны* инженером, соперничавшим в гениальности с Ли. Его огромная голова с непомерно большим лбом свисала/ от тяжести на правое плечо, так что он смотрел вбок, исподлобья. Крукс беспомощно развел руками. Мы предвидели то, что рано или поздно будем открыты. Вы знаете что я сконструировал огромный летающий корабль, — целый город, который может вместить всех нас. Этот корабль лежит рядом с под* водным городом, в океане. Его движущая сила осно-вана на принципе ракет, и потому на нем мы можем подняться выше атмосферы и летать в безвоздушном пространстве. Мы могли бы продержаться на нем не-определенно долгое время далеко от земли. Но... тут есть большое но. Несмотря на все успехи химии, мь» не можем обеспечить питание всех нас более, чем на два — три года. Если бы нам удалось возобновлять- Ш Крукс был главным инженером, соперничавшим в гениальности с Ли. запасы, ну хотя бы, клетчатки, мы добыли бы из нее все, что нужно для питания. Но для этого мы должны держаться ближе к земле, чтобы наши небольшие суде — могли от времени до времени спускаться на землю в безлюдных местах и пополнять запасы химических продуктовой воды. Но эти малые суда скоро были бы уничтожены один за другим... — Значит, мы обречены, — раздельно сказал Клайне. ' — Да, мы обречены, как, впрочем, все живущие на земле, — ответил Крукс. — Это вы хорошо сказали,— возбужденно ответил Клайне, — хотя, может быть, вы и не о том думали, о чем думаю я. Если обречены умереть мы, то пусть не позже, а вместе с нами умрут все живущие, все да одного. Мы взлетим вверх на нашем воздушном городе и мы... мы пустим в ход атомную энергию. Мы развя- жем все разрушительные силы всех атомов, находя¬щихся на земле и взорвем весь земной шар. Кто возражает против этого? Конечно, никто. Если нам суждено умереть, существование земли теряет всякий смысл. На этом совещание было закончено, и все обита-тели подводного города начали с отчаянной поспенК ностью готовиться в последнее путешествие. Тай кая все шли на смерть, то сборы были не велики, — нужно, было только поднять на поверхность огромный воз¬душный корабль, перебраться в него и подняться на воздух. Через несколько часов все было закончено. Огром¬ный корабль-город поднялся на воздух. Все были так поглощены мыслью о предстоящей гибели, что совершенно забыли обо мне и Эа. Мы скоро разыскали друг друга и ушли подальше от всех, в ни*' Ш нюю часть корабля, игравшую роль трюма. Здесь в огроМ"-; ных кладовых хранились, всяческие запасы. — Эа, неужели через несколько часов, быть может минут, мир погибнет? — сказал я. — Да, он может погибнуть, — отвечала она. — Мы должны, если сумеем, попытаться предотвратить эту опасность. Но как?.. Мы смотрели друг на друга, и- вдруг наши глаза засветились мыслью,—мы уже знали, что одною и тою же мыслью. В этих трюмах должны быть запасы взрывчатых веществ, достаточные для того, чтобы взорвать весь- корабль со всеми его обитателями и нами самими. Взор¬вать корабль прежде, чем Крукс пустит в ход атомную энергию, — и земля будет спасена! Не говоря друг другу ни слова, мы бросились с Эа На поиски. Только бы успеть!.. Обежав несколько комнат, мы наконец нашли то, что искали. В мягких подушках на полках, снабженных пружинами, лежали бомбы. Довольно взорвать одну бомбу, как взорвется весь склад. Но мы взяли две бомбы — Эа тоже хотела принять непосредственное Участие в спасении земли. С бомбами в руках, мы смотрели друг на друга. — Прощай, Эа, — сказал я дрогнувшим голосом. — Прощай!—тихо ответила она, и лицо ее освети¬лось печальной улыбкой, как бледный луч солнца, мельк¬нувший между осенних туч. Мы подняли тяжелые бомбы и бросили на пол. Взрыв... Пламя... Ничто... * — Эа, Эа — закричал я, сам удивляясь тому, что еще могу кричать, и открыл глаза... На моем письмен¬ном столе горела лампа» а сквозь окно пробивался сумрачный свет московского утра. — Наконец-то,—услышал я незнакомый голос. Это был голос врача. — Что с Эа? Она тоже жива? — спросил я доктора, еще не соображая, почему я вновь оказался в Москве- — Лежите спо- очень больны, но койно, — ответил теперь опасность нрач. — Вы еще совершенно мино- бредите. Вы были вала. ВЕЧНЫЙ ХЛЕБ I. ДЕРЕВЕНСКИЕ НОВОСТИ Н ЕБОЛЬШОЙ рыбацкий баркас медленно подплы¬вал к острову Фэр, входящему в группу Фрид- ландских северных островов Немецкого моря. Стоял осенний вечер. Крепкий северный ветер обдавал рыба¬ков брызгами ледяной воды. Лов был неудачный, и лица рыбаков, посиневшие от холода, хмурились. — Зима в этом году будет ранняя, — сказал старый Рыбак, попыхивая короткой носогрейкой. ' — Да, похоже на то, — отозвался молодой и, по-молчав, прибавил: — У Карла опять сеть украли, новую! Все оживились. Рыбаки начали обсуждать, кто бы Мог заниматься у них кражами. — Мое мнение такое, что это дело рук Ганса, — Решительно заявил молодой рыбак. — Ганса? Ну, уж ты придумаешь! — послышались Удивленные голоса. Ганс был полубольцой, тощий, как скелет* высокий старик, одиноко живший в старом, заброшенном зда¬нии маяка. — Ганс. Да он еле ноги таскает! Какие же у тебя Доказательства? — А такие, — заявил молодой рыбак, — что- Ганс толстеет. " ‘ иа Это была правда. За последние недели лицо Ганса зн ачйтёльно'”ок ру гл и л ось, и эта загадочная полнота уже служила предметом деревенских разговоров. — Говорят, Ганс нашел на берегу клад, выброшен¬ный морем. От такого подарка не мудрено пополнеть,— задумчиво сказал старый рыбак. — Ганс занимается контрабандой. — А я говорю вам, — не унимался молодой рыбак,— что Ганс крадет у нас сети и рыбу, продает их и жи¬реет. Вы заметили, поздно вечером он куда-то частенько отлучается. Какие такие у него дела? Все это очень подозрительно. С молодым рыбаком спорили, но видно было, что его рассказ на многих произвел впечатление. И когда баркас подошел к берегу у старого маяка, один из рыбаков предложил. — А что, если бы нам зайти к Гансу, посмотреть, как он живет? Обогреемся, а кстати и его пощупаем. — Вот это дело! — оживился молодой рыбак и на¬чал быстро выгружать рыбу и прибирать снасти. В небольшом оконце маяка светился огонек. Старик Ганс еще не спал. Он радушно встретил гостей и пред¬ложил погреться у полуразвалившегося камина. — Ну, как лов? — спросил он, потирая жилистые, руки с крючковатыми пальцами. — Плохо,—ответил молодой рыбак. Он был зол на’: неудачный лов и непогоду, и ему хотелось сорвать на / ком-нибудь злость.—А ты все полнеешь, Ганс, с чего бы? Старик жалко улыбнулся ^развел руками. — Ты тоже полнеешь, Людвиг, ответил он. — Не обо мне речь. Когда человек своими сетями рыбу ловит, да продает, в этом нет ничего удивитель¬ного, что полнеешь. А ты вот скажи нам секрет, как йе работая пополнеть, тогда и мы, может, будем у теп¬лого камина греться, вм,есто того, чтобы' в море ревма- тизмы наживать. „ Ганс был явно смущен. Он ежился, потирал руки, пожимал плечами. Все заметили смущение старика, и это заставило поверить в его виновность даже тех, кто сомневался. — Надо бы произвести у него обыск,—тихо сказал рыжий Фриц, наклоняясь к уху другого рыбака, — я это тонко устрою. — И обратившись к Гансу, он сказал. — Как ты не боишься жить в этакой развалине? Дунет хороший норд-ост, и тебя раздавит в лепешку. — Стены толстые, как-нибудь доживу,—ответил Ганс. * — А если раздавит? — не унимался Фриц. — Тебе-то, старику, может быть, это и безразлично, а с нас спро- •сят. Зачем не приняли мер безопасности. Еще под суд отдадут. Надо осмотреть твое жилище. — Что ж его осматривать, — растерянно проговорил Ганс. Он уже не сомневался, что посетители в чем-то его подозревают и пришли не спроста. — Приходите завтра, когда будет светло,, и осмо-трите, если желаете. — Зачем завтра. Мы и сегодня можем осмотреть. ’ — Да ведь темно, лестницы разрушены, ушибиться можете. Ну, что за спешка, право. Полсотни лет жил, а тут вдруг одну ночь не переждать. х,., . Людвиг уже понял военную хитрость Фр'^да] и за-суетился. ’ 4* 5 — А ты фонарь зажги. — Фонарь! У меня и масла нет. Но Фриц уже шарил по круглой комнате. — Масла? Вот фонарь. А вот и масло. Ты что же старик, лукавишь? Фриц быстро налил масло, зажег фонарь. — Идем. Все поднялись и пошли за Фрицем. Ганс, тяжело вздыхая и шаркая ногами, шел следом за ними, под-нимаясь в полутьме по сырым, стертым ступеням вин¬товой лестницы. В комнате второго этажа лежал всякий. хлам, по-крытый пылью и мусором обвалившейся штукатурки. Сквозь разбитые? стекла окон дул ветер. Свет спугнул несколько летучих мышей и они шарахались по стенам, сдувая пыль и паутину. Фриц внимательно осматривал каждый угол, ворошил мусор тяжелыми рыбацкими сапогами, потом, освещал стены и говорил. — Ишь^ какие трещины! Но ничего подозрительного он не нашел. — Идем в третий этаж. — Да ничего там нет, — проговорился Ганс.[ Но Фриц, не слушая его, уже карабкался в верхнюю комнату. Здесь ветер пронизывал насквозь, проникая не только через открытые впадины окон, но и огромные щели. *— Ты, кажется, ошибся, Людвиг,—тихо сказал Фриц. — А вот, посмотрим, —громко ответил Людвиг и. разозлившись, толкнул Фрица, —Неси сюда фонарь. Что это такое? — Надеть не похоже, — сказал громко и Фриц, уже »е считая'нужным скрывать цели прихода. Фонарь осветил полку и стоящйй на ней котелок, прикрытый дощечкой. Фриц поднял дощечку и заглянул в котелок. Там лежала какая-то студенистая жидкость, напоминавшая лягушечью икру. — Пойдем, Людвиг, это какая-то перекисшая дрянь. Я же тебе говорил, чтет ты ошибся. Людвиг уже сам злился на себя, что затеял всю эту историю и остался в дураках. Чтобы оттянуть момент своего посрамления, он вытащил из темного угла Ганса и грубо закричал на него. — Ты что держишь в этом горшке? К общему удивлению, вопрос Людвига привел Ганса в крайнее смущение. От волнения у старика дрожала нижняя челюсть. Бессвязно он прошептал несколько слов и замолк. Это возбудило интерес к содержимому горшка у остальных рыбаков. — Что же ты молчишь? — не унимался Людвиг. — Да ты знаешь, куда попадешь.за такие дела? —фанта¬зировал он, вдохновленный смущением Ганса. — Не спрашивайте, прошу вас, — проговорил Ганс Упавшим голосом.—|Здесь нет никакого преступления, но я дал слово... Эти слова произвели на всех ошеломляющее впе Чатление. Неожиданно они оказались перед лицом Какой-то загадки. Торжествующий Людвиг бережно ухватил горшок И, приказав Фрицу светить фонарем, спустился вниз. — Это, кажется, будет поинтересней краденых се-тей,—сказал он возбужденно Фрицу, ставя горшок на стол у камина. — А теперь, — обратился он к Гансу, —ты должен Рассказать нам все. ' 'к- — Но я дал слово... — Тогда ты пойдешь в тюрьму. — За что же? — За это самое. Ты был у нас уже давно на по-дозрении. Недаром ты стал полнеть. — Неужели вы знаете? Людвиг ничего не знал. Но в этот осенний вечер он неожиданно открыл в себе способности сыщика. — Да, мы знаем все, — уверенно ответил он. — Если ты не будешь запираться, то мы, может быть, и не отправим тебя в тюрьму. Старик был убит. Он низко опустил голову и, по-молчав, сказал: — Я не хотел нарушить слово и сделать неприят-ность тому, кто пожалел меня, старика, и был моим благодетелем. Но если вы уже знаете... Это „вечный хлеб", который я получил от профессора Бройера. Если Людвиг и имел способности сыщика, то ему нехватало профессиональной опытности. Забыв свою роль, он в полнейшем изумлении спросил. — Вечный хлеб? Что это такое? Услышав этот вопрос, заданный с искренним уди-влением, и возгласы других рыбаков, Ганс понял, что они ничего не знали о .вечном хлебе", и что, очевидно, другое подозрение привело их сюда и случайно открыло тайну, бережно им хранимую. Если бы он еще не на¬звал фамилии профессора! Но отступать было уже поздно. И сразу сгорбившийся Ганс тяжело опустился на скамью. —- Слушайте. Я скажу вам все... ■» у** II. СЧАСТЛИВЫЙ ГАНС Я ОЧЕНЬ нуждался,, больше того: я голодал,—так начал свое признание старик Ганс. — Однажды вечером, когда я от голодного истощения не в силах был выйти из дома, ко мне постучались. Я открыл дверь и увидал перед собой старого профессора Бройера, ко¬торый, как вы знаете, живет недалеко от нашей дере¬вушки в усадьбе... . — Знаем, говори дальше,—'Нетерпеливо -прервал Ганса Фриц. — Профессор Бройер сказал мне: „Я могу накор-мить тебя Ганс, накормить на всю жизнь, если только ты дашь мне слово никому не говорить об этом". Я дал ему клятву... — старик тяжело вздохнул, — которую те¬перь нарушил... Тогда Бройер вынул, из-под плаща банку и протянул ее мне.— „В этой банке, — сказал он мне, — находится „вечный хлеб* или „тесто*. Если ты съешь половину этого теста, тр,- будешь сыт весь день. А через сутки тесто само наростет, и банка опять будет полная. Не бойся Ганс,— сказал профессор,— это не вредное тесто. Не смотри, что оно не красиво выгля¬дит. Тесто питательно и вкусно. Попробуй". Я не ре¬шался. Тогда профессор откушал сам и говорит. „Ну, вот видишь, я жив и здоров*. Он оставил мне банку и просил наведываться к нему и сказывать, как я себя чувствую. Потом он ушел... Рыбаки слушали рассказ Ганса с таким напряжен¬ным вниманием и удивлением, что многие из них даже раскрыли рты. — И что же было дальше? — ерзая на стуле от не¬терпения, спросил Фриц. — Я долго не решался притронуться к тесту, —про¬должал Ганс. —Оно так похоже на лягушечью икру. Противно было. Несколько раз я подходил к банке, но не мог побороть отвращения. .От голода мне не спа¬лось. Под утро, когда спазмы стали сводить мне желу¬док, я решил: все равно умирать... И, зачерпнув лож¬кой, я проглотил кусок теста. Оно оказалось довольно вкусным и напоминало растертое печеное яблоко. Не прошло минуты, как я почувствовал полную сытость. Силы быстро прибывали. Мысленно поблагодарив про¬фессора за его чудесный подарок, я крепко уснул и проснулся бодрым и здоровым. — А тесто? Ты посмотрел на тесто? — Я съел меньше половины, а к утру банка была полна до краев. С тех пор я начал хорошо питаться и быстро полнел. Казалось, слушатели окаменели от изумления. Но когда старик окончил свой рассказ, все пришли в дви¬жение, заговорили, замахали руками, повскакали с мест. — Это что же выходит? В роде скатерти-самобранки?.. — Да, если бы нам дали такой клад, то больше ничего на свете и не надо. Ни тебе землю пахать, ни тебе в море болтаться—лежи на лавке, да тесто за¬кладывай в рот... — А по нашим безродным местам, где и картошка- то плохо растет... Когда первое волнение несколько улеглось, всех охватило сомнение. Да возможно ли это? Не морочит ли их старый Ганс? Слишком необычайной, чудесной ка¬залась эта сказка о вечном хлебе. — А тыне врешь, старик? — строго спросил Людвиг. — Зачем мне врать. Я могу при вас покушать.— И Ганс, зачерпнув ложкой, с аппетитом проглотил боль¬шой кусок густого теста. Все смотрели на него с таким видом, как-будто он глотает живую змею. — Не угодно ли кому попробовать? - Но никто не решался. Однако недоверие было сло¬млено. Все вновь начали обсуждать это необычайное событие, завидуя счастливому Гансу. Жены и дети, беспокоясь о долгом отсутствии мужей и отцов, разыскали их,,и скоро наполнили всю комнату. К полуночи уже вся рыбацкая деревня знала о необы¬чайной новости. И разговоры шли до утра. А рано утром, -еще до восхода солнца,, к старому маяку потяну¬лось настоящее паломничество. Каждому хотелось посмо¬треть на чудесный вечный хлеб, и насколько он вырос за ночь. Фриц и Людвиг сторожили у банки всю ночь, и теперь явились свидетелями того, что действительно тесто „подошло**, как опара, и заполнило всю банку. Фриц первый решился испробовать тесто и удосто¬верил, что оно, очень вкусно и сытно. . Никогда еще круглая комнатка маяка не видала столько народа. Теперь здесь шло беспрерывное засе¬дание. Рыбаки не могли примириться с мыслью, что таким кладом обладает один только Ганс. После долгих споров они решили послать депутацию к профессору Бройеру, расспросить его о хлебе и просить наделить этим хлебом всех. Депутатами были избраны Фриц, Людвиг и учитель Отто Вейсман, как самый грамотный и начитанный в деревне человек. Ганс просил взять и его, чтобы он мог оправдаться перед профессором. Профессор Бройер был ученый с мировым именем. Его работы в области биохимии, поражавшие своей смелостью, возбуждали споры и в то же время живей¬ший интерес среди ученых Европы и Америки. Не¬сколько лет тому назад, будучи старым, но еще очень бодрым человеком, он неожиданно для всех оставил чтение лекций в берлинском университете и удалился „на покой", как говорил он, избрал своим местожи¬тельством отдаленную от центра местность и построил себе небольшой домик на острове Фэр. Ближайшим своим друзьям он говорил, что удаляется от „мирской суеты", чтобы заняться лабораторными опытами над разрешением одной задачи мировой важности. Однако, в чем заключалась эта задача, он никому не говорил. — В наших университетах, — не без горечи говорил он своим друзьям, — можно работать только по шаблону. Всякая революционная научная мысль возбуждает тре¬вогу и опасения. За вами следят ассистенты, студенты, лаборанты, доценты, корреспонденты, ректора и даже представители церкви. Попробуйте при таких условиях революционизировать науку! Вас засмеют, утопят в интри¬гах прежде, чем вы добьетесь какого-нибудь резуль¬тата. Там я свободен. О моих ошибках не узнает никто, мой конечный успех будет говорить сам за себя. И он „ушел от суеты", прекратив всякое общение, ^ даже переписку с внешним миром. ^ Рыбаки деревушки, по соседству с которой он по-селился, не знали о мировой известности профессора, . да и вообще очень мало знали его, так'как он почти никуда не показывался. Изредка, ранним утром или на ; закате, его можно было видеть бродящим среди пустын¬ных дюн. Его считали непонятным, немного чудаковатым ■*. стариком, и только. И неожиданно в руках этого ста¬рика оказалось богатство, которое может осчастливить всех. Депутатов-рыбаков охватила невольная робость, . когда они поднялись на небольшой холм и увидали бе¬лый домик, среди тощего сада, возвышающийся над невы¬соким забором из дикого камня. Как-то примет он их! Подарит ли он и им „вечный хлеб", как подарил Гансу?.. Учитель несмело нажал калитку, — она была от-крыта,— и вошел в сад. Вслед за ним вошли Фриц и Людвиг. Ганс плелся в хвосте с видом человека, кото¬рого ведут на суд. Навстречу вошедшим бросились две овчарки, необыкновенно жирные. Профессор Бройер был ученый с мировым именем. — Ишь, отъелись. Тоже, небось, тестом кормятся, — заметил Фриц. — Какие толстые! Если у него тесто со¬баки жрут, то неужели же он людям откажет?.. На лай собак вышел упитанный, свежий старичок лет шестидесяти с хорошо сохранившимися русыми во¬лосами на голове и седой бородкой. Это и был про-фессор Бройер. Он отогнал собак и радушно спросил рыбаков, что им нужно. — Мы пришли просить, не можете ли вы дать нам «вечного хлеба", —сказал Отто Вейсман, решившийся действовать напрямик.—Если только этот хлеб действи¬тельно обладает такими свойствами, как уверяет Ганс. Лицо профессора Бройера внезапно переменилось. Он нахмурил брови и так сверкнул глазами на Ганса, что тот сгорбился и задрожал. — Господин профессор, я не виноват! — воскликнул Ганс, прижимая ладони к груди. — Они хитростью вы¬манили у меня тайну. — Да, он не виноват, — подтвердил Фриц, и рас-сказал профессору, как ими случайно была открыта тайна „вечного хлеба*. Лицо профессора несколько прояснилось, но все же продолжало оставаться хмурым- Он молчал несколько минут, очевидно, обдумывая со¬здавшееся положение. Это молчание казалось депута¬там томительно долгим. Наконец профессор заговорил: — Ганс прав. Один килограмм теста может пропи-тать человека всю жизнь, и остаться в наследство сыну Едва ли вы поймете, если я стану вам объяснять, из чего оно сделано. Да это для вас и не важно. — Конечно, нам важно его есть, — - ответил Люд-виг.—Значит, вы дадите его нам? — Нет, не дам. Но крайней мере, сейчас не могу дать. Фриц и Людвиг взволновались. — Но почему же Гансу?.. У вас вот и собаки ка* Кие толстые, тоже, наверно, едят ваше тесто. — Да, едят, — ответил Бройер. И, остановив под-нятой рукой Фрица, который хотел говорить, профес-сор властным тоном, которого от него нельзя было ожидать, сказал: — Подождите говорить и выслушайте меня внима¬тельно. Я всю свою жизнь посвятил на то, чтобы изо¬брести этот хлеб, который избавил бы от голода все человечество. Для вас я трудился над изготовлением этого хлеба, и вы получите его. Мне кажется, я уже . достиг цели, но опыты еще не закончены. А пока они не закончены, я не могу раздавать хлеб направо и налево. — Но Ганс... — Ганс — это тоже Опыт, — сурово прервал Фрица профессор. — Я делал опыты над животными, вот над этими собаками и морскими свинками. Потом я делал , Опыт над самим собой. И, убедившись в полной без-вредности, решил, произвести опыт над Гансом. Но это еще не все. Я сам не изучил еще всех свойств хлеба. Может быть, длительное питание им окажется вредным Для здоровья. Не спешите завидовать Гансу. Я не знаю, как будет вести себя „тесто* через месяц. Может быть, оно будет скисать и станет негодным для еды. Поэтому * я говорю: подождите еще немного. Жили же вы без этого теста, можете подождать еще несколько месяцев. Я обещаю вам, что вас, вашу деревню, я снабжу хлебом первыми, но при одном непременном условии: если вы сохраните эту тайну и не разболтаете ее среди рыбаков соседних деревень. Если мне станет известно, что еще хоть один человек узнал о „вечном хлебе*, я уничтожу хлеб у Ганса и уеду отсюда. Это мое последнее слово. —. Господин профессор, — сказал учитель, — но как... — Никаких возражений, — отрезал Бройер, — Я не о том. Мне хотелось знать, как все-таки этот хлеб растет. Я, видите ли, здешний школьный учи¬тель и, может быть, пойму. — Я, видите 'ли,— ответил Бройер, — профессор берлинского университета, но мне самому потребовав лось сорок лет труда, чтобы «понять* это. Ну, как вам; объяснить? Если вы разрежете пополам дождевого: червя, то обе половинки отрастут, и появится два це¬лых червя. Ясно? Нечто подобное происходит и с тестом. Меня ждет работа. До свидания. Так помните же о моих ; условиях. Или несколько месяцев терпения и молчания,-: и вы все получите хлеб, или же вы не получите ничего.' И, кивнув головой, профессор ушел в дом. Разочарованные депутаты топтались на месте. — Коротко и ясно,— сказал раздосадованный Люд¬ виг. — Вместо теста можете резать дождевых червей. Одну половинку зажаривать и есть, а другую оставлять; на вырост... 1 — Да ведь это'для примера сказано,-возразил учитель.. — Примерами сыт не будешь. Собаки для опыта,: Ганс для опыта. Почему же мы не годимся для опыта? Нет, этого дела я так не оставлю. ' Огорченные депутаты пошли в обратный путь, чтобы | сообщить односельчанам печальную весть об отказе^ III. ГАНС СТАНОВИТСЯ «ХЛЕБОТОРГОВЦЕМ* ' В ОЛНЕНИЕ в деревне не прекращалось. Всем каза¬лось несправедливым, что „вечным хлебом* обла¬дает один Ганс. Рыбаки собрались на сходе, решили объявить тесто общей собственностью, реквизировать й поделись поровну. Однако и1ульц (старшина) йрй- знал это решение незаконным и отказался привести его в исполнение. Особенно волновались Людвиг и Фриц. Они даже осмеливались утверждать, что с законом не¬чего считаться, так как, когда писались законы, о «веч¬ном хлебе* не знали. Однако большинство побоялось оказаться самоуправцами и нарушителями закона' и на¬жить бед, если о самочинном законодательстве деревни станет известно в центре. Во время одного из таких совещаний кто-то со-общил новость, что воры уже дважды похищали у Ганса часть теста. Воры были, повидимому, совестливые, так как брали только не более тридцати грамм. '— Нашлись же умные люди, —сказал Фриц. — Я бы Даже это и кражей не назвал. Тесто не может принад¬лежать одному человеку, я давно твержу это. После того, как Людвиг узнал о краже теста, у него *8ердо засела в голове мысль похитить у Ганса кусо* % чудесного теста. В одну темную ночь он захватил с собой веревку и ^правился к маяку. Ему удалось закинуть веревку с Узлом на конце в одну из стенных расселин, подтя- иУться на руках и влезть в комнату, где хранилось Тесто. Когда он протянул руку впотьмах к той полке, На Которой стоял горшок, неизвестное существо бро* сйлось на него с необычайным криком и исцарапало емУ лицо и руки. Людвиг от неожиданности вскрикнул, °Тс*упил назад и свалился вниз по лестнице. На шум вышел Ганс с фонарем в руке. Что ты тут делаешь, Людвиг? — спросил старик. — Я... Я хотел накрыть вора, который крадет у тебя Тёс*о. Но это, наверно, сам чорт. Он исцарапал мне все своими когтями. В чорта, впрочем, Людвиг не верил, и потому пред* дожил Гансу пойти в верхнюю комнату с фонарем и осмотреть ее. Когда они поднялись наверх, то увидали большого черного кота, который сердито ворчал на них. — Вот так вор,—удивился Людвиг. — Неужели и кошки находят вкус в этом тесте? — И с горечью, поду* мал: „Они, небось, не считаются с глупыми законами'' Но едва не попавшись на месте преступления, ой уже не повторял попытки украсть тесто. Впрочем, дело скоро приобрело совершенно иной оборот. Ганс был обеспечен хлебом и не голодал. Но у него свалились с ног сапоги, ветхая одежда расползалась на пополневшем теле, он не имел дров, и ему приходи* лось мерзнуть в своем полуразвалившемся маяке. Словом* он оставался нищим, хотя и сытым нищим. Этим воспользовались деревенские богатеи. Они на¬чали наперерыв искушать его продать им тесто з* сапоги, новую шубу, дрова. Ганс долго крепился и И* . поддавался этим искушениям. Однако, когда в середин* декабря наступили сильные морозы, он не удержало* и начал торговать тестом. Сам он уже достаточно огь* елся, старческий организм не требовал много. Ганс н* съедал за день половины теста, и у него оставался, небольшой излишек. Этот излишек он и пускал в тор¬говый оборот, продавая каждый день кому-нибудь част*» теста. На покупку теста установилась очередь. Чей дальше шла торговля, тем больше охватывал Ганса ДУ* наживы. Он запрашивал все большую цену, торговался* как ростовщик. Его ругали, но платили. Нельзя же от; стать от других. У Ганса появилась настоящая страсть к наживе. О*1 даже уменьшил свой дневной паек, чтобы расширив 1.Ю торговлю, и несколько похудел. Зато у него появились тяжелые сундуки, набитые шубами и кафтанами, в камине пылали большие поленья дров, а в маленьком сундучке под кроватью росли стопки денег. За какие-нибудь два месяца Ганс сделался самым богатым человеком в деревне. Он даже помолодел от привалившего счастья. Теперь он начал бояться смерти и, опасаясь, как бы старый Майк, в самом деле, не раздавил его, купил новенький Домик, перебрался туда и нанял служанку, чтобы она мыла ему белье, ухаживала за хозяйством и варила кофе, который он пил .как настоящий богач", под¬ражая пастору соседнего села, пившему по утрам кофе со сливками. Ганс выписал себе из города радиоприем¬ник с комнатным громкоговорителем, целый день сидел 8 удобном кресле, попыхивал трубочкой и с самодо- 80льной улыбкой слушал, что делается на белом свете. Ёго даже не мучила совесть. Когда изредка он вспо¬минал о профессоре Бройере, то думал: .Что же пло¬хого я сделал? Профессор накормил, но не одел меня, притом надо подумать и о других. Несправедливо, 8 самом деле, одному владеть тестом". Рыбаки также были довольны. Правда, теста было Маловато. К тесту приходилось добавлять хлеб и рыбу. Но *се же тесто было хорошим подспорьем в хозяйстве. Только несколько бедняков не имели средств, чтобы купить теста. Один из них* наслушавшись речей о том, '‘ТО „вечный хлеб" должен быть общим достоянием, по¬пался было осуществить это на практике, запустив РУку в банку с тестом, стоявшую случайно, в открытом чУл^нчике, но был пойман на месте, избит хозяином — ^татым рыбаком — и предан суду за кражу. К его Удивлению, все рыбаки, купившие тесто, были крайне 80амущены его поступком. Он пытался оправдываться, повторяя их^же слова об общем достояний. Но ему никого не удалось убедить. — Когда тесто будет раздаваться бесплатно, — отве¬чали ему, — тогда оно и будет общим достоянием. Как же ты хочешь силой и даром получить то, за что мы платили деньги? А ты знаешь, что такое для нас деньги? Это тяжелый труд рыбака, полный опасностей. Ты не тесто украл, а наш. труд. И вор был осужден со всей строгостью закона. Впрочем, в приговоре деревенские судьи не писали* какое он украл тесто. Рыбаки все ж таки сохраняли тайну «вечного хлеба" в пределах своей деревни. Им хоте- лось жить лучше соседних деревень. Притом они надея- лись, что профессор всех их скоро наделит тестом вдо- воль. И они скрывали от Бройера покупку хлеба у Ганса- Однако профессору скоро стало известно все. И я* только ему. Однажды Бройер сидел в своей лаборатории, когД* ему сказали, что его ждет какой-то молодой человек, «прилично, по-городскому одетый". Профессор помор' шился. Он не любил, чтобы ему мешали работа*!” А тут еще городской костюм неизвестного посетителе — Скажите, что меня нет дома, — ответил он слуге Карлу. — Я говорил. Молодой человек ответил, что о1* подождет, пока вы вернетесь. — Скажите, в таком случае, что я сегодня не вернусь,'' уже раздраженно ответил Бройер и углубился в занятИ* На другое утро слуга Карл доложил, что пр"' шел вчерашний посетитель и вновь просит приняв его... И слуга протянул профессору визитную карточкУ' Профессор, видя, что ему не отделаться от назо#л*1 вого посетителя, вздохнул и вышел в гостиную. * ЬаЬавв ац<& 5Д/аГц ' №к1еа — ? Мао Бем, у, 1п$-саг, гоШ всЫито У ^‘в 1ш Тгаиш ЛигА 51гаВеп1а(српе1 МаосЬша! Ьоп гав! ^о*1паш»г? Вой’ ВсЫаГев мг|’г н*в<(с "’*сЪеп, Ь<Ш а?г ипаегеш Виго . . \Ув11 <<( « ива Ваае-, хию *акео? 1/ввег ЬеЬев Тгаю Ь«|] — ' — Я корреспондент берлинской газеты... Навстречу ему поднялся бритый молодой человек с большими круглыми очками на носу, одетый с пре- увеличенной элегантностью. — Простите, дорогой профессор,—быстро заговорил посетитель,—что я нарушил ваше уединение... — Я очень занят и могу уделить вам не более пяти минут, — сухо ответил профессор. — Я вас не задержу. Я—корреспондент берлинской газеты...—молодой человек назвал одну из крупных газет. Профессор недовольно крякнул, узнав, что имеет дело с корреспондентом.—Редакция поручила мне побеседо- вать с вами по поводу вашего величайшего изобретения- — Какого изобретения?—насторожился Бройер. , —1 Изобретения „вечного хлеба", разумеется. Ведь это ^Ьткрыряет такие грандиозные перспективы... — Как, и вы о „вечном хлебе?" — крикнул профес- I сор, весь побагровев. — Откуда вы взяли! Все это глу* пости, праздная болтовня. Никакого „вечного хлеба*, я не изобретал. Молодой человек выслушал эту горячую речь со спокойной улыбкой, которая еще больше раздражила профессора. — Уважаемый профессор, — ответил он, — мы не смели бы проникнуть в тайны вашего творчества, если бы их не открыл нам случай. Это вышло помимо нас> — Какой случай!—спросил профессор, чувствуя, что его тайна действительно раскрыта. — Вы дали в виде опыта часть „вечного хлеба" или теста, как его здесь называют, старому рыбаку Гансу. Ганс начал торговать этим хлебом среди своих односельчан- — Не Может быть! — вскричал профессор. — Увы, это так. Он не оправдал вашего доверия* Одна из жен рыбака не утерпела и послала кусочен теста в соседнюю деревню своей бедной, больной матери. Вторая дочь этой матери, живущая с ней, на¬писала о чудесном тесте своему брату в Берлин. А этот брат, — какая счастливая для нас случайность! — служит в нашей редакции рассыльным, — Какая несчастная для меня случайность! — тихо проговорил профессор. — Таким образом наша газета узнала первая об изобретении, которому суждено перевернуть мир. Новость была столь ошеломляющей, что, признаться, Мы не поверили словам нашего курьера, и редакция командировала меня на место, чтобы проверить все. Всякие отпирательства были бесполезны. Профессор понурил голову. — Продолжайте. — На месте я узнал, правда, прибегнув к некото¬ рой хитрости, что все действительно так и есть, как Говорил рассыльный. „Вечный хлеб“ существует в при¬роде. • • ■ Бройер порывисто подошел к молодому человеку и крепко сжал ему руку. — Послушайте,—задыхаясь, сказал Бройер,—я очень Прошу вас, не сообщайте ничего в газетах. Опыт еще Не окончен, и его нельзя разглашать... Это может наделать неисчислимые беды. Обещаю, даю вам слово, Что вы первые узнаете о моем изобретении, когда а найду это своевременным. Я сам напишу вам обо всем. Молодой человек, с участливой улыбкой на лице, отрицательно покачал головой. — К сожалению, это невозможно, дорогой профес¬сор. В газете уже была помещена заметка. Не могли асе мы ожидать, пока такую сенсационную новость пере¬хватят другие газеты. — Вам все только бы сенсации, — с горечью прого* ворил Бройер. — Ну, напишите другую заметку, что по проверке на месте слухи оказались вздорными. — Теперь уж поздно. Сюда наедут другие коррес-понденты. Впрочем, я поговорю с редактором и сделаю все, что возможно. Но, услуга за услугу. Я просил бы вас сообщить мне хотя бы -краткие сведения о сущности вашего изобретения. Не для немедленного опубликова¬ния, а на тот случай, если потушить это дело не удастся. Чтобы, по крайней мере, в нашей газете пер¬вой появились кое-какие подробности об этом из¬обретении. Бройер прошелся в волнении по комнате. Желая задобрить корреспондента, он решил удовлетворить его просьбу. И начал говорить, как перед аудиторией, не¬вольно воодушевляясь, а корреспондент, открыв блок¬нот и вынув вечное перо, записывал речь профессора стенографически. — Как вам, вероятно, известно, мысль о создании „искусственного хлеба", изготовляемого в лаборатории» давно занимала ученых. Но все они шли неверный путем, пытаясь разрешить вопрос исключительно силам# одной химии. Химия — великая наука и великая сила, но кажда* наука имеет свои пределы. Если бы даже химикам уда' лось, скажем, получить белок химическим путем, а рана или поздно это, конечно, будет достигнуто, — то про' блема питания еще не будет разрешена. Первый вО' прос — практический. Ученым удалось получить золот0 химическим путем, осуществить мечту древних алхимН' ков о превращении неблагородных металлов в благо' родные. Но стоимость добывания грамма золота ла6<У раторным путем во много превышает рыночную стой' мость того же грамма обыкновенного золота. Научно¬великое открытие практически—нуль. Второе—это то> что для нашего питания требуются не только белки, но и углеводы и жиры. Создать химически все необхо¬димое для питания организма—разрешимая, но чрезвы¬чайно трудная задача при современном состоянии наших знаний. И я решил призвать на помощь биологию. Живые организмы — та же лаборатория, где происходят самые изумительные химические процессы, но лабора¬тория, не требующая участия человеческих рук. И я уже много десятков лет тому назад начал работать над культурой простейших организмов, пытаясь вырастить такую «породу", которая заключала бы в себе все не¬обходимые для питания элементы. Эта задача была выполнена мною успешно ровно двадцать лет тому назад. — Двадцать лет! И вы молчали о ней?—удивленно воскликнул корреспондент. — Да, молчал, потому, что этим разрешалась только половина дела. Мои простейшие представляли велико¬лепное кушанье. Как одноклеточные, они размножались простым делением и в этом смысле представляли тоже «вечйыЙ хлеб". Но чтобы поддерживать их «вечную" Жизнь, требовался большой уход за ними, требовалось особое питание. А это обходилось не дешевле, чем выращивать, скажем, свиней. Словом, мое лабораторное золото стоило дороже, чем обыкновенное. И последние двадцать лет я посвятил на то, чтобы найти такую культуру простейших, которая не требовала бы никаких забот и расходов на «кормление". — И вам удалось это? — Удалось. Но, повторяю, опыты не закончены. Вот почему я так настоятельно и прошу повременить немного с их опубликованием. Я нашел и вывел искус¬ственным подбором такую „породу* простейших одно¬клеточных, которые сами добывают все необходимое им для питания непосредственно из воздуха. — Из воздуха!—снова не удержался от восклицания молодой человек. — Но какое же питание может дать воздух? Воздух состоит только из азота и кислорода... — И аргона, и водорода,-— продолжал Профессор,— и неона, и криптона, и гелия, и ксенона. Но, кроме этих постоянных элементов, в атмосфере находятся еще в переменном количестве водяные пары, угле¬кислый газ, азотная кислота, озон, хлор, аммиак, бром, перекись водорода, иод, сероводород, хлористый натрий, эманация радиоактивных элементов — радия, тория» и актиния, затем неорганическая и, заметьте себе хоро¬шенько, органическая пыль — бактерии. А это уже „мясо". Не правда ли, хорошенькая кухня? Корреспондент даже бросил писать и с удивлением смотрел на профессора. Молодой человек никогда не думал, что воздушная „пустота" имеет такой сложный состав. — Правда, не все в этой воздушной кладовой съедобно в сыром виде. Но мои простейшие берут то, что надо, перерабатывают в своем организме и изготовляют нам великолепное блюдо. Профессор увлекся, и еще долго говорил бы, если бы корреспондент сам не прервал его речь. Молодому человеку не терпелось. Он вскочил со стула, спрятал записную книжку и начал бегать по комнате, ероша свои волосы. — Изумительно, непостижимо! Ведь это новая эра в истории человечества. Нет больше голода, нет бед-ности, нет войн, нет классовой вражды... — Хотелось, чтобы это было так, — сказал профес¬сор.—Но я не питаю таких надежд. Люди всегда найдут из-за чего ссориться. Кроме хлеба, им нужна одежда, и дома, и автомобили, и искусство, и слава. — Но все-таки это грандиозно!.. Как вы думаете использовать ваше изобретение? , — Разумеется, я не стану спекулировать этимхлебом, как Ганс. „Вечный хлеб" должен быть общим достоянием. — О, разумеется! Вы не только ученый. Вы пре-красный человек. Вы... вы — благодетель человечества... Позвольте пожать вашу руку. И молодой человек крепко пожал руку Бройера. — Так помните же о вашем обещании, — сказал на прощание профессор. — О, разумеется! Оделаю все возможное и невоз-можное.— И он выбежал из комнаты. „Какие перспективы! — думал он, спеша на при-стань.— И... сколько строк, сколько можно написать статей, какие гонорары заработать..." А профессор Бройер сидел в своем кабинете над тиглями и колбами и думал о том, какие неприятности ищут его еще впереди. IV. КОРОЛИ БИРЖИ В ЧИТАЛЬНОМ зале Коммерческого клуба было тихо. В эту обширную комнату, устланную тол¬стыми пушистыми коврами, не долетало ни одного звука уличного шума. Мягкий, матовый свет падал на круглые столы, с разбросанными на них журналами й газетами, зажигал золото солидных переплетов в мас¬сивных книжных шкапах, сверкал на стеклах очков солидных людей, развалившихся в глубоких, удобных креслах. Эта тишина нарушалась только шелестом газетных листов, музыкальным боем часов и короткими фразами, которыми изредка перебрасывались посетители. Библиотечный зал—„самое тихое место в Берлине"— был излюбленным уголком высшей денежной знати. Сюда приходили они отдохнуть „в своем кругу" от лихорадоч¬ной суеты делового дня; нужно было иметь капитал не меньше миллиона, чтобы проникнуть в стены этого клуба. Роденшток, полный, пожилой человек, с сонными, за¬плывшими глазками и ленивыми движениями—владелец большого завода сельскохозяйственных машин—отбро¬сил в сторону газету, попыхтел сигарой и вяло спросил своего соседа, тонкого, остролицого банкира Кригмана. — Вы читали это?... „Новая эра в истории челове¬чества. Величайшее изобретение. Нет больше голода"- ^ Кригман молча, движением кошки, поймавшей -^ышь, схватил газету и быстро пробежал* газетную за¬метку. Отбросив в' сторону золотые пенснэ, он с недо¬умением посмотрел-на Роденштока. — Я не совсем понимаю. Это шутка или очередная газетная утка? — Боюсь, что это бомба. Бомба страшной разруши¬тельной силы, которая может взорвать всех нас. — Но разве все это мыслимо? „Вечный хлеб"—химера- — Чорт возьми, после аэропланов, рентгенов, радио и прочего нам пора бы уже привыкнуть к химерам- От этих ученых всего можно ожидать. Я уже наводил справки. Увы, одной химерой стало больше: „вечный хлеб" действительно существует... Кригман тем же движением кошки хватил свой пенснэ, бросил их на нос и воскликнул, нарушая тишину священного места. Роденшгок — владелец большого завода сельскохозяйственных машин. — Но тогда ведь это действительно переворот!.. Что же произойдет с нашим экономическим строем? Рабочие, получив «вечный хлеб", бросят работать,.. — Рабочие не бросят работать, — довольно грубо прервал Роденшток своего собеседника. Представитель старой, «довоенной" фирмы, Роденшток, презирал в душе своего собеседника, только недавно составив¬шего себе состояние на спекуляции валютой. — Рабочие не бросят работать,— продолжал Роден¬шток.—Кроме хлеба, им нужно обуваться и одеваться. Цены на хлеб падут, зато поднимутся цены на про¬мышленные товары. И нужда заставит их работать. Но пертурбации действительно могут произойти ужасные. Все цены потерпят колоссальнейшие изменения. Сель¬ское хозяйство уничтожится. Крестьянам нечего будет продавать городу, их покупательная способность будет убита. Мы потеряем огромный сельский рынок. Это приведет к колоссальным кризисам производства, без¬работице, волнениям рабочих. Целые отрасли производ¬ства, обслуживающие сельское хозяйство, принуждены будут совершенно прекратить существование. Кому нужны будут тракторы, сеялки, молотилки? Экономи¬ческие потрясения вызовут сотрясения социальные, революционные. И, быть может, вся наша цивилизация погибнет в- этом катаклизме... Вот что такое „вечный хлеб". Роденшток рисовал все эти ужасы своим обычным, спокойным, вялым* тоном, и это сбивало Криигмана с толку: может быть, Роденшток только шутит?.. Слушая пророчество старого коммерсанта, Кригман то откидывал голову назад, втягивал ее в плечи, то» вытянув тонкую шею, выбрасывал голову вперед. — Что же делать? —спросил он. — •Уничтожить „вечный хлеб", весь, до последнего остатка, — ответил Роденшток. И, понизив голос, до¬бавил.—А если понадобится, то уничтожить и „пекаря" этого хлеба. Теперь Кригман знал, что Роденшток не шутит. Ста¬рый коммерсант, очевидно, все обдумал и принял опре¬деленное решение. Поэтому он и говорил так спокойно о таких страшных вещах. На душе Крингмана отлегло. — А это можно... уничтожить?... — Это нужно, и этим решается вопрос. Уничто-жить всегда легче, чем создать. — Но как? В этой газете сообщается, что „вечным хлебом" питается уже целая рыбацкая деревушка. Не можем же мы взорвать ее на воздух. — Зачем такие ужасы. Мы просто скупим хлеб У рыбаков. Эти люди не понимают всей его ценности. Они во всю свою жизнь не видали в глаза кредитного билета в сто марок. Если им предложить тысячу, они будут считать себя обеспеченными на всю жизнь. - — А изобретатель, этот профессор Бройер? Роденшток помолчал и затем сказал сквозь зубы: — О нем другой разговор. ^ Роденшток посмотрел на часы и продолжал. — Мои агенты уже действуют. Я послал скупщиков ;<хлеба“ в рыбацкую деревню. И сегодня в девять Майер Должен был мне привезти известия о том, как идут уела. Но он что-то запоздал. ;1 Собеседники замолчали. Роденшток повесил голову и1а грудь и, казалось, дремал. Кригман вертелся на |Туле, что-то! бормотал. Взгляд его был сосредоточен, ;,!Рови сдвинуты,—он думал. 3 Большие стенные часы, роняя мелодический звон, |робили десять. "I па Роденшток встрепенулся и зажег потухшую сигару. В ту же минуту в комнату вошел молодой человек в штат¬ском, но с военной выправкой. Это был секретарь Ро- денштока, Майер. Роденшток молча показал ему на свободное кресло около себя и, прикрыв глаза, сказал: — Говорите. Майер был, видимо, утомлен с дороги. Он с удоволь¬ствием опустился в мягкое кресло, откинулся, но тотчас выпрямил спину и. начал свой доклад. — Мы не можем похвалиться успехом, господин Роденшток. Несмотря на все наши старания и уговоры» рыбаки решительно отказывались продавать нам „тесто*, как называют они „вечный хлеб". Они не хотели с нами даже разговаривать. И только когда мы предложили каждому рыбаку по три тысячи марок, они стали колебаться. — Скоты!—пробурчал Роденшток. — И все же не соглашались. Пришлось поднять цену до пяти тысяч... — Грабители!.. — Тогда двое из них согласились: Фриц и Людвиг, как называли их. Фамилии их я еще не знаю. — .-Ага, все-таки согласились? — Да, и с остальными пошло легче. Мы уже скУ' пили тесто более чем у половины рыбаков, и надеялись к вечеру закончить скупку хлеба, но тут обнаружило# одно обстоятельство, которое заставило меня прекратит* скупку до получения ваших дальнейших распоряжений' Роденшток поднял веки и сонно спросил: — Какое обстоятельство? — Вся операция имела смысл только в том слУ' чае, если нам удастся скупить весь „хлеб*, до послед' него грамма. Однако оказалось, что Фриц и Людвиг утаили часть хлеба „на вырост", как они говорили. — Мошенники! — Об этом они проболтались сроим однодеревен- цам, похваляясь перед ними, как-де хорошо им удалось одурачить скупщиков. А рыбаки, продавшие нам хлеб без остатка, конечно, были огорчены тем, что не посту¬пили так же, как Фриц с Людвигом. И от досады вы¬дали своих односельчан. Несчастие в том, что мы не знаем точно количества запасов теста, и. потому нет Никакой гарантии, что нам удастся извлечь весь хлеб,— особенно после того урока, который дали нам Фриц и_ Людвиг. .Вот почему я прекратил дальнейшую скупку «вечного хлеба". По этой же причине я не приступал к выполнению и второй -задачи, в отношении профес¬сора Бройера. Лицо Роденштока было еще сонно, но- его брови уже ползли к переносице, собирая в складки кожу на лбу. Майер знал, что значит эта перемена, и вытянулся еще больше. — Скверно, — тихо сказал Роденшток, — но в этом тихом звуке уже слышался отдаленный 'удар грома.— Скверно!—повторил он неожиданно громко, и лицо его побагровело. „Ага, и ты умеешь волноваться",—не без злорадства подумал Кригман. И вдруг, поднявшись, он поднял вверх указательный палец и нагнул голову к Роден- Штоку. — Слушайте меня, я хочу что-то сказать. Глаза Роденштока не спали, теперь они метали молнии. Но он внимательно выслушал Кригмана. — Кризисы, революции, войны — это все ужасно — Начал Кригман развивать свой проект. — Но то, что ужасно для масс, может быть совсем не ужасным для отдельных людей. Умный человек должен из всего извлекать выгоду для себя, даже из войн. „Да, ты не можешь пожаловаться на войну",— подумал Роденшток, глядя на Кригмана. Кригман как-будто уловил эту мысль. — Вот вы, например, господин Роденшток, вы во время войны перековали на своих заводах орала на мечи и работали на оборону. Роденшток поморщился. Это была правда. Он тоже не мог пожаловаться на войну. — Вы говорите, „вечный хлеб" это бомба.—И, мот-нув головой, Кригман продолжал. — На бомбах люди тоже не плохо зарабатывали. Пока там и кризисы, и революции, на этом „вечной хлебе" можно сделать хороший оборот. • Чтобы долго не распространяться, я скажу прямо. Зачем уничтожать „вечный хлеб". Лучше будем торговать им. Купим па5, тент на изобретение у профессора Бройера, заплатим. ему какие угодно суммы,—я для такого дела не пожа¬лею всей наличности моего банка,—организуем акцио¬нерное общество по продаже и экспорту „вечного хлеба" и наживем миллиарды, прежде чем случатся всякие там потрясения. А тогда—пусть хоть потоп. Ведь перед нами мировой рынок. Шутка сказать! И мы единствен' ные монополисты. Да ведь это греза, мечта! Нет, „вечный хлеб" не бомба. Хлеб есть хлеб, и он очень хорошо прокормит нас. — Но мои заводы сельскохозяйственных машин... — Они все равно обречены. „Вечный хлеб" суще*' ствует, и вы его уже больше не уничтожите. Я думаю, не один Фриц и кто там еще, припрятали себе кусочки теста хоть с горошину. Из горошины через год, может быть, вырастет тора. А будем мы монополисты, у нас будут горы золота. — Пожалуй, вы правы, — задумчиво сказал Роден- шток. — Майер, поезжайте немедленно к профессору Бройеру. Предложите ему миллион, два, сколько за¬просит. Не останавливайтесь ни пред какой ценой!. Майер встал, поклонился одной головой и, круто повернувшись на каблуках, вышел. Через несколько дней Майер делал доклад Роден- штоку и Кригману. — Профессор решительно отказывается продать свое изобретение для коммерческой эксплоатации. Он гово¬рит, что мечтой всей его жизни было избавить чело¬вечество от голода, и он решил предоставить «вечный хлеб*1 бесплатно всем нуждающимся. — Идеалист,—иронически сказал Кригман. — Просто дурак, — коротко отрезал Роденшток.— Вы называли ему сумму, которую мы предлагаем за его изобретение? — Называл. — И что же? — Когда я сказал: «миллион*, он весь закипел гне-вом. Когда я сказал: «пять*, он... он выставил меня за Дверь. Мне кажется, он не совсем нормален. Он даже не взял патента на свое изобретение. — Как, не взял патента!—вскричал Кригман.—Тогда Мы с ним и считаться не будем. Сами заявим патент. И будем торговать. Пригласим какого-нибудь химика сдчэ- *овой, но без штанов, дадим ему пару—другую тысяч, он нам поклонится в ножки и произведет анализ хлеба. Кое-что можем изменить в составе „хлеба*, сдобрить Чем-нибудь ароматическим, что ли, и дело пойдет. Это все пустое! вХв—12 — Но другим [тоже йзвестно о хлебе. Не одйбму вам могут приходить в голову такие гениальные ком-мерческие планы,—иронически сказал Роденшток. Кригман задумался. — Да, надо охранить наши „золотоносные россыпи* на острове Фэр,— сказал он. — Но я думаю, что при наших деньгах и связях это нам удастся. — Другие тоже имеют деньги и связи,—не унимался Роденшток. — Но что же делать? Это необходимо, и этим решается все, не так ли вы сказали? Другого исхода не было, Роденшток принужден был согласиться. И уже не споря больше, они начали обдумывать план действий. V. „ЗОЛОТЫЕ РОССЫПИ* л Ф РИЦ, в новом узком городском костюме, так не шедшем к его дюжей, коренастой фигуре, приехал из города и хвастал перед Людвигом своими покуп- ками. Небольшая комната была похожа на магазин слу: чайных вещей. — Вот, садись на это кресло. * Людвиг недоверчиво осмотрел высокое, узкое кресло с бархатным сиденьем, сделанное из белого полирован¬ного металла, и уселся. '■ Фриц что-то повертел сзади, и вдруг кресло скольз¬нуло вниз. Людвиг испуганно ухватился за ручки, не¬лепо подняв ноги. Фриц, его жена и сын засмеялись. , — Вот занятная штука! Дорого стоит, но очен*> интересно. Это было зубоврачебное кресло. Людвиг вылез из кресла, и продолжал осмотр. — — А это что? Биллиардные шары? Зачем они тебе? — Сын играть будет, вместо мяча. Уж больно гладкие, понравились мне. А вот, смотри, труба. Фриц показал большую медную трубу. — Эк, блестит как! Золото. Ну, конечно, купил кое- что жене: зонтик, на платье бархата, шубу лисью. Людвиг осмотрел- трубу. — Играть умеешь? — Научусь. — Ты трубу, а я пианино себе купил. Дочка играть Учиться будет. Это получше твоей трубы. Что пианино! У меня еще на пристани одна штука лежит. Всем вам нос утру. Хочешь, идем посмотрим. Людвиг согласился, и они пошли, продолжая хва-тать друг перед другом своими покупками. На пристани уже толпились рыбаки. Они давно Оставили рыбную ловлю и все обратились в завзятых спекулянтов с тех пор, как их маленькая деревушка Неожиданно сделалась „золотым дном“. Фриц оказался хитрее всех. Он первый сообразил, что если тесто так Дорого, то питаться .можно и рыбой, а все тесто растить на продажу. В последнее время он продавал тесто агентам Ыненштока чуть ли не на вес золота, и очень разбога¬тел, далеко оставив за собой своих односельчан. — А ну-ка, покажи, что у тебя есть,—говорили они, Разглядывая с завистью и любопытством большой ящик. Фриц с помощью нескольких добровольцев из рыбаков вскрыл ящик и извлек оттуда новенький мотоцикл с коляской. Это было невиданное в деревне зрелище, ^се ахнули. Ну и Фриц! Действительно, утер всем нос. Фриц хлопотал около мотоцикла, налил масла, смазал, ^о-то покрутил. — И когда *гы успел научиться! Неужто поедешь? Мотор заработал. Фриц вскочил на мотоцикл и про¬ехал несколько шагов вверх. Но на глубоком песке колеса застряли. Мотоцикл пострелял немного и оста¬новился. Эта неудача была встречена радостно-ирони¬ческими замечаниями. Как ни бился Фриц, он не мог оживить мотор. — Ничего, выпишу шофера, пойдет. — И он пово¬лок машину в гору. Людвиг шел следом, прикованный взглядом к бле¬стящему мотоциклу. Зависть снедала сердце Людвига* Он уже ненавидел Фрица. Того самого Фрица, с кото¬рым не раз делил смертельные опасности на море* Нет, Людвиг не успокоится до тех пор, пока у него не будет такой же машины. Для этого надо только достать хороший кусок теста. У Фрица еще есть. Ой сам хвалился. И Людвиг знает, где Фриц хранит это сокровище. Сегодня вечером Фриц, вероятно, опять напьется пьяный и будет лежать, как убитый... Сегодня ночью... . Людвиг не мог дождаться ночи. Когда в окнах по¬гасли последние огни, Людвиг пробрался к дому Фрицй: Собака залаяла, но скоро затихла, узнав Фрица. Ой переждал немного и начал осторожно выдавливать окно Осколки стекла зазвенели, но никто не проснулся. ЛюД\ виг пролез через окно в дом и стал ощупью проби¬раться в темноте к новому дубовому буфету, гД® у Фрица хранилось теперь тесто. Дверца буфета заскрипела. Людвиг замер. В сосед: ней комнате кто-то повернулся, скрипнув кровать#» что-то пробормотал во сне и захрапел. Фриц достай небольшой кувшинчик и с драгоценной ношей начаД пробираться к окну. Впотьмах он задел рукой за ме^' ную трубу. Она упала с ужасным грохотом. Фриц про-снулся и выпрыгнул из спальни. ' — Кто здесь? Фигура Людвига вырисовывалась на фоне окна, освещенного взошедшей луной. „Воры!" — в одно мгновение подумал Фриц, и его вдруг охватила необычайная злоба. Он осмотрелся. На столе лежали биллиардные шары. Фриц хватил один шар, и не помня себя, бросил им в голову вора. *Люд- Виг упал, как подкошенный, опрокинувшись на зубо¬врачебное кресло. Поднялась испуганная жена и пришла с фонарем. Фриц осмотрел вора. * — Людвиг!—с удивлением воскликнул он, рассматри¬вая огромную рану на голове. Биллиардный шар с такой силой врезался в череп, что вошел в него до половины И выглядывал из кровавой массы, .как огромный, выпу¬ченный глаз. 1 Жена плакала. Фриц растерялся. Он убийца! Что Теперь будет? Но скоро успокоился. — Довольно тебе выть, — сказал он жене. — Я не совершил никакого преступления. Ко мне в дом забрался грабитель, напал на. меня. Я стал защищаться. Пони¬маешь, ты видала, как он нападал, а я защищался. Ты скажешь это, должна сказать. Понимаешь? И мне ничего не будет. Убийство Людвига взволновало всю деревню. Но Рыбаки были на стороне Фрица. Каждый защищает свою собственность. Его даже не арестовали, и дело было прекращено. * Жизнь пошла своим чередом. Майер Со своими агентами успешно скупали тесто. Но нужно было спе¬шить, пока сюда не наехали другие скупщики. Не¬сколько подозрительных личностей уже появилось в деревушке. Майеру удалось сманить их на свою сто¬рону, предложив большую сумму. Только с одним, недавно приехавшим скупщиком Майеру пришлось по¬возиться. Этот скупщик не шел ни на какие перего¬воры, его нельзя было подкупить. Майер не упускал его с глаз. Скупщику удалось скупить более ста грамм теста, и он, видимо, старался уехать с добычей неза¬меченным. Но Майер ходил за ним, как тень. Однажды вечером, они встретились у берега, неда¬леко от старого, безлюдного теперь маяка. — Вы преследуете меня?—сказал неизвестный. — Да, — ответил Майер, — и буду преследовать до тех пор, пока вы не согласитесь на мои предложения. Я не пущу вас с острова, й вы не унесете отсюда ни одного грамма теста. Скупщик был, очевидно, человек не робкого де-сятка. Презрительно прищурившись, он ответил, опуская руку в карман: — Вы угрожаете мне? Напрасно. Я умею защищаться. Майер понял жест скупщика и бросился к нему- В ту же минуту скупщик вынул из кармана револьвер. Но Майер успел выбить ловким ударом револьвер из руки противника. Завязалась рукопашная борьба. Они катались по песку, опрокидывая друг друга, как во французской борьбе. Майер был более ловкий, скуп¬щик—более сильный. Это уравновешивало шансы из исход борьбы. Майер начал уставать первым. Случайно он заметил лежащий в стороне отброшенный револь-вер. Перекатившись два раза со своим- противником с боку на бок, он оказался рядом с лежащим на земле револьвером. Но скупщик, очевидно, понял план Майер2 и также протянул руку к револьверу. В борьбе они вырыли яму, царапая песок руками. Наконец МайерУ Удалось левой рукой оттянуть назад голову врага, а правой ухватиться за револьвер. Однако противник успел сжать ему руку, ^огда Майер невероятным из-гибом кисти повернул револьвер к голове врага испу-стил курок. Глухо прозвучал выстрел, заглушаемый песчаными дюнами, прибоем и воем ветра. Борьба была окончена. Еще раз пролилась человеческая кровь. Майер осмотрелся. Кругом было пустынно. Ни жи-вой души. Только чайки испуганно кричали, низко пролетая над человеком и трупом. Майер взвалил труп на спину, отнес его в здание маяка, втащил в верхнюю комнату и бросил у того самого места, где когда-то Ганс хранил свое сокровище, «вечный хлеб". С самым упорным соперником было покончено. Но на смену ему могли приехать другие. Майер телеграфи¬ровал Роденштоку, что нужно принять какие-нибудь особые меры, чтобы ускорить скупку хлеба. Когда Роденшток прочитал эту телеграмму Криг- ману, он сказал: — Я уже придумал. Назовите меня старой метлой, если мое средство не выкачает всех запасов теста из лап этих скряг рыбаков. Оци сами все отдадут нам, и мы на этом еще наживемся. И, как по мановению, волшебного жезла, в деревушке вдруг закипела новая, необычайная жизнь. Подходили корабли, груженные лесом и огромными ящиками. На¬скоро сколоченные здания выростали вокруг деревни, как грибы. Скоро на зданиях появились красивые вы¬вески: «Бар", «Кинематограф", «Танцовальный Зал", еще и еще «Бар", и над самым большим зданием: „Казино". Жизнь рыбаков превратилась в вечный праздник. Жены наполняли кинематограф, упиваясь картинами роскоши привольной жизни, — Кригман сам подбирал картины,—а мужья пропадали в барах и игорном доме. Отрава азарта крепко захватила непосредственные на¬туры рыбаков, и они предавались игре до самозабвения. Многие уже спустили все нажитое на спекуляции и в непреоборимой страсти продолжать игру и от- играться бросали на игорный стол последнюю „валюту": тесто, которое принималось по весу, как золото. Недалек был тот день, когда охваченные безумной горячкой азарта рыбаки положат на зеленый стол последний кусочек заветного теста, хранимый ими как сокровище. Однако планы Майера скоро были разрушены самым неожиданным образом. В один темный, весенний вечер к старому, забро-шенному зданию маяка подошли три молодых рыбака. Несколько лет они работали на заводах в Эссене, но безработица последнего времени заставила их вернуться в деревню и вновь заняться рыбным промыслом. — Зайдем сюда, — сказал старший из них, Иоганн, указывая рукой на открытую, изломанную ветром дверь маяка. Все вошли и поднялиаь за Иоганном в верхнюю комнату. — Что это здесь так падалью пахнет?—сказал Оскар, потягивая носом. — Какая-нибудь бродячая кошка подохла,—ответил Роберт. — Я вам сейчас покажу эту кошку. — Иоганн зажег спичку. В слабом,. дрожащем пламени товарищи Иоганна увидали лежащий на мусоре полуразложившийся труп человека в городском костюме. Они невольно вскрикнули. — Это труп одного из спекулянтов, убитых Май-ером,— сказал Иоганн.—»Я был свидетелем убийства. Но дело не в этом трупе. Одним спекулянтом меньше— не велика потеря. Я хотел поговорить с вами о другом. Пойдем на берег моря, здесь трудно дышать. И когда они вышли на берег и уселись на песчаную отмель, Иоганн начал говорить. — Вы видели труп. Вы знаете, что это первое и, вероятно, не последнее убийство в нашей деревне. Товарищи, подумайте о том, что происходит. Люди будто с ума посходили. Убийства, кражи, пьянство, разврат, азарт... Господа Майеры совершенно развратили наших стариков, превратили их в завзятых спекулянтов и картежников. — Да, эти безобразия пора прекратить, — сказал Оскар. — Конечно, пора, — согласился Иоганн. — Но есть Кое-что поважнее безобразий. Это — «вечный хлеб", Который и наделал всю кутерьму. Зачем понаехали сюда Майеры и их приспешники? Зачем они раз¬вращают, спаивают, обыгрывают в рулетку наших Рыбаков? — Для того, чтобы выманить хлеб и нажить мил-лионы,— отозвался Роберт. — Правильно. Чтобы нажить миллионы за счет голодающих рабочих, надо прибавить. А между тем втот же хлеб, сделайся он достоянием рабочих, может стать огромным орудием в их борьбе с капитали¬стами. — Довольно, мы поняли тебя! — сказал Оскар» под¬нимаясь с земли. , — Нам необходимо овладеть тестом, собрать его как можно больше. Но как это сделать? — В этом весь вопрос, — ответил Иоганн. — Мы слишком бедны, чтобы конкурировать с Майерами в скупке хлеба... — Уговорить, доказать нашим? — Не докажешь. Поздно. Деньги и азарт сделали свое дело. Рыбаки не скоро проснутся от угара. — Может быть, похитить? — предложил Рудольф. Иоганн пожал плечами. — Отчего бы и не похитить, если это нужно для великого дела. Но много ли мы похитим? Старики дрожат над своим сокровищем. Из-за теста брат убивает брата. Я кое-что придумал, и, может быть, мне удастся достигнуть цели. Иоганн обернулся и посмотрел на дорогу, ведущую к деревне. Дорога была безлюдна. — Сейчас сюда должен притти Майер, — сказал Иоганн. — Я назначил ему здесь свидание, предложив свои услуги по... организации бандитской шайки, кото¬рая' могла бы ограбить рыбаков — отнять у них все оставшееся тесто. Покончить с тестом одним ударом, вместо того, чтобы „выкручивать* тесто в рулетку! Майер, кажется, не совсем доверяет мне, но план ему нравится. • — Значит, ты хочешь, — сказал . Оскар, — получить от Майера оружие, с нашей помощью ограбить рыбаков, овладеть тестом и послать его безработным, оставив этого спекулянта Майера с носом? — Не совсем так, — ответил Иоганн. И, обернувшись еще раз к дороге, сказал: — Вот он, кажется; идет. Спрячьтесь в маяк и слу-шайте, о чем я буду говорить с ним. Может быть, ваша помощь мне будет нужна. Оскар и Роберт быстро скрылись в здание маяка. ИогаИн аажег трубку и, выпуская клубы дыма, спокойно поджидал Майера. Шаги Майера уже слышались за спиной Иоганна, но рыбак продолжал смотреть на море с видом человека, погруженного в думы. — Здравствуйте, Иоганн! О чем это вы так заду-мались? — окликнул его Майер. Иоганн лениво поднялся. — Ах, это вы, господин спекулянт? Здравствуйте! Майер дернул головой и нахмурился. Ему не понра¬вилось это приветствие. «Как грубы эти люди", — подумал Майер и любезно Опросил: — Ну, как наши дела? — Дела прекрасны,—ответил Иоганн.—Труп уби-того вами спекулянта совсем протух. • Майер сразу изменился в лице. — Труп? Убитого мною? Спекулянта?.. О чем вы говорите, дорогой мой! / — Вот об этом самом, — ответил Иоганн, указывая на маяк. — О трупе, который там тухнет. Не запирай-тесь, Майер. Я был свидетелем вашего-^убийства. Вы не Дидали меня, но я вас хорошо видел. Я случайно бродил по дюнам. — Это ловушка? — спросил Майер, чувствуя, что У него стынут конечности. — Шантаж? Сколько же вы хотите за молчание? — Ага, наконец-то вы догадались! Я хочу многого, господин убийца. Не морщитесь, и слушайте меня. Во-первых, вы должны мне дать,все собранное вами Тесто, все до последнего кусочка. Чтобы вы ничего не утаили, я самолично обыщу вас на вашей квартире. • — Это... наглость... — Во-вторых, — не обращая внимания на Майера, говорил Иоганн,— вы должны немедленно закрыть все ваши богоугодные заведения. В третьих, отдать нашим рыбакам все проигранные деньги. Подождите, это еще не все. И, в четвертых, вы должны убираться отсюда к чорту на рога со всей вашей шатией. Даю вам три секунды на размышление. Майер,—бывший военный,—привык к решительным действиям. Ему даже не потребовалось трех секунд, чтобы броситься на Иоганна и свалить его с ног. Повергнув врага на землю, Майер пытался убежать. Но Иоганн, уже лежа на земле, успел подставить ногу. Майер упал. Через две секунды Иоганн сидел на нем. Майер отбивался отчаянно. Но на помощь Иоганну уже спешили Оскар и Роберт. Увидав их, Майер заскрежетал зубами от злобы. — Сдаюсь,—хрипло проговорил он,—отпустите мне руку, вы сломаете ее, чорт вас возьми. — Оскар, обыщи его! Оскар вытащил из карманов Майера два револьвера. — Ого, целая артиллерия! Ничего нет больше в кар¬манах, Оскар? Ну, вот теперь можно и руку освободить. Все надо делать в свое время. Принимаете наши усло¬вия или предпочитаете лечь рядом в маяке с вашим уважаемым конкурентом? — спросил Иоганн. — При... нимаю, — задыхаясь, ответил Майер. — Так идем к вам. В сопровождении Иоганна, Оскара и Роберта Майер поплелся по дороге. Он занимал отдельный домик у края деревни. Рыбаки произвели тщательный обыск и взяли все, как было условлено: тесто и деньги. Когда наконец они ушли, обещав проводить его на пароход, было уже далеко за полночь. Майер в изнеможении опустил голову на стол, про¬сидел так несколько минут. Потом вдруг поднял голову, стукнул кулаком по столу и крикнул: — Так опростоволоситься!.. Несколько успокоившись, он начал составлять теле¬грамму Роденштоку. Работа не ладилась. Вдруг кто-то постучал в дверь. „Неужели опять эти разбойники!" — подумал Майер. — Кто там? — Срочная телеграмма. Убедившись, что пришел действительно почтальон, Майер открыл дверь, получил телеграмму и вскрыл ее. Телеграмма была от Роденштока. „Игорный дом и увеселительные, заведения закрыть точка дела ликвидировать точка выезжайте немедленно". Майер*~не мог понять, чем вызвана эта телеграмма, но она пришла весьма кстати. Теперь он может выпол¬нить требование Иоганна, не нарушая интересов хозяев. Рано утром Майер взялся за работу. Погасли веселые огни на барах, закрылись кинема¬тограф и танцовальные залы, угрюмо молчало пустое здание казино. Рыбаки, лишенные всех этих удоволь¬ствий, волновались и едва не побили Майера, требуя открытия игорного дома. Они даже пытались силой овладеть зданием казино, но оказалось, что душа этого здания, рулетка, была еще ночью вывезена и погру- ' жена на пароход. Игроки были несколько утеш.ены тем, что получили от Иоганна проигранные в рулетку Деньги. Рыбаки ходили как после тяжелого похмелья, хмурые, молчаливые. Буйства, драки, пьянство и воров¬ство понемногу прекратились. Люди бесцельно бродилй по деревне, глядя друг на друга тупым бессмысленным взглядом, не зная, что делать, о чем говорить. Иногда оми оживлялись, вспоминая веселые безумные ночи. Но разговор обрывался, и снова тускнели глаза, и рг>т раскрывался в тяжелом зевке. О работе никто не думал. Все ожидали, что вновь — начнется золотая горячка, спекуляция, игра и разврат. Но день проводил-за днем', а все оставалось полрежнему. Только весенний, бодря-щий ветер, уже начинавший теплеть, весело проносился над деревней, освежая мутные головы. Майер, прибыв в Берлин, узнал крупную новость. При¬глашенному Кригманом химику удалось определить со¬став „вечного хлеба", и искусственно изготовить „тесто". — Нам не нужны теперь ни Бройер, ни рыбаки,—ска^ зал Роденшток. — Мы будем сами изготовлять „вечный хлеб". % — Не страшны нам и конкуренты,—добавил КриК*; май,— пусть они' дажё скупают по граммам хлеб и/ ростят его. Мы будем изготовлять его тоннами и убьем . их конкуренцией. ' И акционерное общество по продаже и экспорту — „вечного хлеба"'1 начало свои операции. ** VI. БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ Ь КРУПНЕЙШИЕ капиталисты Германии объединили ^ свои капиталы в этом деле, ^есь земной шар был оклеен кричащими рекламами компании: ПОКУПАЙТЕ ВЕЧНЫЙ ХЛЕБ! ВКУСНО! ПИТАТЕЛЬНО! Одного килограмма достаточно, чтобы прокормить человека всю жизнь) В этой рекламе не было только одного: указания на дешевизну хлеба. Роденшток и Кригман долго спо-рили, о ценах на хлеб. Кригман настаивал на том, чтобы хлеб продавался вначале по дорогой цене, доступной только богачам. — Мы снимем сливки, а потом пустим хлеб по деше¬вой цене для массового распространения. Против этого возражал Роденшток. — Не забывайте, что каждый килограмм „хлеба* через некоторое время превращается в два. Хлебок будут спекулировать. Не можем же мы обязать купив-ших не продавать его. Нам необходимо очень быстро повести наши операции, чтобы вернуть капитал с про¬центами, прежде чем поступивший на рынок хлеб будет использован спекулянтами для снижения цен. Цены скоро пришлось снизить, но по иной причине: богатые люди отнеслись к хлебу скептически. Они не хотели отказаться от всего разнообразия изысканной кухни и пикантных блюд, чтобы „сесть на кисель* который вызывал у них брезгливое чувство. Зато беднота, когда хлеб подешевел, набросилась на „ тесто “ с жадностью. Агенты компании проникали в самые отдаленные уголки мира. Тысячи брошюр, кинолент и агитаторов, знакомили население с выгодностью и незаменимыми ка¬чествами „вечного хлеба". Дела компании шли блестяще- Однако борьба вокруг „хлеба* скоро возгорелась. На этот раз ее начал профессор Бройер. Когда ой узнал о продаже хлеба акционерной компанией, т°. разослал в редакции газет открытое письмо, в ^оторо^ протестовал против использования его изобретений- Он настаивал на том, чтобы правительство прекратил0 деятельность компании. „Я не для того,—писал профессор, — потратил сорок лет моей жизни, чтобы предоставить возможность обо¬гатиться на моем изобретении кучке спекулянтов. Я про¬тестую против этого. Но еще больше я протестую против того, что мое изобретение получило широкое Распространение в то время, когда я еще не закончил моих опытов. Это является не только возмутительным нарушением авторских прав, но и представляет угрозу Для общества, поскольку хлеб еще не изучен до конца Как новое питательное вещество". — Он хочет запугать наших покупателей, — сказал Кригман, прочитав это письмо.—Напрасный труд. У нас есть отзывы врачей о полной безвредности хлеба и разрешение врачебного совета. Все, кто ест наш Хлеб, находятся в полном здравии, благословляют нас и служат нам лучшей рекламой. Нет, господин, профес¬сор, вы опоздали, и вам не удастся испортить нам дело! Однако письмо профессора произвело большое впе¬чатление на общество. Поднялись горячие споры^-Оря- Вительство поняло, что совершило ошибку, разре¬шение акционерной компании торговать хлеб^; . * Ъявле- »ие на рынке «вечного хлеба" уже. сказал« й* ла лихо¬радочном изменении цен. Весь коммерческий' и про¬мышленный мир находился в сильнейшем волнении. «Вечный хлеб" был слишком сильным средством воз¬действия на экономику не только страны, но % всего Чира. Такое средство нельзя было оставлять руках Частных лиц. -К' И правительственные газеты доказывал^ необходи¬мость объявления государственной монополии на „хлеб". Рабочие газеты не соглашались с этим, Ссылаясь на волю изобретателя, они настаивали на объявлении хлеба общим достоянием и на бесплатной его раздаче. Пока велись эти горячие споры, в рыбацкой деревне события шли своим чередом. Ранним весенним утром рыбаки были удивлены не¬обычайным зрелищем. По деревне, размахивая руками, без шляпы, с растрепанными волосами бежал профессор Бройер,' направляясь к новому дому старика Ганса. Ганс только поднялся и наслаждался ароматическим кофе со сливками в обществе своей экономки. Увидав профессора, он, по старой привычке, почтительно встал и, указывая на удобное кресло рядом с собой, сказал: — Прошу садиться, господин профессор. Не угодно ли кофе? Профессор в изнеможении опустился в кресло. Он так устал от быстрого бега, что не мог выговорить слова и только отрицательно завертел головой. Отды¬шавшись немного, профессор сказал: — Ганс, у вас есть еще „тесто*, которое я подарил вам? ...„Гщш насторожился. ч — РЛет, господин профессор. Виноват. Слабости чело¬веческие. рее продавали, и я продавал. А последней проиграл « рулетку. Профессор строго посмотрел в глаза Ганса. Стари* не выдержал этого взгляда и отвел глаза в сторону. . — Вы правду говорите, Ганс? — ^ущую правду. ./Профессор поднялся. — Я не верю вам, Ганс, вы уже не раз обманули меня. Вы не сдержали своего слова. — Виноват, господин профессор. Бройер досадливо махнул рукой. — Теперь не до извинений. Знаете ли вы, Ганс, что вы сделали? Вы своим непослушанием наделали много вреда, а наделаете еще больше. Слушайте меня внима¬тельно, Ганс. Я сейчас производил опыты над хлебом. И я убедился, что его есть нельзя. Собачка, которой я дал хлеб на неделю раньше вас, издохла в страшных мучениях. И если вы не вернете мне сейчас же теста до последнего кусочка, вас постигнет ужасная смерть, бы почернеете, вас будут ломать судороги, пена у вас 'будет итти изо рта, как у бешеного. И вы умрете. Ганс побледнел и присел на край кресла. Смерть! Он давно уже не думал о ней, наслаждаясь сытым, : -спокойным существованием.' Умереть теперь! Не пить кофе со сливками, уйти от этих мягких кресел, пуховых перин! Нет, это слишком ужасно. Он смотрел на профес¬сора, и вдруг хитрый огонек вспыхнул в глазах Ганса. — — А вы, господин профессор? Вы говорили, что тоже кушали тесто. Вы тоже умрете?. Бройер смутился, но тотчас овладел собой. — Да, может быть, и я умру. Но я принял противо-ядие. — Тогда, конечно, вы не откажете и мне в противо¬ядии. — Нет, откажу, — сердито сказал Бройер. — Пусть это будет преступление, но я не дам вам противоядия, бы сами накажете себя за ваше преступление. Если же вы хотите жить, то сейчас же несите сюда тесто. Ганс повеселел. — Если уж так, делать нечего. Умирать никому не Хочется. Сейчас, господин профессор. Ганс вышел в другую комнату, прикрыл за собой Дверь, долго копался там и наконец вышел. С тяжелым вдохом передал он профессору тесто. Бройер посмотрел в небольшую металлическую банку. — Это все? — Неужели же я еще раз обману вас, господин... — Хорошо. Если обманете, тем хуже будет для вас. — А противоядие, господин профессор? — Я принесу вам. Не беспокойтесь. Когда Бройер вышел из комнаты, Ганс залился ве-селым старческим смехом и, обращаясь к своей эко-номке, сказал: — А я ведь оставил себе маленький кусочек. Самый малюсенький. Сдается мне, что профессор тоже лукавит. Тут не отравление, ему тесто надо на что-нибудь другое. У дома Ганса уже толпились рыболовы, ожидая услышать свежую новость от Ганса. Но эту новость им пришлось услышать от самого профессора. Он обратился к ним с тою же речью, что и к Гансу. Уверял, что все они умрут через неделю, если не примут про¬тивоядия. А противоядие обещал в обмен за тесто. Рыбаки слушали, одни с удивлением, другие с испугом. Но все они уверяли, что теста у них не осталось „ни порошиночки*. Расторговались и проигрались. Профессор кричал, пугал их, топал ногами, ничего не помогало. Теста нет, но противоядие он должен им дать. Только трое обещали принести тесто. Остальные были настроены уже враждебно. — Обещал всех оделить, а теперь последнее отби¬раешь! — Если отравил, так и лечи,—слышались угрожаю¬щие выкрики. — Да поймите вы, несчастные, что я вас жалею, о вас беспокоюсь... — Видим, как жалеешь... — Вы сами не знаете, какие несчастия, какой уя^с ожидает вас. Истощив весь запас убеждений, профессор в изне¬можении опустился на ступеньки крыльца и закрыл лицо руками. — Какой ужас, какой, ужас,—тихо говорил он, по-качивая головой. Некоторым рыбакам стало жаль его. — Дадим уж ему по маленькому кусочку, пусть не убивается. Бройер услышал это. Подняв голову, он сказал: —Все или ничего! Кусочками тут не поможешь. — Вот это я уж и не понимаю, — сказал, выступая вперед, старый рыбак. — Почему это так выходит, что если все отдадим, то не отравимся? — Если все не отдадите, то я не дам вам противоядия. — Как так не дашь? Настроение толпы вновь резко изменилось. — Если не дашь, то раньше нас к бабушке пой-дешь. Давай сейчас же! Толпаокружила Бройера, подхватила подруки и повела к его дому, как арестованного. Профессор беспомощно висел на руках рыбаков и только говорил, как в бреду: — Какой ужас!.. Какое несчастие!.. Придя домой, он шатающейся походкой прошел к себе в лабораторию и вынес оттуда большую склянку * прозрачной жидкостью. — Вот, отпейте по глотку. Отнесите к Гансу. Дайте 0тпить всем, кто ел тесто. Рыбаки ушли, обсуждая странное поведение про-фессора. Рехнулся человек. — Очень просто. Он и раньше был с придурью. А профессор прошел к себе в кабинет и дрожащей Рукой написал телеграмму на имя знакомого депутата. „Сообщите правительству необходимости немедлен¬ного изъятия и уничтожения всех запасов вечного хлеба точка сообщите это иностранным державам точка про¬тивном случае тире массовое отравление точка Бройер*. Депутат передал эту телеграмму министру здраво¬охранения. Так как вопрос о монополии на .вечный хлеб" ре-шен был государством, то для обсуждения телеграммы Бройера было созвано совещание кабинета министров. Чтобы не возбуждать паники, телеграмма держалась в полном секрете. Министр финансов возлагал большие надежды на хлеб, чтобы поправить государственные финансы и укрепить курс марки, и потому горячо убеждал членов кабинета не придавать значения телеграмме. — Это или кунштюк изобретателя, недовольного тем, что не ему досталась роль „благодетеля человече¬ства", или,—что скорее,— бред сумасшедшего. Наши лучшие профессора производили тщательный анализ „хлеба* и не нашли в нем никаких вредных веществ. Заседание было очень бурное. Все соглашались только в одном, что нельзя спешить с опубликованием приказа об уничтожении хлеба, пока это .дело не бу¬дет всесторонне освещено. Министру здравоохранения спешно поручили произвести еще раз, через специали¬стов, исследование хлеба, а также людей, которые питались им. Решено было также отправить к профес¬сору Бройеру двух профессоров — одного психиатра и другого—химика, личных его знакомых, чтобы они. под видом дружеского посещения, справились о здоровье Бройера и попытались разузнать, какая опасность может . угрожать тем, кто ел тесто. Через несколько дней врачи, которым поручено было исследовать йхлеб* и питавшихся им, сделали доклад» они говорили» что вторичное исследование хлеба дало те же результаты. Хлеб питателен, богат витаминами, настолько удобоварим, что прекрасно усваивается же¬лудком больных и даже^ грудных детей, как дополни¬тельное питание к молоку матери, и совершенно без¬вреден. Все питающиеся этим хлебом чувствуют себя прекрасно. Малокровные и худосочные поправились в короткий срок. В состоянии здоровья туберкулезных, перешедших на питание „тестом", произошло значитель¬ное улучшение. Министр торговли, услышав этот доклад, вздохнул с облегчением. — А я, признаться, из любопытства и по долгу службы скушал кусочек злополучного теста. И прочитав згу телеграмму, все время ощущал, как-будто из этой, лягушечьей икры у меня в желудке развелись лягушки. Скоро прибыли и профессора, командированные на остров Фэр. Они сообщили, что нашли Бройера в очень подав-ленном состоянии. — О психозе говорить нельзя, — докладывал пси-хиатр,—но состояние нервной системы Бройера неуте¬шительно. У него замечаются резкие изменения настрое¬ния, характерные для сильной степени неврастении. От Полного угнетения, ой вдруг переходит к возбужден¬ному состоянию. Нас встретил не совсем дружелюбно. Сообщить что-либо конкретное о своих опасениях отказался. Говорит: „сами заварили кашу, сами и рас¬хлебывайте. Я исполнил свой долг и предупредил об опасности. Теперь поступайте, как хотите, и принимайте ответственность на себя". Этим докладом министры были несколько смущены. Если бы не государственная монополия! Но брать на правительство ответственность за какую-то грозящую опасность... Однако практические интересы восторжество¬вали. С телеграммой Бройера решено было не считаться. Кригман, которому удалось узнать об этой теле-грамме, сказал Роденштоку: — Правительство отнимает у нас хлеб. Ну, что ж! Свой капитал мы успели вернуть, хоть и с небольшими процентами. Если теперь что и выйдет неприятное с этим хлебом, нас не будут обвинять в отравлении* VII. НЕНУЖНОЕ БОГАТСТВО В ЕСНА принесла Гансу огорчение: от него ушла экономка, вышедшая замуж за рыбака соседней деревни. Старику трудно было привыкать к жизни холо¬стяка: самому прибирать комнаты, готовить обед, мыть белье. Он ходил по деревне и приглашал к себе в услу¬жение вдов и сирот. Но никто не шел. Женщины, как и мужчины, давно отвыкли от труда. Несмотря на опусто¬шения, произведенные кабачками и рулетками, никто еще не нуждался так, чтобы итти работать у других. Старик должен был примириться со своей участью- Чтобы не готовить себе обед, он опять начал питаться «тестом*, которое до сих пор берег на вырост и продажу- В теплое весеннее утро он открыл буфет, чтобы взять^ ложкой тесто из банки. К своему удивлению, ой увидел, что тесто -подросло больше обыкновенного» и даже свесилось через край банки, тогда как обычно оно едва доходило до края. Он побежал в погреб, где у него хранились запасы теста, которые он откладывал» в расчете на будущую продажу. Там тесто вело себя обычно, почти не увеличиваясь. Старик удивился и обрадовался. — Должно быть, это от тепла оно так быстро пух-нет,—решил он. Ганс вычерпнул полбанки и с аппети¬том поел теста. Посидел на солнышке, покурил тру¬бочку и в двенадцать часов дня улегся отдохнуть. Проснувшись в два часа, он опять полюбопытствовал заглянуть в буфет. Банка опять была полна до краев. „Вот так штука! Если бы теперь приехали скуп-щики, можно было бы поторговать",—думал он, огор-чаясь на затишье в торговле тестом. Вечером он отправился в дом рыбака, который имел большую семью. Поговорил о том, о сем и, как бы между прочим, спросил: — А не понадобится ли вам тесто? Рыбак неопределенно пожал плечами. — С нас почти что хватает-своего. Кило, пожалуй, купил бы. — А сколько дадите? — Пару марок дам. Ганс даже обиделся. И поговорив о ранней весне, распрощался и ушел. — Пару марок!—ворчал старик, возвращаясь к себе.— Платили люди тысячами, а тут — пару. И куда они за¬пропастились? Не поймешь этих городских. То чуть с руками не оторвут,' то и не показываются... Огорченный неудачей, Ганс рано лег спать. А когда на утро он проснулся и открыл буфет, то невольно отпрянул в изумлении. Тесто не только вы-лезло из банки, но заполнило всю полку. — Ну и прет!—воскликнул старик.—Этак, действи-тельно, придется мне по две марки продавать. Он обошел всю деревню, предлагая тесто. Но ему ®езде говорили: — Не нуждаемся. Через несколько дней уже все были сыты по горло. Правда, неожиданные холода задержали рост теста, но в каждой семье его было вполне достаточно для дневного пропитания. Отяжелел и Ганс. Если бы не заботы, он располнел бы еще больше. Его мучила мысль о том, что этакие богатства пропадают даром. Он не мог допустить мысли, чтобы выбросить тесто на улицу. И он пожи¬рал его сам, с появившимся вдруг неистощимым стар¬ческим аппетитом. Наконец он почувствовал, что уже не может есть так много. Он еле таскал растолстевшие, как бревна, ноги. Его мучила одышка. С трудом доплелся он до соседнего дома. Муж и двое детей сидели у калитки. Жена выглядывала из открытого окна. « — Добрый день,—любезно сказал Ганс.—Скучно мне одному сидеть. Не изволите ли вы притти ко мне от¬кушать теста? Рыбак измерил расстояние между домами. Оно было не более тридцати шагов. — Далеко итти,—апатично сказал он. — Ну что там, далеко! Я же дошел, а я старше вас. г- Нет, спасибо, да я уже и сыт. Сегодня раз пять принимался за еду. — Очень жаль. И опустившись рядом с рыбаком на скамью, Ганс откровенно сказал: — Я уж не то что в гости, а как бы в виде помощи вас прошу. Уж очень быстро расти стало тесто. Три полки в буфете заняло. Ем, ем, а оно все растет. Посо¬били бы! Жене рыбака как-будто стало жалко Ганса. — Надо пособить бедному человеку, — сказала она мужу, — в беду всякий попасть может. Нас много, мы еще справляемся, а он один, да старый. — Ну, и иди,—равнодушно отозвался муж,—а я не хочу, лень. Жена рыбака пошла с Гансом, который не переста¬вал благодарить ее. — Да уж ладно, долг платежом красен. Когда-то, когда у нас теста не было, вы пожалели нашу бедность, и с большой скидкой тесто продали. — Как же, как же, — засуетился Ганс, — нам надо помогать друг другу. Вот, кушайте, пожалуйста, на здоровье. Женщина зачерпнула ложкой теста и, превозмогая себя, съела большой кусок. • — Вот, спасибо вам, выручили старика. Еще кусочек. Гостья поднесла ко рту вторую ложку, но вдруг быстро отвела ее в сторону и сказала тихо, с каким-то испугом: — Не могу, с души воротит. — Ну хоть маленький кусочек, будьте настолько добры, не откажите в просьбе старику. Ганс клянчил, как-будто он умирал с голоду и вы-прашивал милостыню'. — Говорю вам,. что немоту, чего пристал, — уже грубо ответила женщина.—Не прогневайся. И она вышла из комнаты. Ганс кланялся ей вслед и говорил: — Ну, что ж, не смею настаивать. И на том спасибо. Ночью ему долго не спалось. Он высчитывал, сколько У него было бы денег, если бы он продал все тесто по тысяче марок за кило. Заснул он только под утро. но скоро был разбужен каким-то треском, раздавшимся в комнате. Ганс вскочил с кровати и осмотрелся. В се¬рых сумерках утра рн увидел, что разросшееся тесто выдавило дверку буфета и вытекло на пол. Ганс был охвачен ужасом. Впервые он подумал о той опасности, которою угрожает тесто. „Что же это будет! — думал он. — Ведь этак тесто выживет меня из дома". Он не спал остаток ночи. Ему мерещилось, что тесто, как серый змей, подползает к кровати и душит его... Рано утром он пошел к большой дороге, по кото-рой проходили иногда безработные, бродяги и нищие. Ему удалось залучить троих дюжих, но изголодав-шихся парней обещанием хорошо накормить их. Парни, видимо, никогда не ели теста. Они вначале отнеслись к предложенному блюду недоверчиво. Но когда Ганс показал им пример, они попробовали, одо¬брили и с жадностью набросились на тесто. Оно как- будто таяло во рту, и съесть его, не обременяя же¬лудка, можно было много. Желудки же у них были объемистые, а аппетит и того больше. В какие-нибудь двадцать минут гости опустошили две полки теста. Ганс повеселел. — Ну, что? Хорошо? — Не худо!—отвечали они, полузакрывая замаслив¬шиеся от сытости глазки. — То-то. Я человек добрый, сам голодал, знаю, что такое голод. Надо помогать ближнему. Человек я одино¬кий, есть лишний хлеб—отчего не накормить голодного. — Спасибо. — Не за что. Приходите зав#>а. Если хотите, каж-дый день приходите. • Товарищей с собой приводите. Я добрый, я всех накормлю. д' — Спасибо, придем. Парни ушли. Ганс повеселел еще больше. — Вот так-то лучше. Тесто уже не казалось ему страшным змеем, выпол¬зающим из буфета и готовым поглотить его. — Этакие парни сами всякого змея проглотят! Он с нетерпением ожидал их на следующее утро, но они не пришли. День был теплый. Тесто снова на¬полнило весь буфет и выползло на пол. Ночью старика опять душили кошмары. Ему казалось, что тесто под¬ползает к нему, лезет все выше и выше, поднимает серые руки... Он просыпался, обливаясь потом. Наконец он заснул и спал, вероятно, очень долго. Его разбудил чей-то крик. — — Хозяин, а, хозяин! Ганс открыл глаза и увидел, что солнце уже довольно высоко поднялось на небе.- Ганс подошел к окну и рас¬пахнул его. У окна стояли трое. Двух из них он узнал: это были безработные, евшие у него тесто. Третий был Нищий в заплатанной одежде. Ганс очень обрадовался, увидав их, и поспешил от¬крыть дверь. — Милости просим! Проголодались? Я вас вчера под¬жидал, приготовил вам вкусненького теста. Но гости не спешили войти. Один из безработных Деловито спросил: — Потребуется тесто есть? Ганса несколько удивило это приветствие, но он с прежним радушием сказал: — Прошу вас. — А какая ваша цена будет? — с тою же деловитость^ , СпРосил безработный. Ганс даже открыл глаза от 1*3Умлёния. — Цена? Я же вас бесплатно кормлю! — Ну, да, еще бы того нехватало, чтоб мы вам платили. Я спрашиваю, сколько вы нам заплатите за еду? — Я — вам? За еду? Да где же это видано? — Видано или не видано, а бесплатно мы есть не будем. Не хотите платить, не надо. Мы в другом месте работу найдем. — Какая же это работа? Постойте, да куда же вы уходите?—испугался Ганс.—Ну, я могу немножечко дать. — А сколько? — Двадцать пфеннигов дам. — Цена неподходящая. Нам по две марки за кило* грамм платят в вашей деревне. Нарасхват берут. Только ешь. У Ганса помутилось в голове. Платить за то, что люди будут есть тесто. То самое тесто, за которое ему платили по тысяче и более марок за кило. Или эти люди смеются над ним, или он с ума сошел... — Нет, я не буду платить. Найдутся другие... — Не найдутся, во всей округе уже все знают. — Сам съем, ■— упрямо сказал Ганс. — Твое дело. Если не лопнешь, завтра по четыре марки заплатишь. Идем, ребята! И они ушли. Ушли, оставив его одного с тестом. А оно серой массой лежало на полу и уже опоясало весь низ буфета. За ночь оно наполнит всю комнату... На Ганса напал ужас. Он бросился к окну и закри-чал удаляющимся „едокам*. — Подождите, эй, вы, вернитесь! Они вернулись, подсчитали на глаз вес теста и при¬нялись за работу. Они не брезгали даже есть с пола» очистили все выползшее наружу тесто и две нижних полки. Больше они не могли съесть. Ему мерещился страшный сон. Трясущимися руками Ганс расплатился с „рабочими* и опустился в изнеможении в кресло. • Едоки приходили каждый день. С каждым днем они становились толще, ели меньше, за еду брали дороже. Деньги Ганса быстро таяли. Наконец он не выдержал. Однажды после их ухода он пытался сам есть до пол- ного изнеможения. Он ел так много, что утром не мог подняться с кровати. Сердце противно замирало, ще¬мило в груди. Когда на утро пришли едоки, он сказал им слабым голосом: — Выбросьте вы эту всю дрянь на улицу, подальше от дома. — Давно бы так, — весело ответили бродяги. Им самим уже смертельно надоело есть тесто. — Другие односельчане уж давно выбросили. Они быстро принялись за работу, и дом был нако-нец очищен от теста. Ганс хотел приподняться, чтобы расплатиться, но вдруг откинулся назад, посинел и за¬хрипел. — Ну, и этому крышка! — сказал нищий, подходя к Гансу. — Лопнул от жира! Двое вчера уж померли в этой деревне. Что ж, возьмем себе что-нибудь на память с старичке, да и на пристань. Довольно нам здесы проедаться. Где у него деньги-то были? — Брось, Карл, — сказал безработный, — еще на-кроют. — Кто тут накроет? Да в этой деревне никто с места не двинется целый день. Нищий нашел сундучок с деньгами набил карманы и ушел со своими спутниками, оставив холодеющий труп. VIII. ХЛЕБНЫЙ ПОТОП Л/'ЖАС вселился в деревню. В каждом рыбацком доме V оказалась хоть крупица „вечного хлеба*. Когда настали летние жары и хлеб начал быстро расти, все Пережили кратковременную радость о небывалом «урожае*. Но следующие же за этим дни убедили всех, что тесто растет с угрожающей быстротой, превращаясь из драгоценного питательного вещества в страшного врага, вырастая в могучий хлебный потоп, который гро* зит всеобщей гибелью. Общая опасность встряхнула всех. Надо было при¬нимать какие-то меры, чтобы спастись от ужасной смерти. Рыбаки, как и Ганс, в первое время пытались истребить тесто, поедая его. Они ели с отчаянием, остер. Мнением, доедались до спазм в желудке, до обморока. многих из них проснулся какой-то звериный, перво¬бытный эгоизм. Желая спасти себя, старшие и более Сильные принуждали есть слабейших и младших. Ничего Не помогало. Скоро всем стало очевидным, что „поедом* теста не истребишь. Оно наполняло комнаты, разбивая Окна, выползало на улицу и растекалось серым потоком. Сила роста была так велика, что тесто, заполнив камин, Поднималось вверх по каминной трубе, вылезало наружу ,И наростало на крыше, как снежные сугробы. . Многосемейные рыбаки еще кое — как справлялись с тестом. Они во-время вынесли его из дома и выбро-сили на улицу. Ночами рыбаки подбрасывали куски Теста своим соседям. Если их застигали на месте пре¬ступления, то жестоко избивали. Один из этих преступников был застигнут Фрицем У своего дома. Взбешенный Фриц свалил „подкидчика* «н~« ударом кулака и тело несчастного бросил в хлебный сугроб. К утру тесто совершенно поглотило труп. Так Фриц совершил свое второе убийство. Он даже не скры¬вал этого, объясняя односельчанам, что это была лишь необходимая оборона. Городские судьи, может быть, и нашли бы в действиях Фрица .превышение пределов необходимой обороны”. Но все рыбаки твердо стояли на том, что Фриц действовал как должно, что этот слу¬чай послужит уроком для других. Изгнанные тестом из домов, растерянные, полупо¬мешанные от страха люди часто, собирались на берегу моря и обсуждали свое положение. На этих собраниях рассказывались страшные вещи. Как погибла в тесте вся семья плотника: ночью, когда все спали, тесто за¬валило дверь и окно, и несчастные были удушены тестом... Как погибали грудные дети и беспомощные больные, оставленные в домах. Одна мать, потерявшая ребенка, рассказывала: — Я пошла к соседям просить помощи, чтобы по¬могли мне хоть вынести вещи из дома. Тесто заполнило у меня только одну комнату до половины, а в другой лежал мой ребенок. Я надеялась скоро вернуться. НО мне пришлось обойти всю деревню, прося помощи» однако никто не шел. У каждого были свои заботы* Не могу сказать, долго Ли я была в отлучке. Когда же вернулась, то увидала, что вся комната почти до по¬толка заполнена тестом и через нее мне не пройти в комнату, где лежал мой ребенок. Я бросилась к окну» но оно было закрыто изнутри. Тогда я решила пройти сквозь тесто. Оно оказалось очень вязким, как густая тина. Я сделала несколько шагов и уже выбилась и* сил. Голова моя была еще выше теста, достигая плеч* Но скоро тесто начало покрывать мне шею, подошли под подбородок... Еще несколько минут, и оно удушит меня... Я тонула в нем, как в вязкой тине болота. Я начала кричать. Спасибо, мимо бежал Фриц. Он услы¬шал мой крик и багром вытащил меня. А ребенка мы так и не могли спасти... — Да, все это так и было, — подтверждал Фриц.— Я сам порядочно наглотался теста, прежде чем мне уда¬лось вытащить Марту. И это самоотверженное спасение погибающего каза¬лось слушателям таким же простым и нужным делом, как и убийство „подкидчйка",— слово, которое Появи¬лось с появлением нового вида преступления. Оно так же клеймило человека, как и прежнее слово „вор"» - Рыбаки угрюмо молчали, слушая эти жуткие рас-сказы. — Неужто всем нам погибать? — спросила молодая женщина. — Или бросать дома и уходить отсюда подальше, — Отозвался старый рыбак. Фриц смотрел задумчиво на море. — А почему бы нам не попробовать,—-сказал он,— выбросить тесто в море, благо оно у нас под боком. В море места много. Может быть, тесто тонет в воде. А нет — ветер и волны унесут его от наших'берегов, и дело с концом. Эта мысль понравилась всем. Чем бы ни кончилась эта затея, она дает какой-то выход из томительного бездей¬ствия. И рыбаки горячо принялись за работу. День и ночь таскали они тесто к берегу и выбрасывали в море. Тесто несколько погружалось в воду, но не тонуло. Оно плавало на поверхности, как побуревший на ве¬сеннем солнце грязный прибрежный лед. Не уносило его и от берега. Волны прибоя выбрасывали часть теста назад на берег. Зато тесто оказалось по вкусу рыбам. Они появились у берегов в необычайном коли¬честве, пожирая вкусное тесто. Это развлекло рыбаков. — А ведь сожрут, пожалуй... Смотри, какая гибель рыб. — Вот так приманка. Хорошая была бы рыбная ловля! — Ни одна сеть не выдержит. Да они уж и погнили, наши сети. Никто однако серьезно о рыбной ловле не думал». Все продолжали таскать тесто и выбрасывать в море. На третий день один из рыбаков заметил*. , _ >Гг- Что это значит? Сколько .мы потаскали теста, сколько рыба поела, а теста становится еще больше. — Значит, и в воде растет. Еще через несколько дней стало очевидным, что тесто не только продолжает расти в воде, но растет гораздо быстрее, чем на земле, быть может, получив добавочное питание от воды. Тесто уже выпятилось над поверхностью воды, захватив огромное пространство моря, насколько глаз хватал. В довершении бед, оно затянуло всю прибрежную полосу, остановило прибой, сравнялось с берегом и поползло на сушу. Как-будто море уже насытилось, не принимало больше и отдавало излишки назад земле. Подойти к берегу уже не пред¬ставлялось возможным, Последняя надежда рыбаков разбилась. В отчаянии стояли они у берега, не зная, что делать, как спастись. Перед ними было какое-то новое море — серая,студе- нистаЯи масса, какой-то кисель, по которому, вероятно» нельзя даже плыть на лодке... Позади стояли брошенные, опустевшие дома... Один из рыбаков все-таки сделал попытку спустить лодку. Но ока увязла в тесте, как в тине, а весла нельзя было повернуть. — И море испортили, — хмурясь, сказал старый ры¬бак.— Теперь ни проезду, ни проходу... А с острова не убежишь... И кто это наделал таких дел? Да, кто наделал? Эта мысль была подхвачена всеми. Отчаявшиеся в спасении люди искали виновного, чтобы на нем сорвать гнев за все несчастия. — Кто же другой виноват? Конечно, профессор Бройер! Рыбаки забыли, что не хотели вспоминать, как по-лучили они тесто, как профессор уговаривал их отдать .все запасы вечного хлеба. — Это он погубил нас! Он лишил нас жилища, обрек на смерть наших детей. Он обрушил на наши головы все несчастия. Смерть профессору Бройеру! Смерть душителю! И разъяренная толпа бросилась на холм, к усадьбе профессора. Напрасно Иоганн, Рудольф и Оскар пытались убе¬дить толпу не делать безумных поступков. Гнев не рас¬суждает. IX. ОСАДА П РОФЕССОР Бройер переживал тяжелые дни. Он знал, что делается на деревне. Он сделал все воз¬можное, •чтобы предупредить несчастие, но все же чув¬ствовал себя косвенным виновником происшедшего. — Какой ужас, какой ужас! —* повторял он, шагая из угла в угол по своему кабинету. — Что за несчастная судьба! Сорок лет жизни потратить на то, чтобы сде¬лать людей счастливыми» и причинить им столько не¬счастий... От вспышек отчаяния профессор переходил к лихо¬радочной работе: он изобретал средство, которое могло бы быстро уничтожить тесто, или, по крайней мере, замедлить его рост. Он ночи просиживал, не от¬рываясь, за работой в своей лаборатории. Но ему не¬обходимо было произвести огромное количество опытов, прежде чем он сможет добиться каких — нибудь практи¬ческих результатов. На это нужно было время. А ра¬ботать приходилось в постоянном нервном напряжении, среди окружавших его ужасов. И он был близок к нерв¬ному расстройству. Бройер ожидал, что рано или поздно возмущенная толпа может произвести нападение, и при¬готовился к этому. Жизнью он не дорожил, но ему ка¬залось, что только он один может спасти человечество прежде, чем оно погибнет от теста. И он решил отстоять свою жизнь во что бы то ни стало. Когда испуганный слуга вбежал в его кабинет и пре¬рывающимся голосом сказал: — Толпа рыбаков бежит к нашему дому. Профессор Бройер только с грустью спросил: — Уже? Минуту он сидел в глубокой задумчивости, как осу-жденный, которому сказали: „За вами пришли. Идите на казнь**. Но скоро овладел собой, выпрямился и спо¬койно отдал приказание. — Закройте двери, Карл. Вставьте дубовые ставни в окна первого этажа. Бройер и Карл быстро принялись за работу. Вход-ная дверь была сделана из толстого, тяжелого дуба, окованного железом. Такая дверь могла долго выдер-живать натиск. Довольно узкие окна нижнего этажа прикрывались ставнями с железными болтами. Все было Давно обдумано. Карл успел даже закрыть ворота, хотя они были сделаны и ,не так прочно, как входные двери. — Все-таки, задержат их на время, — сказал слуга. Домик профессора приготовился к осаде. Крики толпы Уже отчетливо слышались за стеною каменной ограды. — Смерть душителю! — кричала разъяренная толпа, и удары тяжелыми рыбацкими баграми посыпались на Доски ворот. Собаки, спущенные с цепи, подняли отчаян¬ный лай. Толпа волновалась, ворота трещали и наконец подались. Вооруженные баграми и гарпунами, рыбаки ворвались в сад, прикончили с собаками и осадили дом. — Открывай дверь! — кричали рыбаки. —Все равно, тебе не уйти живым отсюда. Профессор выглянул из узкого окна второго этажа. Несмотря на весь ужас положения, он невольно улыб¬нулся, увидя толпу осаждавших. Ни одна армия в мире не состояла из таких толстых, неповоротливых людей. Заботы и труды последних дней сделали свое дело, но все же все они были еще так неимоверно толсты, что Можно было подумать, будто они собраны на какой-то конкурс толстяков. Они страдали одышкой и быстро Уставали. Это делало их менее опасными противниками. — Я выйду, но прежде выслушайте меня, — сказал профессор, пытаясь убедить их словами. — Я предупреждал вас... — начал он. Но ему не давали говорить. — Убийца! Душитель! Смерть, смерть! — Я скажу вам, как уничтожить тесто! — пытался он перекричать толпу. Стоявшие вблизи, услышав эти слова, замолкли, но Дальние продолжали кричать. — Пока я не нашел средства, которое сразу изба-вит вас от теста, трите его меж камней, толките в ступе, жгите огнем, А главное—.не мешайте мне работать. Вы уже раз не послушались меня¬но слова Бройера были заглушены ревом толпы. Рыбаки начали работать баграми, как таранами. Однако ни двери, ни ставни окон не поддавались. Рыбаки продолжали осаду. На смену уставшим стано¬вились другие и упорно долбили двери. К вечеру двер¬ные доски уже значительно пострадали. В нескольких местах острые багры сделали сквозные дыры. Но и армия толстяков сильно устала. Осаждавшие уселись вокруг дома и начали обсуждать план, действий. Мно¬гим работа баграми казалась слишком утомительной и длительной. Надо было придумать более быстрые спо¬собы взятия осажденной крепости. Беспорядочные крики толпы постепенно затихли. Неорганизованная толпа, очевидно, превращалась в орга¬низованную „армию*, выделявшую свой штаб, своих военачальников. „Это хуже*, — подумал Бройер. — Ишь, руками размахивает, — сказал Карл, указы¬вая на одного рыбака,—это Фриц, я знаю его. Фриц что-то объяснял рыбакам. Они слушали его внимательно, потом все вновь громко заговорили и ушли за ворота, оставив у дома только несколько человек, „Неужели он убедил их не делать глупостей?—поду¬мал Бройер.—Но тогда зачем они оставили этих часовых?* Прошло около часа. И вдруг Бройер увидел воз¬вращавшихся крестьян, и сразу угадал их план. Они* несли за спиной по связке хвороста. — Что же это такое? Они хотят нас сжечь живьем?— в испуге проговорил Карл. — Постараемся остаться в живых, — ответил Бройер, наблюдая, как рыбаки складывают у двери и стен здания связки хвороста. — А ну-ка, пустим в ход нашу «артиллерию",— сказал профессор. , Слуга принес огромную связку ракет. Прежде чем рыбаки успели сложить костры, Бройер и его слуга выпустили в осаждавших десяток ракет. Ракеты эти ’ были особого свойства. Они неимоверно шипели, тре¬щали, изрыгали струи огня, прыгали из стороны в сто¬рону и оставляли после себя удушающий смрад. Не смотря на весь свой страшный внешний эффект, ракеты были совершенно безвредны. Однако они произвели среди врагов настоящую панику. Рыбаки бросились убегать, закрывая рот руками и чихая. Они были уверены, чтр их отравили удушли¬выми газами. Было уже за полночь. Луна на ущербе показалась сквозь разорванные, быстро гонимые ветром тучи. Ры¬баки, убедившиеся в полном своем здоровье, вернулись к дому в тот самый момент, когда профессор уже подумы¬вал о том, чтобы бежать, пользуясь отступлением врагов. В рассеянном свете луны Бройер увидел, что рыбаки» завязав платками нос и рот, приближаются к дому. В руках нападающих были зажженные фонари. Не смотря на свою толщину и неповоротливость, на этот раз нападающие действовали скоро и решительно. «Организация &рмии“ сделала свое дело. Прежде чем Бройер успел выпустить новый заряд ракет, рыбаки подожгли костры и, отойдя в сторону, уселись. — Скверно, — сказал Бройер, глядя, как языки пламени охватывают сухие ветки смолистого дерева. Он потер лоб и задумался. — Другого средства нет, прядется прибегнуть к газб- вой атаке... Это безвредный газ, и от него никто не погибнет. Но враги будут усыплены, по крайней мере, на три часа. Бройер быстро прошел в свою лабораторию и вынес оттуда два баллона. Когда он отвинтил металлическую пробку, из баллона потекла вниз струя почти бесцвет* ного газа. Выпустив один баллон, Бройер и слуга надели противогазовые маски, и вслед за первым баллоном выпустили еще три. Действие газа было быстрое и полное. Как только газовая волна докатилась до ры¬баков,- они начали падать. — Можно итти, — сказал Бройер. Они вышли, закрыли за собой дверь, быстро рас-таскали горевшие костры, потушили пламя. Подняв-шийся ветер разогнал газ. — Тем лучше, через час—два они все будут на ногах. За это время мы будем далеко. Бройер открыл гараж, вывел небольшой двухместный автомобиль и уселся с Карлом. Они выехали за ворота и быстро поехали по дороге, ведущей к ближайшему городу. X. . ПРЕСТУПНИК / У ТРОМ рыбаки проснулись и с недоумением глядели друг на друга. Что такое произошло с ними? Во¬круг дома валялись разбросанные ветвй и сучья. Дом безмолвствовал. Сломали двери, вошли внутрь. Везде было пусто. — Ушел! Бежал! Перехитрил нас! Разочарованные, они вернулись в деревню и только теперь вспомнили совет Бройера, как истреблять тесто. Принесли большой котел, развели под ним огонь и начали бросать в котел тесто. Из котла шел смрад, тесто быстро таяло в котле, оставляя на дне неболь-шой осадок. Те, у кого не было котлов, терли тесто между камней или толклц в ступе.. Работа шла довольно Успешно, но теста было слишком много, и рыбакам, приходилось сидеть за работой целый день, чтобы ис¬треблять все нараставшее тесто. . В то время, как рыбаки были заняты этим египет-ским трудом, профессор со слугою Карлом ехали по Направлению к городу. Когда они проезжали одной Деревушкой, им повстречался старый рыбак, который Знал профессора Бройера'в лицо. . — Вот едет душитель, — сказал рыбак, указывая кре- стьянам на проезжавшего Бройера. Среди крестьян по¬вышались угрожающие крики. Карл, включил полную скорость. Но один из крестьян бросил в автомобиль навозные вилы. Вилы ударились в колесо и пробили Шину. Кое-как беглецы выехали за деревню, сошли 1 автомобиля и начали одевать новую шину на колесо. Однако крестьяне увидали их и уже бежали к авто-- Нобилю с угрожающими криками. Бройер и Карл бро¬сили автомобиль и поспешили скрыться в соседнем лесу. Они не решались выйти на дорогу, просидели 8 своем убежище весь день и только ночью пустились 8 путь. „Отверженный, — с горечью думал Бройер. — Каж-дый прохожий может убить меня, как преступника, объявленного вне закона..." Когда наконец путники явились в город, Бройер Оправился к прокурору и, назвав себя, сказал: — Я прошу вас арестовать меня и отправить 8 тюрьму, иначе толпа растерзает меня. — Вы явились очень своевременно, — ответил про¬курор,— я только-что получил приказ арестовать вас. — Чтобы охранить меня от толпы? — Да, — неопределенно ответил прокурор. — И не только для этого. Вам, повидимому, будет предъяв¬лено обвинение. Бройер был удивлен, но ничего не сказал. Он по-жал плечами и безучастно позволил отвести себя в тюрьму. Скоро его перевезли в Берлин. — Знаете ли вы о тех несчастиях, которые припи-лили своим изобретением?—спросил его следователь, вызвав для допроса. — Да, знаю. Но виновным себя признать не могу. Я предупреждал... — О виновности речь впереди. Вы знаете то, что произошло в рыбацкой деревне, но, вероятно, не знаете того, что произошло во всем мире. — Вероятно, то же самое, но в большем масштабе. — В большем масштабе! — с возмущением в голосе проговорил следователь. — Как можете вы спокойно говорить об этом? Целые деревни, села, города затоп¬лены вашим ужасным тестом. Сотни тысяч, миллионы людей остались без жилищ. Мореплавание и речное судоходство приостановились, так как воды рек и морей превратились в какую-то тину. Вы причинили катастрофу» с которой не может сравниться даже извержение вул¬кана. А. вы спокойно говорите о „большем масштабе"- — Что же мне, падать ниц и просить прощения? уже с раздражением сказал профессор. — Ведь не * раскидал тесто по всему земному шару, не я затеял эту торговлю „вечным хлебом". Скажите, по крайней мере, в чем именно вы меня обвиняете? — В том, что вы, не закончив-опытов, не исследовав- ®сех качеств теста, имели преступную неосторожность Предать часть теста старому рыбаку Гансу, С этого. ®се и началось. — Я принял все меры предосторожности. Старик. Бане обманул меня. — Вы дали в руки полуграмотного человека страш- йУк> разрушительную силу. Хороша предосторожность! Благоволите сообщить- мне все подробно. И следователь, усевшись за стол, начал формальный Допрос, который длился довольно долго. Следователя особенно интересовал вопрос, почему Бройер не сообщил в своей телеграмме, какой именно опасности подвергается мир, а говорил только о вред- йости теста для здоровья, направив таким образом следствие на ложный путь. — Если бы вы сказали правду, несчастие могло быть предотвращено. Были бы сделаны какие-либо холодиль¬ники или герметические сосуды., — Я полагал, что угроза отравления — самое дей¬ствительное средство заставить людей отказаться от Употребления „хлеба* и истребить его. Притом мне просто могли бы и не поверить, если бы я сказал правду. Притом никакие холодильники и сосуды не помогли бы. Их изготовление требует времени, а тесто растет со ско¬ростью размножения бактерий: через двенадцать часов Каждая „палочка* дает 16 миллионов потомства. Когда к профессору был допущен защитник, от него Бройердузнал еще некоторые, подробности. — Да, дорогой профессор, наделали вы бед. Теперь Люди только тем и заняты, что сидят и толкут в ступах -тесто. Богатые еще могут нанимать бедняков работать за себя, а все остальные обречены на этот сизифов, труд. Некоторые государства пробовали даже сваливать тесто на территорию соседних государств. Это вызвало ряд войн. Хорошо еще, что само тесто охладило воин* ственный пыл. Как тут повоюешь, когда ни пройти, ни проехать. Люди и лошади вязнут в тесте.'Только аэро- планы подрались в воздухе, на этом дело и кончилось- Но дальше-то, дальше что будет, скажите мне? Вот газеты пишут, что ваше тесто расползется по всей земле, покроет земной шар сплошной коркой, и тогД* капут. Солнце подрумянит этот земной колобок.. Он» может быть, будет вкусный й питательный, только' есть его будет некому. Все живое умрет. Предусмотрительна люди, — кто побогаче, конечно, —уже сейчас покупаю* участки на горах. Все швейцарские ледники захвачены кучкой богачей, которые хотят переселиться туда, в нЯ' дежде, что на такую высоту тесто не дойдет, притом же там холодно, а на холоде тесто растет медленно. — Скажите мне,— прервал защитника Бройер, — но почему именно обвиняют меня? Ведь хлеб продавали Роденшток и Кригман! Адвокат улыбнулся. — Дело в том, что правительство успело объявить монополию на хлеб и уже продавало от себя. Не м0‘ жет же правительство обвинять само — себя. Чтобй оправдаться перед массами, надо свалить на кого-то вину, чтобы отвлечь внимание. — Теперь мне все понятно, — сказал Бройер. — При" таких условиях мне трудно оправдаться. — Да, не легко. Вы могли бы только одним купить себе прощение — изобрести скорее «противоядие-» средство, которое уничтожило бы ваше изобретение. — Но для этого мне надо работать, — сказал горячо Бройер. — Вам дадут эту .возможность, — ответил адвокат. — Сегодня вас переведут в лабораторию, оборудованную здесь же, в тюрьме. К вашим услугам будет предо¬ставлено все необходимое. Поверьте мне, для вас это •будет лучший способ защиты. XI. СПАСЕННЫЙ МИР П ОЗВОЛЬТЕ представиться, приват-доцент Шмидт. Меня командировали вам в помощь. Я уже рабо¬тал по биохимии у Роденштока и Кригмана. Мне уда¬лось открыть состав вашего хлеба и вырабатывать его Для экспорта. — Вот как, — сказал Бройер, — значит, и вы „со-участник преступления*. Не по- этому ли поводу вы И оказались моим помощником в тюремной лабора-тории? — Представьте, нет. Меня не тронули. Очевидно, признали, что и одной жертвы достаточно. — Но Роденшток и Кригман тоже на свободе? — О, да, и процветают попрежнему. Они сейчас Изготовляют машины для механического истребления теста и на этом наживают большие деньги. Все со¬стоятельные люди обзавелись такими машинами. Тысячи рабочих работают на истреблении хлеба. Увы, рабочий День во всем мире удлинен до двенадцати часов. Что Делать! Везде объявлено военное положение. Рабочие Работают, как военнообязанные. Всякие забастовки ка¬раются самым жестоким образом. Бройер опустил голову и сидел подавленный. „Бедный Бройер. Об этом ли он мечтал?1* — по-думал Шмидт. Ему стало жалко старика. Уг'», - — Посмотрите, как обставлена лаборатория? Нс правда ли, недурно? Бройер вышел из своей задумчивости и взглядом знатока окинул лабораторию. Он остался доволен. У* дав микроскоп, реторты и колбы, он как-будто пришел в себя после всех перенесенных волнений. Его потя-; нуло к работе. — Да, да, — сказал он, — хорошая лабораторг Здесь кое-чего нехватает, но мы, конечно, полу л все, что нужно. Работать, работать! : . л — Ну, вот и отлично. Мы с вами скоро справимся с тестом. Кстати, скажите, профессор, чем вы объяс* няете усиление роста теста? Только ли поднятием тем¬пературы с наступлением лета? : — Разумеется, не этим только. В самом летнем’ воздухе имеется больше бактерий, чем в зимнем. Культура моих „простейших* получает большее пита-1' ние, и „хлеб* усиленно растет. — Я так и предполагал,—сказал Шмидт. — Ради¬ кальное истребление „вечного хлеба* поэтому может итти двумя путями. Или мы должны будем найти культуру таких бактерий, которые бы поглощали „тесто* в большем количестве, чем оно разрастается, или же мы должны стерилизовать воздух, окружающий тесто и таким образом лишить питания „простейших*, иэ которых состоит ваше тесто. .г". — Я думал о первом способе, — сказал Бройер. ' Ваш способ стерилизации воздуха мне кажется не менеб интересным. — Так вот и будем работать в двух направлениях; Бройер нашел в лице Шмидта опытного, талантливого работника и хорошего товарища. Бройер и Шмидт рабо¬тали без устали, и их работа шла бы, вероятно, еще Лучше, если бы посещенйя следователя не выбивали брокера из колеи. После этих посещений Бройер впадал в тяжелую задумчивость или начинал нервничать. 'Шмидт, как умел, пытался успокоить Бройера. ■ка!_ Не обращайте внимания на эту судейскую крысу. Ваше изобретение, что бы ни говорили, остается вели¬чайшим. Всякая научная работа сопряжена с неуспе¬хом. Сейчас мы работаем над тём, что бы уничтожить /'Чне изобретение, :Но мы не остановимся на этой „раз* К?Яштельной“ работе. Мы найдем узду для вашего ^еста, сделаем его послушным орудием в руках чело¬века и навсегда освободим человечество от голода. Весь мир с напряженным вниманием следил за тем, что делается в тюремной лаборатории. Однако терпе¬ние людей, видимо, истощалось. Газеты все чаще писали о том, что пора назначить суд над профессором Бройе- ром, так как, видимо, ему не удастся разрешить задачу. Шмидт, который успевал прочитывать газеты, скрывал эти сообщения от Бройера, чтобы не волновать его. Однако Бройер однажды прочитал эти газетные статьи. Он долго сидел в задумчивости, а вечером уго¬ворил Шмидта лечь спать пораньше, так как Шмидт Уже много ночей почти не спал. X Шмидт лег в кровать, — они спали здесь же в ла-боратории, — но не мог уснуть. Бройер вел себя в этот вечер особенно нервно, и Шмидт, представившись спя¬щим, следил за Бройером сквозь прикрытые глаза. Бройер долго ходил по лаборатории, потом сел за ра¬боту. Успокоившийся за него Шмидт начал уже засы¬пать, как вдруг был разбужен криком Бройера. — Эврика (нашел)! Шмидт хотел было встать с кровати и поздравить Бройера с открытием, но что-то удержало его. Бройер быстро прошел к письменному столу, сжег на срир- товке какие-то бумаги, написал несколько строк и вы¬нул шприц. „Он хочет покончить с собой!" — подумал Шмидт и, вскочив с кровати, бросился к профессору. — Э, нет, дорогой профессор, так не годится! Я не позволю вам. — Не мешайте мне, — сказал Бройер. — Если я и про¬винился, то и Искупил вину: я открыл средство уничто¬жения теста. Но я слишком устал... Довольно. —г Устали —■ отдохнете; Такой мозг не должен поги¬бать раньше времени. Вырвав из рук профессора шприц» Шмидт продолжал: *- Позвольте вас поздравить, дорогой профессор! Представьте,. вы можете поздравить и меня. СеТодня вечером я так же благополучно разрешил задачу. — Почему же вы не сказали мне? — Мне хотелось еще кое-что проверить, — скромно отвечал Шмидт. На самом деле он, зная, что работе Бройера, близка к концу, хотел предоставить ему честь. первого открытия. ^ — А теперь, дорогой профессор, мы еще поживем. Поживем и поработаем. Мы усовершенствуем свой „хлеб", — ваш „хлеб", — и все будут его есть и вспоминать добром его гениального пекаря. Профессор Бройер улыбнулся и протянул руку Шмидту. Скоро газеты и радио оповестили мир о том, что средство для радикального истребления хлеба найдено. „Грибок" профессора Бройера работал великолепно. Довольно было бросить в тесто несколько грамм этого грибка, как тесто начинало скисаться, оседать, и скоро на месте огромных гор студенистой массы оставалось лишь немного серой плесени. Плесень высыхала на солнце и превращалась в пыль. Хорошо действовали и стерелизаторы воздуха Шмидта, но средство Бройера было проще и дешевле, и потому оно вошло во все¬общее употребление. , Мир избавился от теста. Человечество было спасено. XII. СВЕЖИЙ ВЕТЕР ранней осени. Сильнее чувствовался запах моря. Белые облака быстро неслись над морем. А ъ/ежду морем и небом -летали птицы, оглашая воздух резкими гортанными криками. Белый прибой окатывал песчаные Вся рыбацкая деревня толпилась на берегу. Сети были починены, лодки проконопачены и осмолены. Сейчас они поедут в море на рыбную ловлю. Лица рыбаков сосредоточены. Быстро и уверенно работают Мускулистые руки, крепя паруса. — Свежий ветер, — сказал Фриц, — становясь у руля. — Хороший должен быть лов, — отозвался старый Рыбак, шагая по колено в воде, в высоких рыбацких сапогах, к парусной лодке. Казалось, большой баркас подпрыгивает на волнах От нетерпения, как застоявшаяся лошадь. Последние пРиготовления окончены. Всех охватило радостно приподнятое настроение, йетер сразу натянул парус, и баркас, круто повернув Иосом в открытое море, быстро понесся по волнам. Фриц приналег на руль. Свежий ветер обвевал Открытую голову Фрица. И ему казалось, что этот крепкий, соленый мор-ской ветер делает его вновь бодрым и сильным. Как смутный, полузабытый сон, промелькнули перед ним картины последних месяцев: богатство, уплывшее так же неожиданно, как оно явилось, кражи, убийства, пьянство, бессонные ночи в игорном доме, бешеный азарт игрока, страшные картины хлебного потопа... Неужели все это было с ним, рыбаком Фрицем? Невероятно! Чтобы проверить, явь или сон это кошмарное прошлое, Фриц начал всматриваться в су¬ровое лицо старика рыбака, уверенно управлявшего парусом. Ни один мускул не дрогнет на этом как-будто высеченном топором из дуба лице с плотно сомкнутым ртом и зоркими глазами старого морского волка. Неужели лицо вот этого самого старика он видел . там, в игорном доме, за зеленым столом рулетки?.. Полуоткрытый рот, трясущиеся руки и глаза — безум-ные, страшные глаза, горящие алчностью... — Нет, это кошмар... Фриц так задумался, что не успел во-время повер¬нуть руль. Боковая волна хлестнула через борт и ока¬тила рыбаков. — Малый, не зевай! — строго сказал старик. Этот деловитый окрик спугнул кошмары Фрица. Ему стало весело. Он навалился на руль и направил лодку прямо в открытое море, навстречу свежему ветру* НИ ЖИЗНЬ, НИ СМЕРТЬ I. МИСТЕР КАРЛСОН ПРЕДЛАГАЕТ СВОЙ ПЛАН Ч ТО вы на это скажете?—спросил мистер Карлсон, окончив изложение своего проекта. Крупный углепромышленник Гильберт ничего не ответил. Он находился в самом скверном расположении Духа. Перед приходом Карлсона главный директор Гильберта сообщил ему, что дела на угольных шахтах обстоят из рук вон плохо. Экспорт падает, советский уголь все больше вытесняет конкурентов на азиатском и даже европейском рынках. Банки отказывают в кре¬дите. Правительство находит невозмржным дальнейшее субсидирование крупной угольной промышленности.* Рабочие волнуются, дерзко предъявляют невыполни¬мые требования, угрожают затопить шахты... Надо найти какой-то выход... И в этот самый момент, как-будто в насмешку, судьба подсылает какого-то Карлсона, с его сумасшед¬шим проектом. Гильберт хмурит свои рыжие .брови, и мнет длинными, желтоватыми зубами ароматическую, сигаретку. На его бритом, озабоченном лице застыло выражение скуки. Гильберт молчит... Но Карлсон не из тех, кого обескураживает мол-чание. Неопределенной профессии и неизвестного про¬исхождения, маленький, суетливый человечек, с ирланд¬ским акцентом, коротким носом, черными волосами, стоящими как у ежа, Карлсон вонзил свои острые гла¬зенки в усталые, выцветшие глаза Гильберта и сверлит их своей настойчивой, беспокойной мыслью. — Что вы на это скажете? — повторяет он свой вопрос. — Чорт знает что такое, ваша мороженая чело-вечина!— наконец апатично отвечает Гильберт и с брез¬гливой миной кладет сигарету. — .Позвольте! Позвольте! — вскакивает, как на пру¬жине, Карлсон. — Вы, очевидно, недостаточно усвоили себе мою идею... — Признаюсь, не имею особого желанья и усваи-вать. Это глупость или безумие. Не безумие, не глупость, а величайшее изобре-тение, которое в умелых руках принесет человеку миллионы. А если вы сомневаетесь, то позвольте ва$ напомнить историю этого изобретения. И Карлсон затараторил, будто он отвечал заучен-ный урок. Анабиоз случайно открыт русским ученым Бах-метьевым. Изучая температуру насекомых, этот уче-ный заметил, что при постепенном охлаждении темпе¬ратура тела насекомого падает, затем, достигая темпе¬ратуры^— 9,3° Цельсия, сразу поднимается почти до нуля, а потом вновь опускается уже до температуры окружающей среды примерно на 22 градуса ниже нуля. И тогда насекомое впадает в странное состояние ни сна, ни смерти: все жизненные процессы приоста¬навливаются, и насекомое может пролежать, окочене¬лое, замороженное, неопределенно долгое время. Но достаточно осторожно и постепенно подогреть насеко¬мое— оно оживает и продолжает жить, как ни в чем не бывало. От насекомых Бахметьев перешел к рыбам. Он „замораживал", например, карася, который проле¬жал в окоченении или „анабиозе*, как назвал это состоя¬ние Бахметьев, несколько месяцев. Подогретый, карась вернулся к жизни и плавал, как всегда. Смерть ученого прервала эти интересные опыты, и о них скоро забыли. И, как это части бывает, русские изобретают, а пло¬дами их изобретений пользуются другие. Изобретением Бахметьева воспользовался немец Штейнгауз для практи¬ческих целей: перевозки и хранения живой рыбы. Как вам известно, он нажил миллионы. Гильберт заинтересовался и слушал Карлсона уже с некоторым вниманием. —■ Благодарю вас за „лекцию*, — сказал он. — Я сам получаю к столу свежую рыбу, пойманную в отдален¬нейших морях. Но, признаться, я не интересовался способом ее замораживания. Тем или другим — не все ли равно. Только бы ' рыба была абсолютно све- Жею... Так вы говорите, Штейнгауз заработал на этом деле миллионы? — Десятки, сотни миллионов. Он теперь один из самых богатых людей Германии... Гильберт задумался. — Но ведь это только рыбы! -»сказал он после паузы. — А вы предлагаете совершенно невероятную вещь: замораживать людей. Возможно ли это? — Возможно! Теперь возможно. Бахметьев замора¬ живал животных, подвергающихся зимней спячке, так Называемых холоднокровных: сурка, ежа, летучую мышь. Что касается теплокровных животных, то их Не удавалось подвергать анабиозу. Однако русский же Ученый, профессор Вагнер, -известный своею победою Над сном, изобрел способ изменять состав крови тепло- : кровных животных, приближая его к крови животных холоднокровных! И ему уже удалось благополучно „замо¬розить* и оживить обезьяну. — Но не человека. — Какая разница? \ Гильберт недовольно тряхнул головой, Карлсон улыбнулся. — Я говорю лирь с точки зрения биологии и физио- , логин. У обезьян совершенно одинаковый с человеком состав крови. Абсолютно одинаковый. Следовательно— И вот вам необычайные, но вполне осуществимые пер¬спективы: массовое замораживание людей, в данном слу¬чае э... э... безработных. Кому неизвестно, какое крити¬ческое положение переживает угольная промышлен¬ность, да и одна ли угольная! Периодические кризисы и сопровождающая их безработица, к сожалению, по-стоянное бедствие нашего общественного строя. На этом играют всякие смутьяны, в роде коммунистов, предсказывающие гибель капитализма от раздирающих его "внутренних противоречий. Пусть они не спешат хоронить капитализм. Капитализм найдет выход, и одним из выходов является предлагаемый мною способ. Карлсон вдохновился и говорил, как на трибуне. — Разразится кризис, — мы заморозим безработных и сложим их в особых ледниках, а минует кризис, появится Спрос на рабочие руки, — мы подогреем их и — пожалуйте в шахту. — Ха-ха-ха! —не удержался Гильберт. — Да вы шут¬ник, мистер... — Карлсон... Но я говорю совершенно серьезно,— обиделся Карлсон. Гильберта начинал занимать этот человек. — Да, — продолжая смеяться, сказал углепромыш¬ленник,— бывают такие мерзкие времена, когда кажется, и сам охотно заморозил бы себя до лучших дней. Но сколько будет стоить ваш сумасшедший проект? Надо строить специальные здания, поддерживать в них по-стоянную температуру... Карлсон поднял палец вверх, потом приставил его' к своей колючей шевелюре. — Здесь все обдумано. Мой план проще. Вам, как владельцу шахт, должно быть известно, что теплота Увеличивается приблизительно на один градус с каж-дыми семьюдесятью футами вглубь земли. Вам также Известно, что в Гренландии, за полярным кругом, в лед¬никах Гумбольдта, найдены богатейшие залежи велико¬лепнейшего каменного угля. Как только угольный рынок окрепнет, вы сможете начать там разработку. Вы полу¬чите ряд шахт различной глубины с различной темпе¬ратурой. И эта температура будет стоять там неизменно Во все времена года. Останется только ввести неболь¬шие изменения, чтобы приспособить шахты для наших Целей. Я не могу затруднять вас сейчас изложением Подробностей, но могу представить, когда прикажете, вполне разработанный технический план и смету. „Что за курьезный человек!" — подумал Гильберт и задал Карлсону вопрос: — Скажите, пожалуйста, да вы-то сами кто: инже-нер, ученый, профессор? Карлсон скромно потупил глаза. —• Я прожектёр. Ученые и профессора умеют вы-сидеть в своих лабораториях прекрасные яйца, но они Не всегда умеют разбить их и приготовить яичницу. Надо уметь из невещественных идей извлекать веще¬ственные фунты стерлингов. Гильберт опять улыбнулся и, подумав немного, про¬гнул Карлсону коробку с сигаретами. „Победа!"—ликовал в душе Карлсон, зажигая сига* рету электрической зажигалкой, стоявшей на столе. Но Гильберт не сдавался. . — Допустим, что все это возможно. Однако я пред¬вижу целый ряд препятствий. Первое: получим ли мы разрешение правительства? — А почему бы правительству и не дать этого раз¬решения, если мы докажем полную безопасность при¬менения к людям анабиоза. Социальное же значение этой меры наше правительство прекрасно учтет. — Да, это так, — ответил Гильберт, перебирая в ум? фамилии членов консервативного правительства, боль;- , шинство которых имело личные крупные интересы в угольной промышленности. — Но вот самый главный вопрос: пойдут ли на это рабочие? Согласятся ли они периодически „зами- рать* на время безработицы? — Согласятся! Нужда заставит!—убежденно сказал Карлсон.—Люди с голоду вешаются, топятся, а тут в род? отдыха. Конечно, надо подойти умело. Прежде всего нужно найти первых смельчаков, которые согласились бы подвергнуть себя анабиозу. Этим первым надо по¬сулить крупные суммы вознаграждения. Когда они „воскреснут*, ими надо воспользоваться, как рекламой- Затем, первое время надо будет обещать денежную поддержку семьям. Ну, конечно, придется заткнуть глотку и кое-кому из рабочей аристократии, лидерам, рабочего движения. А дальше... вы увидите, что дальше все пойдет, как по маслу. Безработные будут „замораживаться* целыми семьями. И страшное зло-<. безработица — будет уничтожено. У вас будут развя¬заны руки. Необычайные перспективы откроются для вас. Миллионы, десятки миллионов потекут в ваши <*йфы и несгораемые шкафы, Решайтесь! Скажите: Да, и я Завтра же представлю вам все сметы, планы К расчеты. Здравый *практический смысл говорил Гильберту, что весь этот фантастический план была чистейшая ввантюра... Но Гильберт переживал такое финансовое Положение, когда человек перед страхом неминуемого Краха бросается в самые рискованные предприятия. А Карлсон рисовал такие заманчивые перспективы... Крупный коммерсант и делец стыдился признаться самому себе в том, что он, как утопающий, готов ухва-титься за эту химерическую соломину „мороженой Человечины". _ — Ва'ш проект слишком необычен... Я подумаю и дам Вам ответ. — Подумайте, подумайте! — охотно согласился Карл¬сон, поднимаясь с кресла. — Не смею вас задерживать,-—и он ушел, довольно Улыбаясь. • — Клюет!—весело крикнул он, окунаясь в клоко-чущий котел уличного движения Сити. II. СТРАННЫЙ КЛИЕНТ К АРЛСОН, вы разорили меня! —с кислою миной говорил Гильберт. — Я затратил громадные сред¬ства на оборудование подземных телохранилищ. Я бро¬саю деньги на рекламу и наши объявления. И тем не *снее, за весь месяц газетной кампаний не явилось ни °Дного желающего подвергнуть себя первому публич¬ному опыту замораживания, несмотря на предлагаемое Нами хорошее вознаграждение. Очевидно, жизнь рабо- чих не так плоха, Карлсон, как {фичат об этом социа¬листы. В конце концов, если анабиоз такая безопасная штука, почему бы вам, Карлсон, не подвергнуть себя первому опыту. * — Мне? — Ну да, вам. Мне самому? — еще раз спросил Карлсон и взъеро¬шил свои щетинистые волосы. — Я готов! 'Да, да. Я готов. Но что станет со всем делом? Оно уснет, вместе, со мной. Нет, усыпляя дру- ' гих, кому-нибудь надо бодрствовать... Я — прожектер- Без таких, как я, весь мир погрузился бы в спячйу анабиоза! - Их препирательства были прекращены стуком вход¬ной двери. В контору вошел необычайно тощий человек с намо¬танным вокруг длинной шеи большим шарфом. ПрИ: свете сильной лампы большие круглые очки посетителя сверкали, как автомобильные фонари. Он откашлялся и протянул номер газеты. — Я по объявлению. Здравствуйте. Позвольте пред* ставиться. Эдуард Лесли. Астроном. Карлсон шаром подкатился к посетителю. — Очень рады с вами познакомиться. Прошу са-диться. Вы желаете подвергнуть себя опыту? Условия наши вам известны. Мы уплатим вам значительную сумму и обеспечиваем семью пожизненной пенсией в слУ' чае... гм... Но, конечно, этого случая не произойдет. ' — Не надр! Кхе-кхе... не надо вознаграждения. М°е имя, казалось бы, достаточно говорит за то, что я нуждаюсь в деньгах.—Лесли поморщился. — У меня> другое... кхе-кхе... проклятый кашель. — Из научных целей, так сказать? — Да, научных, Р > только не тех, о которых вы> Наверно, думаете... Я — астроном, как сказал вам. Мною написан большой труд о группе Леонидов, которые Падают в ноябре из созвездия Льва... — Лесли опять Эдуард Лесли. Астроном. сИльно закашлялся, ухватившсь рукою за грудь. От-кашлявшись, он оживился и вдруг заговорил с жаром. — Группа эта наблюдалась Гумбольдтом в Южной Америке в 1799 году. Он прекрасно описал это чудес-ное небесное явление. Затем Леониды приближались К земле в 1833 и 1866 году. Их ждали через обычный период времени в 33 — 34 года — в 1899 году. Но тут с ними случилось несчастие... Да-с, песчастие. Они слишком близко подошли к планете Юпитеру, притя¬жение которого отклонило их от обычной орбит,Ы| и теперь они проходят свой путь на расстоянии двух миллионов километров от земли, так что они почти невидимы для нас. Лесли сделал паузу, чтобы откашлянуться. Карлсон, давно уже выражавший нетерпение, по-старался воспользоваться этой паузой. — Позвольте, уважаемый профессор, но какое от-ношение имеют падающие звезды, Леониды, созвездие Льва и сам Юпитер к нашему предприятию? Десли дернул длинной шеей и с некоторым раздра¬жением наставительно заметил: — Имейте терпение дослушать, молодой человек.— И астроном, демонстративно повернувшись на стуле, обратился к Гильберту. — Я занят сложными вычисле¬ниями, о которых не буду говорйть подробно. Зтй вычисления связаны с судьбой группы Леонидов... Точ¬ность моих вычислений оспаривает мой почтенный коллега Зауер... Гильберт переглянулся с Карлсоном. Не с маниаком ли они имеют дело? Взгляд этот поймал Лесли и, с раздражением дер-нув шеей, окончил речь, направив свои круглые очки в потолок, будто поверяя свои мысли небу. — Я болен... последняя стадия туберкулеза... — Но вы не по адресу обратились, уважаемый про*, фессор! — Сказал Карлсон. — По адресу! Извольте дослушать! Я болен и скоро умру, А ближайшее появление Леонидов в поле нашего зрения можно ожидать только в 1933 году. Я не Доживу до этого, времени. Между тем, я могу дока-зать свою правоту научному миру только в результате Дополнительных наблюдений. — И вот; я прошу вас подвергнуть меня анабиозу и вернуть к жизни в 1933 году, потом опять погрузить з анабиоз, пробуждая'в тысяча девятьсот шестьдесят пятом, девятьсот девяносто восьмом и две тысячи Двадцать первом году. Ясно? — и Лесли уставил свои окуляры на собеседников. — Совершенно ясно, — ответил Гильберт.—Но, ува¬жаемый профессор, к тому времени ваш ученый про¬тивник может умереть, и вам некому будет-доказывать вашу правоту. — — Мы, астрономы, живем в вечности1—с гордостью ответил Лесли. — Это все очень занятно, — сказал Карлсон. — Я вижу, что анабиоз — очень хорошая вещь для астрономов. Вы, например, можете попросить разбу¬дить вас, когда погаснет солнце, чтобы проверить вер¬ность ваших вычислений, но мы, не астрономы, интере¬суемся более близким будущим. Сейчас нам нужен лишь опыт в доказательство того, что анабиоз совершенно безвреден и безопасен для жизни. Поэтому мы ставим Условие, чтобы пребывание в анабиозе не длилось больше Месяца. Второе: все процессы — погружения в анабиоз И возвращение к жизни должны происходить публично. — На это я согласен. Но месяц меня совершенно не устраивает, —и огорченный Лесли стал завязывать Шарф вокруг своей длинной шеи. — Позвольте,—остановил его Гильберт.—Мы могли бы сделать так: мы «пробуждаем* вас через месяц, а потом опять погружаем вас в анабиоз на какое угодно нам время. — Отлично! — воскликнул обрадованный Лесли.—$ готов. — Вы должны подписать ряд обязательств и заяв-лений о том, что вы по доброй воле подвергаете себя анабиозу и что вы и ваши родственники не будете иметь никаких претензий к нам в случае неблагоприят¬ного исхода. Это только формальность, но все же... — Согласен! Согласен на все. Вот моя рука. Сооб¬щите, когда я вам буду нужен. — Ну, что? Клюнуло? — повторил Карлсон свое люби¬мое выражение, когда Лесли ушел, и хлопнул по плечу Гильберта. Гильберт поморщился от этой фамильярности. — Не совсем то, что нам нужно. Вот если бы пару рабочих, которые раззвонили бы потом в шахтах... — Будут и рабочие! Терпение, мой молодой друг» как говорит этот астроном. — Можно войти? — в дверь конторы просунулась лохматая готова, — Пожалуйста, прошу вас. В контору вошел молодой человек в желтом, клет-чатом костюме. Сделав театральный жест широкополой шляпой, незнакомец отрекомендовался. — Мерэ. Француз. Поэт... И, не ожидая ответного приветствия, он нараспев начал: — Устал от муки ожиданья, Устал гоняться за мечтой, Устал от счастья и страданья, , Устал я быть самим собой... Уснуть и спять не пробуждаясь, Чтоб о себе самом забыть И, в сон последний погружаясь, Не знать, не чувствовать, не быть.. — Замораживайте, готов! Деньги даете сейчас или после пробуждения? — После. с — Не согласен. Чорт его знает, воскресите ли вы меня? Деньги на бочку. Кутну в последний раз, а там делайте что хотите. Гильберта заинтересовал этот курьезный лохматый поэт. — Я могу дать вам авансом пять фунтов стерлин-гов. Это устроит вас? . У поэта глаза сверкнули голодным блеском. Пять фунтов. Пять хороших английских фунтов. Человеку, который питался сонетами и триолетами. . — Конечно1 Продам душу чорту, и готов кровью подписать договор. Когда поэт ушел, Карлсон набросился на Гильберта. — Вы упрекаете меня в том, что я разоряю вас, а сами бросаете деньги' на ветер. Зачем вы выдали аванс? Не видите, что это за птица? Держу пари на пять фунтов, что он не вернется. — Принимаю. Посмотрим. Однако сегодня счастли¬вый день. Смотрите, еще кто-то! В контору входил изящно одетый молодой человек. — Позвольте представиться: Лесли. — Еще один Лесли! Неужели все Лесли питают склонность к анабиозу? — воскликнул Карлсон. Лесли улыбнулся. — Я не ошибся. Значит, дядюшка уже был... Я Артур Лесли. Мой дядя, Эдуард Лесли, профессор астрономии, сообщил мне прискорбную весть о том, что он хочет подвергнуть себя опыту анабиоза... — А я полагал, что вы сами не прочь испытать на себе этот интересный опыт. Подумайте, ведь вы станете одним иЗ самых модиых людей в Лондоне! — закиды¬вал удочку Карлсон. Но на этот раз рыба не клевала. — Я не нуждаюсь в том, чтобы прибегать к столь экстравагантным способам популярности, — с скромной гордостью проговорил молодой человек. — В таком случае, вы опасаетесь за дядюшку? Совершенно напрасно. Его жизнь не подвергается ни малейшей опасности. — Неужели? — с большим интересом осведомился Артур Лесли. — Можете быть спокойны. — Никакой опасности? — тихо проговорил Лесли, и Карлсону' послышалось, что еще тише Лесли доба-вил: .очень жаль". — А нельзя ли отговорить дядю от этого опыта? Ведь он—туберкулезный, и при слабости его здоровья едва ли он годен для опыта. Вы рискуете, и только можете скомпрометировать ваше дело. — Мы настолько уверены в успехе, что не видим никакого риска. — Послушайте! Я заплачу вам... хорошо заплачу, если вы откажетесь от дядюшки, как объекта вашего опыта. — Мы не идем на подкуп, — вмешался в разговор Гильберт. — Но если вы скажете причину, то, может быть, мы и пойдем вам навстречу. — Причину? Э-э... она столь щекотливого свойства..* — Мы умеем молчать. — Как это ни неприятно, но я должен быть откро-венным. Видите ли, мой дядюшка богат, страшно богат. А я... я его единственный наследник. Дядюшка безна¬дежно болен. Врачи говорят, что его дни сочтены. Быть может, только несколько месяцев отделяют меня от богатства. Это как нельзя более кстати. Я имею невесту. В этот самый момент ему попадается ваше объявление, и он решается подвергнуть себя анабиозу, чтобы уснуть чуть не на сто лет, пробуждаясь от времени до времени только для того, чтобы посмотреть какие-то падающие звезды. Войдите в мое положение. Ведь не может же суд утвердить меня в правах наследства, пока дядюшка будет в анабиозе? — Конечно, нет. — Вот видите. Но тогда —прощай наследство. Его получат мои пра-пра-пра-правнуки... — Мы можем заморозить и вас, вместе с вашим Дядюшкой. И вы будете лежать мумией до получения наследства. — Благодарю вас. Этак рискуешь пролежать до скончания мира. Итак, вы не отказываетесь иметьдело с ДЯДЮШКОЙ? — Было бы странно с нашей стороны отказываться После того, как мы сами публиковали объявления о вы¬зове охотника. — Ваше последнее слово? — Последнее слово. — Тем хуже для вас! — и, хлопнув дверью, Артур Лесли вышел из конторы. III. НЕУТЕШНЫЙ ПЛЕМЯННИК ПЕРВЫЙ опыт анабиоза человека решено было про¬извести в самом центре Лондона, в специально Нанятом помещении, публично. Широкая реклама привлекла в огромный, белый зал многочисленных зрителей. Несмотря на то, что зал был переполнен, в нем искусственно поддерживалась температура ниже нуля. Для того, чтобы не произво¬дить неприятного впечатления на публику, операцию вливания в кровь человека особого состава, для при¬дания ей свойств крови холоднокровных животных, решили произвести в особой комнате, куда имели до¬ступ только родные и друзья лиц, подвергавшихся опыту. Эдуард Лесли явился, по своему обыкновению с астрономической точностью, минута в минуту, ровно в двенадцать часов дня. Карлсон испугался, увидав его, — до того астроном осунулся. Лихорадочный румя¬нец покрывал его щеки. При каждом вздохе кадык судорожно двигался на тонкой шее, а на платке, кото¬рый профессор подносил ко рту во время приступов кашля, Карлсон заметил капли крови. „Плохое начало..." — думал Карлсон, ведя астронома под руку в отдельную комнату. Вслед за Эдуардом Лесли шел его племянник с ли¬цом убитого горем родственника, провожающего на кладбище любимого дядюшку... Толпа жадно разглядывала астронома. Щелкали фо¬тографические аппараты репортеров газет, слышались отдельные голоса. — Ну, этому опыт не страшен. Все равно умрет нс сегодня —завтра. — Интересно, какую пенсию дадут его семье... — Говорят, он одинокий. — Единственный родственник — его племянник- Смотрите, как он убит горем... — И как это правительство позволяет... За Лесли закрылась дверь кабинета, и публика, в не¬терпеливом ожидании, стала осматривать „эшафоты", Как назвал кто-то стоявшие высоко посреди зала при-способления для анабиоза. Эти „эшафоты* напоминали громадные аквариумы, с двойными стеклянными стенками, или два стеклян¬ных ящика, вложенных один в другой. Меньший по размерам ящик служил для помещения человека, а между стенками обоих ящиков находилось приспособление для охлаждения температуры. Один „эшафот* предназначался для Лесли, другой — Для Мера, который, с поэтической неточностью, опоздал. Пока врачи приготовлялись в кабинете к операции вливания в кровь и выслушивали у Лесли пульс и сердце, Карлсон несколько раз, в нетерпении, вбегал в зал справиться, не пришел ли Мерз. — Вот видите! — крикнул Карлсон, в третий раз вбегая в кабинет и обращаясь к Гильберту. — Я был прав. Мерэ не явился. Я выиграл пари. Гильберт пожал плечами. Но в этот самый момент дверь кабинета с шумом раскрылась,* и на пороге появился поэт. Его лицо и одежда носили явные следы бурно проведенной ночи. Блуждающие глаза, глупая улыбка и нетвердая походка говорили за то, что ночной угар еще далеко не испа¬рился из его головы. Карлсон, раздраженный тем, что проиграл пари, с гневом набросился на Мерэ. — Послушайте, ведь это безобразие! Вы пьяны. Мерэ ухмыльнулся, качаясь вперед и назад. — У нас, во Франции, — ответил он, — есть обычай: Исполнять последнюю волю обреченного на смерть и Угощать его перед казнью блюдами и винами, какие только он пожелает. Многие, идя на смерть, на-смерть и напиваются. Меня вы хотите „заморозить*. Это —ни жизнь, ни смерть; Поэтому и я пил с середины на по¬ловину: ни пьян, ни трезв... Карлсон продолжал браниться, но разговор — этот был прерван неожиданным криком хирурга: — Подождите! Дайте свежий раствор! Влейте его в новую стерилизованную кружку! Карлсон оглянулся. Эдуард Лесли, полураздетый, сидел на белом стуле, тяжело дыша впалой грудью. Хирург зажимал пинцетом уже вскрытую вену. — Вы видите, — нервничал хирург, обращаясь к при¬ служивавшей сестре милосердия, которая высоко дер¬жала стеклянную кружку с химическим раствором, — жидкость помутнела. Дайте другой раствор. Жидкость должна быть абсолютно чиста. — ■ Сестра быстро принесла бутыль с раствором и но-вую кружку. Вливание было произведено. — Как вы себя чувствуете? • , — Благодарю вас, —ответил астроном,--терпимо. Вслед за Лесли операции подвергся Мерэ. . В легкой одежде, сделанной из свободно* пропускаю¬щей тепло материи, их ввели в зал. Взволнованная толпа затихла. По приставной лестнице Лесли и Мерэ вошли на верх „эшафотов” и легли в свои стеклянные „гробы*. Здесь, уже лежа на белой простыне* Мерэ вдруг продекламировал охрипшим голосом эпитафию Сци-пиону римского поэта Энния: Тот погребен здесь, кому ни граждане, яи чужеземцы Были не в силах воздать чести, достойной его... И вслед за этим неожиданно он захрапел усталым сном охмелевшего человека. В публике послышался смех. Эдуард Лесли лежал, как мертвец. Черты лица его заострились. Он часто дышал короткими вздохами. Хирург, следя за термометром, начал охлаждать воз¬дух между стеклянными стенками. - По мере понижения температуры, утихал храп Мерз. Дыхание Лесли было едва заметно. Мерз раз или два шевельнул рукой и затих. У Лесли глаза оставались полуоткрытыми. Наконец дыхание прекратилось у обоих, а у Лесли глаза зату¬манились. В этот же самый момент стеклянные крышки были надвинуты на „гробы". Доступ воздуха был прекращен-. — Двадцать один градус по Цельсию. Анабиоз на-ступил! — послышался голос хирурга среди полной тишины. Публика медленно выходила из зала. Гильберт, Карлсон и хирург прошли в кабинет. Хи-рург сейчас же засел за. какой-то химический анализ. Гильберт хмурился. — В конце концов, все это производит удручающее впечатление. Я был прав, настаивая на том,чтобы дать публике только зрелище пробуждения. Эти похороны отобьют у всякого охоту подвергнуть себя анабиозу. Хорошо еще, что этот' шалопай Мерэ внес комическую Ноту в этот погребальный хор... — Вы правы и неправы, Гильберт, — ответил Карл¬сон. — Картина получилась невеселая, это верно. Но толпа Должна видеть все от начала до конца, — иначе она не Поверит. У наших „покойничков" установлено контроль¬ное дежурство. Они открыты для обозрения во всякое нремя дня и ночи. И если мы проиграли на похоронах, То вдвое выиграем на воскрешении. Меня занимает другое: операция вливания довольно неприятна и сложна. Для массового замораживания людей Она негодна. Но мне писали, что профессор Вагнер нашел более упро¬щенный способ нужного изменения крови путем вды¬хания особых паров... — Чорт возьми! Я подозревал это! — вдруг восклик¬нул хирург, поднимая пробирку с какою-то жид¬костью. — В чем дело, доктор? — А дело в том, что весь наш опыт и сама жизнь профессора Лесли висели на волоске. Встряхнув пробирку, доктор продолжал: — Как вы погните, при вливании химического рас-твора, я обратил внимание на то, что жидкость стала мутной. Этого не должно было быть ни в каком слу-чае. Я сам составлял жидкость в условиях абсолютной стерильности. Теперь я хотел установить причины по¬мутнения жидкости. — И что же вы нашли? — спросил Гильберт. — Присутствие синильной кислоты. — Яд? — Один из самых сильных. Убивает мгновенно, и от него нет спасения. — Но как он туда попал? -- В этом весь вопрос. — Это Артур Лесли! Неутешный племянник астро-нома. Вы помните,. Гильберт, его просьбу и потом угрозу? Какой негодяй! А ведь смотрите, какое душев* ное прискорбие разыграл. Когда он мог это сделать? Кажется, он не подходил близко к аппаратам. — Да, — задумчиво проговорил хирург, — возможно, что тут замешаны другие... быть может, сестра мило¬сердия... — Нужно дать знать полиции. Ведь это преступле¬ние,— воскликнул возмущенный Гильберт. — Ни в коем случае! — возразил Карлсон. — Это только повредит нам, особенно среди рабочих, на которых мы, в конечном счете, рассчитываем. Будут говорить: они травят людей. И в конце концов, что может сделать полиция? Кого мы, можем обвинять? Артур Лесли — заинтересованное лицо. Но что он замешан в преступлении, у нас нет никаких доказа-тельств. — Может быть, вы и правы, — задумчиво ответил Гильберт. — Но, во всяком случае, нам надо быть очень осторожными. ’ ? IV. ВОСКРЕСЕНИЕ МЕРТВЫХ" * П РОШЕЛ месяц. Приближался день «воскрешения мертвых*. Публика волновалась. Шли споры — Удастся ли вернуть к жизни погруженных в анабиоз. В ночь накануне оживления хирург, в присутствии Гильберта и Карлсона, осмотрел тела Лесли и Мерз. Они лежали, как трупы — холодные, бездыханные. Хи¬рург постучал своим докторским молоточком по за¬мерзшим губам поэта,' и удары четко разнеслись по пустому залу, как будто молоточек ударял по куску Дерева. Ресницы покрылись изморозью от вышедшего Из тела тепла. При осмотре тела астронома, наметанный глаз хи¬рурга заметил на обнаженной руке небольшой бугорок под кожей. На вершине бугорка виднелось едва замет¬ное пятнышко, как-будто от укола, а ниже — замерзшая Капля какой-то жидкости. Хирург неодобрительно покачал головой. Соскоблив ланцетом замерзшую каплю, хирург осторожно отнес кусочек льда в кабинет И там подверг его химическому анализу. Карлсон и Гильберт внимательно следили за работой хирурга. — Ну что? — Тоже самое. Опять синильная кислота. Несмотря на всю нашу предосторожность, Артуру Лесли, лови- димому, удалось каким-то путем впрыснуть под кожу своего обожаемого дядюшки несколько капель смерто¬носного яду. Гильберт и Карлсон были удручены. — Все погибло! — в отчаянии проговорил Гильберт." Эдуард Лесли не проснется больше. Наше дело безна¬дежно скомпрометировано... Карлсон бесновался. Под суд его, негодяя! Теперь и я вижу, что этого преступника надо предать в руки правосудия, хотя бы скандал и повредил нам. Хирург, подперев голову рукой, о чем-то думал. — Подождите. Может быть, еще ничего не поте-ряно,'— наконец заговорил он. — Не забывайте, что яд был впрыснут под кожу совершенно замороженного тела, в котором приоста¬новлены все жизненные процессы. Всасывания не могло быть. При отсутствии кровообращения яд не мог раз¬нестись и по крови. Если ядовитая жидкость была на¬грета, то она могла, в небольшом количестве, проник¬нуть под кожу, которая, под влиянием тепла, стала более эластичной. Но дальше жидкость не могла про-никнуть. По капле, выступившей в месте укола, вы можете судить, что преступнику не удалось ввести зна¬чительное количество... — Но ведь и одной капли довольно» чтобы отра¬вить человека! — Совершенно верно. Однако эту каплю мы можем преспокойно удалить, вырезав ее с кусочком мяса. — Неужели вы думаете, что человек может остаться «сивым после того, как яд находился в его теле, быть может,, две — три недели? — А:'почему бы и нет! Нужно только вырезать по-глубже, чтобы ни одной капли не осталось в теле. Раз¬огревать тело, хотя бы частично, рискованно. Придется Произвести оригинальную „холодную* операцию. Взяв молоток и инструмент, напоминающий долото, Хирург отправился к трупу и стал срубать бугорок, Работая как скульптор над мраморной статуей. Кожа И мышцы мелкими морожеными осколками падали на Дно ящика. Скоро в руке образовалось небольшое Углубление. — Ну, кажется, довольно. Осколки тщательно смели. Углубление смазали иодом, который тотчас замерз. — Закончили во-время. За окнами начиналось уличное движение. У дома е?ояла уже очередь ожидающих. Двери открыли, и зал "«полнился публикой. Ровно в двенадцать дня сняли стеклянные крышки "пш'ков, и хирург начал медленно повышать темпера-туру, глядя на термометр. — Восемнадцать;., десять... пять ниже нуля... . — Нуль... Все насторожились. — Один... два... пять выше нуля... ^ Пауза. Иней на ресницах Мерз стаял и, как слезинки, ''"полнил углы глаз. Первым шевельнулся Мерэ. Напряжение в зале до¬стигло высшей степени. Среди наступившей тишины Мерэ вдруг громко чихнул. Это разрядило напряжение толпы, и она загудела, как улей. Мерэ поднялся, уселся в своем стеклянном ящике, зевнул и посмотрел на толпу осовелыми глазами. — С добрым утром! — пошутил кто-то из толпы. — Благодарю вас. Но мне смертельно хочется спать... И он клюнул головой. В публике послышался смех. — За месяц не выспался! * — Да ведь он пьян! — слышались голоса. — В момент погружения в анабиоз, — громко пояснил хирург, — мистер Мерэ находился в состоянии опьяне¬ния. В таком состоянии застиг его анабиоз, прекратив¬ший все процессы организма. Теперь, при возвращении к жизни,, естественно, мистер Мерэ находится еще поД влиянием алкоголя. И так как он, очевидно, ие спал в ночь перед анабиозом, то чувствует потребность снЯ- Анабиоз—не сон, а нечто среднее между сном и жизнью- — Кровь, кровь! — послышался чей-то испуганный женский голос. Хирург посмотрел вокруг. Взгляды толпы были устремлены на тело Лесли. На рукаве его халата высту' пало кровавое пятно. — Успокойтесь, — воскликнул хирург. — Здесь неТ ничего страшного. Во время анабиоза, профессору ЛеслИ пришлось сделать небольшую операцию, не имеющую отношения к его замораживанию. Как только кро»1’ отогрелась, и возобновилось кровообращение, из рань1 выступила кровь. Вот и все. Мы сейчас сделаем перевязку Разорвав рукав халата Лесли, хирург быстро забинтовав его руку. Во время перевязки Лесли пришел в себя. — Как вы себя чувствуете? — Благодарю вас, хорошо. Кажется, мне легче ды-шать. Действительно, Лесли дышал ровно, без судорожных движений груди. — Вы видели, — обратился хирург к толпе, — что опыт анабиоза удался. Теперь подвергшиеся анабиозу будут освидетельствованы врачами-специалистами. Толпа шумно расходилась, а Мерэ и Лесли прошли в кабинет. — Что это значит? — спросил Эдуард' Лесли, войдя в кабинет, и указал на перевязанную руку. Хирург попросил на время удалиться всех, кроме Гильберта, Карлсона и молодого Артура Лесли, который стоял около дядюшки с искусственной улыбкой радости на убитом лице. Когда они остались одни, хирург сказал, обращаясь Н Эдуарду Лесли: — Ваша жизнь дважды висела на волоске. Вы под-ергались опасности быть отравленным. Мы не имеем прямых улик, но много данных указывают на то, что Виновник этого — ваш племянник Артур Лесли. — Как вы смеете! — воскликнул Артур Лесли с де-ланным негодованием. Но на его крик никто не обра-тил внимания. Эдуард Лесли сидел некоторое время с поникшей головой. — Да... это похоже на него, — тихо сказал астроном. ■ — Неблагодарный! — обратился он к племяннику.— ^ак отблагодарил ты за все, что я сделал тебе? Молчи! оправдывайся. У меня не было врагов. Один ты мог ^гь заинтересован в моей смерти. Смерть. В конце кбнцов это было бы не так важно. Но ты лишил бы м,е“я возможности еще и еще раз наблюдать группу Леонидов! За одно это стоило бы лишить тебя наслед¬ства. Я не хочу скандала. Я не желаю подвергать пуб¬личному позору нашу фамилию, одну из самых ува¬жаемых в Англии. Пусть это останется между нами,- и астроном посмотрел на Гильберта и Карлсона. Те кивнули головами в знак согласия. — Скажи мне, сколько тебе нужно денег, чтобы ты больше не покушался на мою жизнь? Артур Лесли, бледный, стоял молча, кусая губы. — Сто? Двести тысяч фунтов?.. Я дам тебе их, но не лишай меня радости увидать Леонидов. — Дорогой дядюшка... — Довольно! Не надо. Кончено... — замахал руками старик.—Позовите врачей, прошу приступить к осви¬детельствованию . Врачи вошли. Но когда хватились Мерэ, оказалось, что он куда-то исчез. После долгих поисков его нашли мирно спящим в соседнем кабинете, на операционном столе. V. ВЫГОДНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ П РИ тщательном медицинском освидетельствований' Эдуарда Лесли выяснились неожиданные для? Гильберта и Карлсона, а также для самого астронома, последствия анабиоза. Оказалось, что под влиянием ; низкой температуры все туберкулезные палочки, нахо-. лившиеся в больных легких Лесли, были убиты, и Эдуард * Лесли таким образом совершенно излечился от туберс кулеза. Правда, еще при опытах Бахметьева такая возмож* ность теоретически предполагалась. Но теперь это был; неопровержимый -факт, блестяще разрешивший вопрос о борьбе с туберкулезом, этим страшным врагом че¬ловечества. Карлсон не ошибся: Эдуард Лесли и Мерз стали самыми модными людьми в Лондоне, да и во всем мире. Их интервьюиривали, снимали, приглашали для публич¬ных выступлений. Астроном хотя и чувствовал себя теперь совершенно здоровым, тяготился этим непри¬вычным шумом толпы. Он настоял на том, чтобы его- вновь подвергли анабиозу до 1932 года. — Мне надо консервировать себя для науки, — го¬ворил он. ' Его желание было исполнено. Его перевезли в Грен¬ландию. Он был первым, опустившимся в глубокие Шахты „Консерваториума", как было названо это под¬земное хранилище для массового'замораживания людей. Зато Мерэ прямо купался в волнах популярности. Он не удовлетворялся публичными выступлениями. Он Написал стихотворную поэму „На том берегу Стикса* Он писал о том, как его душа, освободившись от оков окоченевшего тела, понеслась вихрем в голубом . эфире мирового пространства. Она плавала на све¬тящихся кольцах Сатурна. Посещала планеты отдален¬ных звезд, „где растут лиловые людоцветы, поющие вечную песню счастья". Она витала в пространствах Четвертого измерения, где предметы измеряются в ши¬рину, длину, глубину и иксату. „На земле нет подхо¬дящего выражения",—писал Мерэ и путанно объяснял ; Условия существования в мире Четвертого измерения, ' »где нет времени", где нет понятия „вне" и „внутри", 1 Стикс — легендарная река, через которую старик Харон пере- , “озит на лодке души умерших людей в „страну теней*. ' (12 — 17 где все предметы проницают друг друга, не смешивая своих форм. Он писал о необычайных встречах на Млечном Пути, уводящем за пределы известного нам звездного неба... Его поэма, разумеется, не выдерживала ни малейшей научной критики: в состоянии анабиоза он не мог даже видеть сна своим замороженным мозгом. Но публика, падкая до сенсаций, склонная к мистицизму, увлекалась этими фантастическими картинами. Нашлись любители сильных ощущений, пожелавшие испытать на себе ощу¬щения „полета в беспредельных пространствах", погру¬жаясь в анабиоз. Они, конечно, ничего не чувствовали, как замороженная туша, но „пробуждаясь", поддержи-' вали ложь Мерэ. Создалась целая литература об этих фантастических полетах. Можно было думать, что мир вновь переживает средневековье. И изящные лэди, как новые ведьмы, рассказывали в салонах о своих полетах* Сверх всякого ожидания, анабиоз принес Гильберту громадные барыши. Помимо любителей острых ощущег ний, к Гильберту стекались со всего света больные, туберкулезом. Гренландская „санатория" работала пре-*, красно. Больные получали полное излечение. А скоро- прибавились еще новые клиенты. Английское правитель*?- ство нашло более „гуманным" и, главное, дешевым подвергать „неисправимых" преступников анабиозу»^ вместо пожизненного заключения и смертной казни. Наконец анабиоз был применен для перевозки скота- Вместо невкусного, замороженного обычным способом мяса, получаемого из Австралии, в Англию начали до* ставлять животных в состоянии анабиоза. Их не нужно,' было кормить в дороге, по привозе же на место и*, , отогревали, оживляли, и англичане получали к столу у самое свежее и дешевое мясо. Карлсон потирал руки. На его долю падала не малая часть огромных доходов, которые приносил анабиоз. — Ну, что? — говорил он самодовольно Гильберту,— теперь вы понимаете, что значит прожектер. Ваши деньги м мои проекты принесли вам миллионы. Без меня вы давно разорились бы с вашими угольными шахтами. — Угольные шахты и сейчас дают мне убыток, — отвечал Гильберт. — Сбыта нет, рабочие несговорчивы, : правительство отказывает в субсидиях.. Да, Карлсон,' . жизнь сложная штука. Вы хороший прожектёр, но жизнь проводит свои проекты вопреки нашему желанию. Мы предполагали «замораживать* безработных, вместе с их семьями, а вместо этого превратили наши холодильники в санатории и тюрьмы... — Терпение! Придут и рабочие. Теперь у вас имеются свободные капиталы. Обещайте хорошее содержание семьям рабочих, в случае, если глава их семьи захочет Подвергнуть себя анабиозу. Поверьте, они пойдут на Вту удочку. А когда они попривыкнут к анабиозу* можно будет сбавить цену. В конце концов они сами будут «росить, чтобы их заморозили вместе с семьями, Только бы не голодать. Они придут! Нужда загонит. Поверьте мне, они придут. г И они пришли. ». VI. ВО ЛЬДАХ ГРЕНЛАНДИИ ' / Х ОЛОДНЫЙ, осенний ветер валил с ног. Молодой шахтер-забойщик, работавший в Кардифских Шахтах, понурив голову, медленно подходил к неболь¬шому коттэджу, видневшемуся сквозь обнаженные ветви <ада. Бенджэмин Джонсон постоял у двери, глубоко вздох- нул, прежде чем открыть ее, и. наконец несмело вошел в дом. Его жена, Фредерика. Джонсон, мыла у большого камина посуду. Двухлетйий сын Самюэль уже спал. Фредерика вопросительно посмотрела на мужа, Джонсон, не раздеваясь, опустился на стул и тихо проговорил... — Не достал... Тарелка выскользнула из рук Фредерики и со зво-ном упала в лохань. Она со .страхом оглянулась на ре¬бенка, но он не проснулся. — Забастовочный комитет не имеет больше средств... " В лавке не отпускают в кредит... Фредерика перестала мыть посуду, отерла руки о фартук и молча села к столу, глядя, в угол, чтобы скрыть от. мужа свое волнение. Джонсон медленно вынул из кармана легкого не по сезону пальто измятый номер газеты и положил на стол, перед женой. — А вот, читай... И Фредерика, .смахивая, слезу, которая застилала ей глаза, прочитала крупное объявление: „Пять фунтов в неделю получают семьи рабочих#- которые согласиться проспать до весны"... Дальше шло. объяснение, что такое анабиоз. Фредерика уже слыхала о нем. Агенты Гильберта давно вели пропаганду ана' биоза среди рабочих. — Ты не сделаешь этого, — твердо сказала она.<-*% Мы не скоты, чтобы нас замораживали. \ — Городские джентльмены не брезгают анабиозом- — С жиру бесятся твои джентльмены. Они нам но! указ, * — Послушай, Фредерика, йо ведь в конце концов в этом нет ничего ни страшного, ни постыдного. Опас¬ности для меня никакой. Я не штрейкбрехерствую, ничьих интересов не затрагиваю. — А мои, а твои собственные интересы? Ведь это же почти смерть, хоть и на время. Мы должны бороться за право на жизнь, а не отлеживаться замороженными тушами до тех пор, пока господа хозяева не соблаго¬волят воскресить нас. Она разгорячилась и говорила слишком громко. Маленький Самюэль проснулся, заплакал и просил есть. Фредерика взяла его на руки и начала укачивать. Джонсон с тоской смотрел на русую головку сына... Он так побледнел! Побледнела и Фредерика... Ребенок уснул, и Фредерика опустилась у стола, за¬крыв лицо руками. Она не могла больше сдерживать слез... Бенджэмин гладил своей грубой рукой забойщика ее пушистые волосы, такие же светлые, как у сына, и тихо, как ребенка, уговаривал: —* Ведь я за вас болею душой. Пойми же! Завтра Самюэль будет иметь большие кружки молока и белый хлеб, а у тебя на столе будет хороший кусок говядины, картофель, масло, кофе... Разлучаться трудно, но ведь это только до весны:' зацветут яблони в нашем саду, й я опять буду с вами. Я встречу вас веселых, здоро вых, цветущих, как наши яблони, Фредерика еще раз всхлипнула и умолкла. • — Спать пора, Бен. Больше они ни о чем не говорили. Но Бенджэмин знал, что она согласна. На другой день, простившись с женой и ребенком, бн уже летел на пассажирском аэроплане в Гренландию, Серо-зеленая пелена Атлантического океана смени¬лась полярными картинами севера. Ледяная пустыня, с разбросанными по ней кое-где горными вершинами. Временами аэроплан пролетал низко над землей, и тогда видны были хозяева этих пустынных мест — белые медведи. При виде аэроплана они в ужасе поднимались на дыбы, протягивая вверх лапы, как бы прося пощады, потом бросались убегать с неожиданной скоростью. Джонсон невольно улыбнулся им и позавидовал их суровой вольной жизни... Вдали показались постройки и аэродром... — Прилетели! Дальнейшие события шли необычайно быстро. Джонсона пригласили в контору „ Консерваториума “, где записали его фамилию, адрес и снабдили номером, который был прикреплен к руке в виде браслета. Затем он спустился в подземные помещения. Подземная машина летела вниз с головокружитель¬ной быстротой, пересекая ряд горизонтальных шахт. Температура постепенно повышалась. В верхних шахтах она была значительно ниже нуля, тогда как внизу под-' нималась до 10 градусов. Машина неожиданно стала. Джонсон вошел в ярко освещенную комнату, посреди которой находилась площадка с четырьмя металличе¬скими канатами, уходящими в широкое отверстие в по¬толке. На площадке стояла низкая кровать, застланная • белой простыней. Джонсона переодели в легкий халат ‘ и предложили лечь в кровать. На лицо надели маску»: заставляя дышать какими-то парами. — Можно, — услышал он голос врача. В ту же минуту площадка с его кроватью начала/ подниматься вверх. Скоро он почувствовал все уеили'1 вающийся холод. Наконец холод стал невыносимым. Джонсон пытался крикнуть* сойти с площадки, но все члены его тела как. бы окаменели. Сознание его стало мутиться. Вдруг он почувствовал, как приятная теплота разливается по его телу. Но это был обман чувств, ко¬торый испытывают все замерзающие: в последнем усилии организм поднимает температуру тела, перед тем как отдать все тепло холодному пространству. В это короткое мгновенье мысли Джонсона зарабо¬тали с необычайной быстротой и ясностью. Вернее, это были не мысли, а яркие образы. Он видел свой сад, в золотых лучах солнца, яблони, покрытые пушистыми, белыми цветами, желтую дорожку, по которой бежит к нему навстречу его маленький Самюэль, а вслед за ним идет улыбающаяся, юная, краснощекая, белокурая Фре¬дерика. Потом все стало меркнуть, и он окончательно по-терял сознание, но через какое — нибудь мгновенье оно вернулось к нему, и он открыл глаза. Перед ним, наклонившись, сидел молодой человек. — Как вы себя чувствуете, Джонсон? — спросил он, улыбаясь. — Благодарю вас... небольшая слабость в теле, а в общем не плохо, — ответил Джонсон, оглядываясь вокруг. Он лежал в 'белой ярко освещенной комнате. — Подкрепитесь стаканом вина и бульоном, а потом и в дорогу. — Позвольте, доктор, а как же с анабиозом? Он не удался, или на шахтах срочно потребовались рабо-чие? Молодой человек улыбнулся. — Я не доктор. Будем знакомы. Моя фамилия Крукс,— И он протянул Джонсону руку. — Анабиоз удался, но мы об этом еще успеем пого¬ворить. Нас ждет аэроплан. Джонсон, удивляясь, что с анабиозом так скоро по¬кончено, быстро оделся и поднялся с Круксом на по¬верхность. „А Фредерика-то проплакала, небось, всю ночь“,— думал он, радуясь скорой, 'встрече. У входа в подземелье стоял большой пассажир-ский аэроплан.. Кругом расстилалась вечная ледяная пустыня. Была ночь. Северное сияние полосовало небо сно¬пами лучей нежной, меняющейся окраски* Джонсон, уже в теплой, шубе, с удовлетворением вдыхал чистый морозный воздух. — Я доставлю вас додома, — сказал Крукс, помогая Джонсону подниматься по лестнице в кабину. И аэроплан быстро взвился на воздух; Джонсон увидал ту же пересеченную местность, те же оледенелые кратеры, появляющиеся от времени до вре¬мени на пути, как степные курганы, и тех же медведей, которым он так недавно позавидовал. Вот и древние, седые волны Атлантического океана. Еще немного вре¬мени и на горизонте в сизом тумане показались берега Англии.’ * ■ < • Кардиф... шахты... уютные коттэджи... Вот виднеется и его беленький коттэдж, утопающий в густой зелени сада. У Джонсона сильно забилось сердце. Сейчас он увидит Фредерику, возьмет на руки маленького Самюэля и начнет подбрасывать вверх... „Еще, еще!..“ — будет лепетать малыш, по своему обыкновению... Аэроплан сделал крутой вираж и спустился на лу-жайку у домика Джонсьна. VII. ВОЗВРАЩЕНИЕ Д ЖОНСОН, в нетерпении, вышел из кабины. Воз¬дух был теплый- Сбросив шубу, Джонсон побежал ■к дому. Крукс едва поспевал за ним. Был прекрасный осенний вечер.* Заходившее солнце ярко освещало крупные красные йблоки на яблонях сада. „Однако, — с удивлением подумал Джонсон, —не-ужели я проспал до осени?* Он побежал к ограде сада и увидел сына и жену. Маленький Самюэль сидел среди осенних цветов и со . смехом бросал яблоки матери. Лица Фредерики не было видно за ветками яблони. — Самюэль! Фредерика! — радостно закричал Джон- ср" и, перепрыгнув через низкую ограду, побежал через к^мбы навстречу жене и сыну. Но малыш, вместо того, чтобы броситься навстречу •отцу, вдруг заплакал, увидя приближающегося Джон¬сона и в испуге бросился к матери. Джонсон остановился и вдруг увидел свою ошибку: Это были не Самюэль и не Фредерика, хотя мальчик очень походил на его сына. Молодая мать вышла из-за Ветки дерева. Она была одних лет с Фредерикой, та¬кая же свежая и румяная. Но волосы были темней. Конечно, это не Фредерика; И как только он мог оши¬биться. Вероятно, это одна- из подруг или соседок Фре¬дерики. Джонсон медленно подошел и поклонился. Молодая Женщина выжидательно смотрела на него. > — Простите, я, кажется, испугал вашего сына,— сказал он, приглядываясь к ребенку и удивляясь сход-ству с Самюэлем. — Фредерика дома? — Какая Фредерика? — спросила женщина. — Фредерика Джонсон, моя жена. — Не ошиблись ли вы адресом? — ответила жен- щина. Здесь нет Фредерики. — Хорошенькое дело! Чтобы я ошибся в адресе собственного дома. — Вашего дома? -— А чьего же?—Джонсона начала раздражать эта бестолковая женщина. На пороге домика показался молодой человек леТ тридцати трех, привлеченный, очевидно, шумом голо¬сов. — В чем дело, Элен?.. — спросил он, не сходя со сту¬пенек крыльца и попыхивая коротенькой трубкой. / — .Дело в том, — ответил Джонсон на вопрос, об-ращенный не к нему, — что за время моего отсутствия/ из дома здесь, очевидно, произошли какие-то измене-/ ния. В моем доМе поселились другие... — В вашем доме? — насмешливо спросил молодой человек, стоявший на крыльце. — Да, в моем доме, — ответил Джонсон, махну® рукой на свой коттэдж. ’ — С кем же я имею честь говорить? — спросил мо-, лодой человек. / — Я Бенджэмин Джонсон. — Бенджэмин Джонсон? — переспросил молодой че¬ловек и расхохотался. — Слышишь, Элен? — обратился он к женщине. Еше один Бенджэмин Джонсон и владелец этого коттэдж®*; — Позвольте вас уверить, — вдруг вмешался в раз¬говор подошедший Крукс,— что пред вами действи¬тельно Бенджэмин Джонсон, — и он указал на Джон¬сона рукой. —■ Это становится занятно. И свидетеля с собой притащил. Но позвольте и вам,сказать, что ваша шутка не удачна. Тридцать три года я был Бенджэмин Джон¬сон, родившийся в этом самом доме, и его собственник, а теперь вы хотите — убедить меня, что собственник дома Бенджэмин Джонсон—вот этот молодой человек. — Я не только хочу, но и надеюсь убедить вас в этом. Разрешите мне только зайти в дом и разъяснить вам некоторые обстоятельства, оставшиеся, очевидно, неизвестными вам. Крукс говорил так' убедительно, что молодой чело¬век, подумав немного, пригласил его и Джонсона войти в дом. С волнением вошел Джонсон в свой дом, который оставил так недавно. Он еще надеялся встретить из , обычном месте у камина Фредерику и сына, играю¬щего у ее ног на полу. Но- их там не было... С жадным любопытством окинул Джонеон комнату, в которой провел столько радостных и горьких минут. : Вся мебель была 'незнакомой, чуждой ему. Только над камином висели еще расписные тарелки елизаветинских времен, фамильная драгоценность Джон¬сонов. ;■ А у камина, в глубоком кресле, сидел седой, дряхлый старик, с завернутыми в плэд ногами, несмотря на Теплый день. Старик окинул вошедших недружелюбным взглядом. — Отец, — обратился молодой человек к старику, — вот эти люди утверждают, что один из них Бенджэмин Джонсон и собственник дома. Не желаешь ли заполу¬чить еще одного сынка? : — Бенджэмин Джонсон?—-прошамкал старик, раз¬глядывая Крукса,— так звали моего отца... но он давно- погиб в Гренландии, в этом, проклятом леднике, где морозили людей. — Позвольте мне рассказать, как было дело, — от¬ветил Крукс.— Прежде всего Джонсон — не я, а вот он- Я — Крукс. Ученый, историк. —И, обращаясь к старику, он начал свой рассказ. — Вам было, если не ошибаюсь, около двух лет, когда ваш отец, Бенджэмин Джонсон попался на удочку углепромышленника Гильберта и решил подвергнуть • себя «замораживанию", чтобы спасти вас и вашу мать от голодной смерти во время безработицы. Примеру, Джонсона скоро последовали и многие другие исстра¬давшиеся и отчаявшиеся семейные рабочие. Пусту¬ющий „Консерваториум" на северо-западном берегу,- Гренландии быстро заполнялся телами замороженных: рабочих. * Но Карлсон и Гильберт ошиблись в своих рас-четах. • «Замораживание" рабочих не разрешило кризиса,'; который переживал английский капитализм. Даже на-' •оборот: это только обострило разгоревшиеся страсти классовой борьбы. Наиболее стойкие рабочие были возмущены «замороженной человечиной", как называли’ они применение анабиоза к «консервированию" безра' ботных, и использовали «замораживание" как агитацион¬ное средство. Вспыхнула революция. Отряд вооружен* ных рабочих, захватив аэропланы, направился в Грен* ландию с целью оживить своих братьев, спящих мертвым снрм, и поставить их в ряды борющихся. г Тогда Карлсон и Гильберт, желая предупредить события, дали по радио приказ своим прислужникам в Гренландию взорвать «Консерваториум", надеясь объяснить это преступление несчастным случаем. Радиотелеграмма была перехвачена:, Карлсон и Гиль-* берт понесли заслуженное наказание... Однако радио- волны летят- быстрее всякого аэроплана... И когда: красные летчики спустились у цели своего полета, они застали толькЪ зияющие, дымящиеся пропасти, обломки построек и куски мороженого человеческого мяса... Удалось раскопать несколько-нетронутых катастрофой тел, но они погибли от слишком быстрого повышения температуры. Работы затруднялись тем, что планы подземных телохранилищ исчезли. Оставалось только поставить памятник над этим печальнкм местом...-Прошло' семь¬десят три года... Джонсон невольно вскрикнул. — И вот, не так давно, изучая историю нашей рево¬люции по архивным материалам, в архиве одного из бывших министерств я нашел заявление Гильберта о раз¬решении ему построить „Консерваториум" для консер¬вирования безработных. Гильберт подробно и красно¬речиво писал о том., какую пользу можно извлечь из 'анабиоза „в деле изжития периодических кризисов и связанных с ним рабочих волнений". Рукою министра ;Па этом заявлении была наложена резолюция: „Конечно, Лучше, если они будут мирно почивать, чем бунтовать. Разрешить..." Но самое интересное было то, что к. заявлению -Гильберта был приложен план шахт. И в этом плане 'Мое внимание обратила одна шахта, идущая далеко 8 сторону от общей сети. Не знаю, какими сообра-жениями руководились строители шахт, прокладывая шахту. Меня заинтересовало другое, в этой шахте Могли остаться тела, неповрежденные катастрофой. Я Тотчас сообщил об этом нашему правительству. Была снаряжена специальная экспедиция и приступлено к рас* копкам. После нескольких. недель неудачных поисков .нам удалось открыть вход в эту шахту. Она была почти нетронута, и мы направились вглубь ее. Жуткое зрелище представилось нашим Глазам. Вдоль длинного коридора в стенах были устроены ниши, в три ряда, а .в них лежали тела. Ближе ко входу, очевидно, проник .горячий воздух при взрыве, и он сразу убил лежавших в* анабиозе людей. Ближе к сере¬дине шахт температура, видимо, повышалась < более -медленно, и несколько рабочих ожило, но они, вероятно, погибли от удушья, голода йли холода. Их искаженные лица и судорожно сведенные члены говорили о пред¬смертных страданьях. Наконец в самой глубине шахты, за крутым по-воротом, стояла ровная, холодная температура. Здесь мы нашли только три тела, остальные ниши были лустые. Со всеми предосторожностями, мы постарались ожи- : вить их; .И это нам удалось. Первым из них был известный астроном Эдуард Лесли, гибель которого оплакивал весь ученый мир, вторым — поэт Мерэ И третьим — БендЖэмин Джонсон, только-что доставлен¬ный мною сюда на аэроплане... Если моих слов не до¬статочно, в подтверждение их я могу привести неос¬поримые доказательства. Я кончил. Все сидели молча, пораженные рассказом. Наконец? Джонсон тяжело вздохнул и сказал: — Значит, я проспал семьдесят три года! Отчего же вы не сказали мне об этом сразу? — обратился ой{ с упреком к Круксу. — Дорогой мой, я опасался подвергать вас слишком С сильному потрясению после вашего пробуждения. Их искаженные лица и судорожно сведенные члены говорили V о предсмертных страданиях. — Семьдесят три года! Какой же у нас теперь год? — Август месяц тысяча девятьсот девяносто восьмой* — А тогда мне было двадцать пять. Значит, теперь мне девяносто восемь лет? — Рассуждая биологически, вам осталось двадцать пять,— ответил Крукс, — так как все ваши жизненные процессы были приостановлены, пока вы лежали в со- — стоянии анабиоза. — Но Фредерика, Фредерика!.. — с тоской вскричал Джонсон. — Увы, ее давно нет, — сказал Крукс. — Моя мать умерла уже тридцать лет тому назад, — проскрипел старик. } — Вот так штука! — воскликнул молодой человек-' И, обращаясь к Джонсону, он сказал: .} — Выходит, что вы—мой дедушка. Вы моложе меня/ а у вас семидесятилетний сын. Джонсону казалось, что он бредит. Он провел ля-\ донью по своему лбу. ‘ — Да... сын. Самюэль! Мой маленький Самюэль —• вот этот старик! Фредерики нет... Вы — мой внук, — обратился он к своему тезке, Бенджэмину, — а та жен¬щина и ребенок? * — Моя жена и сын. ' — Ваш сын? Значит, мой правнук! Он в том же воз-: расте, в каком я оставил моего маленького Самюэля! * Мысль Джонсона отказывалась воспринимать, что этот дряхлый старик и есть его сын. Старик-сын также не мог признать в молодом, цветущем, двадцатипяти¬летием юноше своего отца. Они сидели, смущенные, в неловком молчании, глядя друг на друга. VIII. АГАСФЕР П РОШЛО два месяца после того, как Джонсон вернулся к жизни’. В холодный, ветреный ноябрьский день он играл 8 саду со своим правнуком Георгом. Игра эта состояла в том, что мальчик усаживался 8 маленькую летательную машину, авиэтку с авто¬матическим управлением. Джонсон настраивал аппарат Управления, запускал мотор, и мальчик, громко крича °т восторга, летал вокруг сада на высоте трех метров пт земли. После нескольких кругов, .аппарат плавно ^пускался на заранее определенное место. Джонсон долго не мог привыкнуть к этой новой Детской забаве, неизвестной в его время. Он боялся, с механизмом может что-либо случиться, и ребенок Упадет и расшибется. Однако летательный аппарат Действовал безукоризненно. „Посадить ребенка на велосипед тоже, впрочем, ка¬ялось нам когда-то опасным", — думал Джонсон, следя Да летающим правнуком. Вдруг резкий порыв ветра отбросил авиэтку в сто¬рону, Механическое урравление тотчас восстановило крушенное равновесие, но ветер отнес аппарат в сто¬рону, Авиэтка, изменив направление полета, налетела Да яблоню и застряла в оголен,них кустах дерева. Ребенок в испуге закричал. Джонсон, не в меньшем Испуге, бросился на помощь ребенку. Он быстро вскараб¬кался на яблоню и начал снимать маленького Георга. — Сколько раз я говорил вам, чтобы вы не летали Д саду! — вдруг услышал ДжонсшГ голос своего сына Самюэля. Старик стоял на крыльце и в гневе потрясал ку-лаком. — Есть, кажется, площадка для полетов! Нет, непре¬менно надо в саду. Неслухи! Беда с этими мальчишками. Вот поломаете мне яблони, уж я вас... , Джонсона возмутил этот стариковский эгоизм. Ста¬рик Самюэль очень любил печеные яблоки и болыш беспокоился за целость яблонь, чем за жизнь внука... — Ну, ты не забывайся! — воскликнул Джонсон,—- обращаясь к старику-сыну. — Сад впервые, был разведен мною, когда еще тебя в живых не было. И покрикивай на кого-нибудь дру¬гого. Не забывай, что я твой старик. — Что же, что отец?—ворчливо ответил старик.-" По милости судьбы, у меня отец оказался мальчишкой. Ты мне почти что во внуки годен. Старших слушаться надо,— наставительно закончил отец. — " — Родителей слушаться надо, — не унимался Джои*; сои, спуская правнука на землю. — И потом, я же старше тебя. Мне девяносто восемь лет. Маленький Георг побежал в дом, к матери. Стари* постоял еще немного, шевеля губами, потом сердито махнул рукой и тоже ушел. Джонсон отвез авиэтку в большую садовую беседку», заменяющую ангар, и там устало опустился на скамьЮ среди лопат и граблей. Он чувствовал себя одиноким. С стариком-сыном у него совершенно не сложились отношения. Двадцатипятилетний отец и семидесятилетний сын это ни с чем несообразное соотношение лет положило преграду между ними. Как ни напрягал Джонсон свое воображение, оно отказывалось связать воедино дв*1 образа: маленького, двухлетнего Самюэля и этого дрях¬лого старика. Ближе всех он сошелся с правнуком, Георгом. Юность вечна. Дух нового времени еще не наложил на Георга своего отпечатка. Ребенок, в возрасте Георга, Радуется солнечному лучу и ласковой улыбке, и крас¬ному яблоку так же, как радовались дети его возраста сотни лет назад. Притом и лицом он напоминал его сына — Самюэля-ребенка... Мать Георга, Элен, также не¬сколько напоминала Джонсону Фредерику, и он не раз останавливал на ней взгляд тоскующей нежности. Но 8 глазах Элен, устремленных на него, он видел только Жалость, смешанную с любопытством и страхов, как- будто он был выходцем из могилы. А ее муж, внук Джонсойа, носящий его имя, Ьенджэмин Джонсон, был далек ему, как и все люди $тогб нового, чуждого ему поколения. Джонсон впервые*' почувствовал власть времени, власть века. * Как жителю долин трудно дышать разреженным Горным воздухом, так Джонсону, жившему в первую Четверть двадцатого века, трудно было примениться Н условиям жизни конца этого века. Внешне все изменилось не так уж сильно, как можно было предполагать. Правда, Лондон разросся на мно¬гие мили в ширину и поднялся вверх тысячами небо¬скребов. ' Воздушные сообщения сделались почти исключи-тельным способом передвижения. В городах движущиеся экипажи были заменены Подвижными дорогами. Стало тише и чище. Не дымили *Рубы фабрик и заводов. Техника создала новые спо¬собы добывания энергии. \ Но й общестйеййой жизйй и й быте разница оо вре¬мени чувствовалась сильнее. Рабочих не стало, как низшей группы на ступенях общественной лестницы, — группы, отличной от выше стоящих и по костюму, и по образованию, и по при¬вычкам. Машины почти освободили рабочих от наиболее тяжелого и грязного физического труда. Здоровые, просто, но хорошо одетые, веселые, не¬зависимые рабочие были единственным классом, дер¬жавшим в руках все нити общественной жизни. Они были прекрасно образованы. И Джонсон, учившийся на медные деньги, почти сто лет тому назад, чувство¬вал себя неловко в их среде, несмотря на всю их при¬ветливость. Все свободное время они проводили больше на воз¬духе, летая на своих легких авизтках, чем на земле. У них были совершенно иные интересы, запросы, раз¬влечения. Даже их язык, сжатый и лаконичный, как теле-грамма, со многими новыми словами, выражавшими новые понятия, был во многом непонятен Джонсону. Они говорили о новых для Джонсона обществах, учреждениях, новых видах искусства и спорта. На каждом шагу, при каждой фразе он должен был спрашивать: — А что это такое? Ему нужно было нагнать время, овладеть всем, что протекло без него в продолжение семидесяти трех лет, и он чувствовал, что не в силах сделать это. Трудность заключалась не только в обширности новых знаний, но и в том, что ум его не был так воспитан, чтобы вос¬принять и усвоить все накопленное человечеством з|? три четверти века. Он мог быть только сторонним, чуждым наблюдателем и предметом наблюдения для Других. Это также стесняло его. Он чувствовал постоянно направленные на него^ взгляды скрытого любопытства. Он был чем-то в роде ожившей мумии, археологиче¬ской находкой, занятного предмета старины. Между ним и обществом лежала непреодолимая грань вре¬мени. „Агасфер!*—подулал он, вспомнив легенду, про-читанную им в юности. Агасфер, вечный странник, наказанный бессмертьем, чуждый всему всеми... Во всем мире нет человека моего времени за исключением, может быть, нескольких забытых смертью стариков. Но и они не поймут меня, потому что они все время жили, а в. моей жизни провал. Нет Никого! ) „А те, двое, которые ожили вместе со мной там, н Гренландии!* Он в волненьи поднялся. Его неудержимо потянуло к этим неизвестным лю¬дям, которые вдруг стали ему так дороги. Они жили й одно время с Фредерикой и маленьким Самюэлем... какие-то нити протянуты между ними. Но как найти Их? Крукс! Он должен знать. Крукс не оставлял Джонсона, пользуясь им, как •живым историческим источником* для своей работы По истории революции. Джонсон поспешил к Круксу и изложил ему свою просьбу, ожидая ответа с таким волнением, как- бУдто ему предстояло свидание с женой и маленьким СЬ1Н0М. Крукс что-то соображал. — Сейчас ноябрь... Ноябрь тысяча девятьсот девя¬носто восьмого года. Ну да, конечно, Эдуард Лесли должен быть в Пулковской обсерватории, стоять за те¬лескопом в поисках своих исчезающих Леонидов. В Пул¬ковской обсерватории, лучшей в мире. Лесли, конечно, там. Там же вы найдете и поэта Мерз. Он писал мне недавно, что едет к профессору Лесли. И, улыбнувшись, Крукс добавил: — Очевидно, все вы, „старички", чувствуете тяготе¬ние друг к другу. Джонсон наскоро простился и отправился в путь с первым отлетевшим на Ленинград пассажирским дирижаблем. Он сам не представлял себе, каково будет пред-стоящее свидание, но чувствовал, что это все, что еще может интересовать его в жизни. тонул во мраке. Когда глаза несколько привыкли к темноте, Джон-сон увидел стоявший среди зала гигантский телескоп» напоминающий дальнобойную пушку, направившую свое жерло в одно из отверстий купола. Труба был# укреплена на массивной подставке, вдоль которой шля лестница в пятьдесят ступеней. Лестницы вели и к пло¬щадке для наблюдения, на высоте трех метров. С это# площадки, сверху, слышался чей-то голос. — ...Отклонение от формы растянутого эллипса " приближение к форме параболы происходит в зависИ' мости от особенного действия масс отдельных планет, которому кометы и астероиды подвергаются при своем движении по направлению солнца. Наибольшее влияние в этом отношении как — раз оказывает Юпитер, сила притяжения которого' составляет почти тысячную долю притяжения солнца... Когда Джонсон услышал этот голос, четко разда-вавшийся в пустоте зала, когда он услышал эти непо¬нятные слова, на него напала робость. Зачем он при¬шел сюда? Что скажет профессору Лесли? Разве эти параболы и эллипсы не так же непонятны ему, как и Новые слова новых людей? Но отступать было поздно, и он кашлянул. — Кто там? — Можно видеть профессора Лесли? Чьи-то шаги быстро простучали по железным сту-пеням лестницы — Я—-профессор Лесли. Чем могу служить? — Я—Бенджэмин Джонсон, который... который ле¬жал с вами в Гренландии, погруженный в анабиоз. Мне хотелось поговорить с вами. И Джонсон начал путанно объяснять цель своего прихода. Он говорил о своем одиночестве, о своей потерян¬ности в этом новом, непонятном для него мире, даже о том, что он хотел умереть... Наверно, эти новые не поняли бы его. Но профес¬сор Лесли понял тем легче, что многие переживания Джонсона испытал он сам. — Не печальтесь, Джонсон, не вы один страдаете от этого разрыва времени. Нечто подобное испытал и я, так же, как и мой друг Мерз. Позвольте его пред¬ставить вам. Джонсон пожал руку спустившемуся Мерз, по ста¬рой привычке, давно оставленной „новыми" людьми: они — восстановили красивый и гигиенический обы¬чай древних римлян поднимать в знак приветствия РУКУ- — Вы тоже из рабочих? — спросил Джонсон Мерз, хотя тот очень мало походил на рабочего. — Нет. Я—поэт. — Зачем же вы замораживали себя? — Из любопытства а, пожалуй, и из нужды. — И вы пролежали столько же времени, как и я? Мера, немного постаревший, отвечал. — Нет, несколько меньше. Я пролежал всего два месяца, „воскрес", а потом опять решил погрузиться в анабиоз. Я хотел... как можно дольше сохранить мо¬лодость,— и Мерэ засмеялся. Несмотря на разность по развитию и по прежнему положению этих трех людей, их сближала общая, стран¬ная судьба и эпоха, в которую они жили. К удивлению Джонсона, беседа приняла оживленный характер. Каж¬дый многое мог рассказать друг другу. ~ Да, друг мой, — обратился Лесли к Джонсону,— не один вы испытываете оторванность от этого нового мира. Я сам ошибся во многих расчетах. Я решил под¬вергнуть себя анабиозу, чтобы иметь возможность наблюдать небесные явления, кото ^че происходят через несколько десятков лет. Я хотел разрешить трудней¬шую для того времени научную'эадачу. И что же? Те¬перь все эти задачи давно разрешены. Наука сделала колоссальные открытия, раскрыла за это время такие тайны неба, о которых мы не смели и мечтать. — Я отстал. Я бесконечно отстал!—с грустью доба¬вил он после паузы и вздохнул. — Но все же, я, быть может, счастливей вас. Там,— и он указал на купол, — время исчисляется миллионами лет. Что значит для звезд наши столетия? Вы никогда, Джонсон, не наблюд:ли звездного неба в телескоп? — Не до того бьТло!— махнул рукой Джонсон. — Посмотрите на нашего вечного спутника, луну,— и Лесли провел Джонсона к телескопу. Джонсон посмотрел в телескоп и невольно вскрик¬нул от удивления. Лесли засмеялся и сказал с удовольствием знатока. — Да, таких инструментов не знало наше время... Джонсон видел луну, как-будто она была от него на расстоянии нескольких километров. Огромные кра¬теры поднимали свои вершины, черные зияющие тре¬щины бороздили пустыни... Яркий, до боли, свети глу¬бокие тени придавали картине.необычайно рельефный вид. Казалось, можно протянуть руку и. взять один из лунных камней. — Вы видите, Джонсон, луну такою, какою она была тысячи лет назад... На ней ничего не изменилось. Для вечности семьдесят пять лет — меньше чем, одно мгновенье. Будем же жить для вечности, если судьба оторвала нас от настоящего. Будем погружаться в ана¬биоз, — в этот сон* без сновидений, чтобы, пробу¬ждаясь раз в столетие, наблюдать, что творится на земле и на небе. Через двести — триста лет мы, быть может, будем наблю дть на планетах жизнь животных, растений и людей. Через тысячи лет мы проникнем о тайны самых отдаленных времен. И мы увидим но¬вых людей, менее похожих на теперешних, чем обезьяны на людей. Быть может, Джонсон, эти будущие обита-тели нашей планеты низведут нас _на степень низших существ, будут гнушаться родством с нами и даже отрицать это родство. Пусть Так. Мы нс обидчивы. Но зйго мы увидим такие ' вещи, о которых и не смеют мечтать люди, отживающие положенный им жизнью срок... Разве ради этого не стоит жить, Джонсон? — По нашей просьбе, меня и Мерэ скоро опять подвергнут анабиозу. Хотите присоединиться к нам? — Опять?... — с ужасом воскликнул Джонсон. После долгого молчанья, опустив голову, он глухо ответил: — Все равно. НАД БЕЗДНОЙ I. ТАИНСТВЕННАЯ ДАЧА В О ВРЕМЯ своих прогулок в окрестностях Симеиза, я обратил внимание на одинокую дачу, стоявшую на крутом склоне горы. К этой даче не было прове¬дено даже дороги. Кругом она была обнесена высоким забором, с единственной низкой калиткой, которая всегда была плотно прикрыта. И ни куста зелени, ни дерева не виднелось над забором. Кругом дачи—голые уступы желтоватых скал, меж ними кое-где росли чахлые можжевельники и низкорослые, кривые горные сосны. „Что за фантазия пришла кому-то в голову посе-литься на этом диком, голом утесе? Да и живет ли там кто-нибудь?*—думал я, бродя вокруг дачи. Я еще никогда не видел, чтобы кто-нибудь выходил оттуда. Любопытство мое было так велико, что я, при¬знаюсь, пытался заглянуть на двор таинственного жи¬лища, взобравшись на выше лежащие скалы. Но дача была так расположена, что, откуда бы я ни заходил, я мог видеть только небольшой угол двора. Он был так же пуст и невозделан, как и окружающая местность. Однако после нескольких дней наблюдений мне удалось заметить, что по двору прошла какая-то пожи¬лая женщина в черном. Это еще больше заинтересовало меня. — Если там живут люди, то должны же они под-держивать хоть какую-нибудь связь с внешним миром, ну, хотя бы ходить на базар за продуктами! Я стал наводить справки среди своих знакомых и наконец мне удалось удовлетворить мое любопытство. Правда, никто не знал достоверно об обитателях дачи, но один знакомый сообщил мне, что, по слухам, там живет профессор Вагнер. Профессор Вагнер! Этого было достаточно, чтобы совершенно прико-вать мое внимание к даче. Мне во что бы то ни стало захотелось увидеть необычайного человека, наделавшего столько шума своими изобретениями. Но как?.. Я бук¬вально стал шпионить за дачей. Я чувствовал, что это было не хорошо, и все-таки продолжал свои наблюде¬ния, целыми часами, в разное время дня и даже ночи просиживая за можжевеловым кустом, недалеко от дачи. Говорят, если человек неотступно преследует одну цель,/го рано или поздно он Достигнет ее. Как-то рано утром, когда только — что рассвело, я вдруг услышал, что заветная дверь в высоком заборе скрипнула. Я весь насторожился, сжался и, за та и Взды¬хание, стал следить, что будет дальше. Дверь открылась. Высокий человек, с румяным ли¬цом, русой бородой и нависшими усами вышел и вни¬мательно осмотрелся вокруг. Конечно, это он, профес¬сор Вагнер! Убедившись, что вокруг никого нет, он стал мед-ленно подниматься вверх,' дошел до небольшой горной площадки и начал заниматься там какими-то совер¬шенно непонятными для меня упражнениями. На пло¬щадке были разбросаны камни различной величины. рагнер подходил к ним и делал попытки поднять их, Затсм, осторожно ступая, переходил на новое место и йпять брался за камни. Но все они были так велики и Тяжелы, что даже профессиональный атлет едва ли сМог бы сдвинуть их с места. „Что за странная забава!" — подумал я. И вдруг я был >ак поражен, что не мог сдержать невольное воскли¬цание. Произошло что-то невероятное: профессор Ваг- Цер подошел к огромному облрмку скалы, величиною Ролее человеческого роста, взял за выступавший, острый фай и поднял обломок с такой легкостью, как если бы это был кусок картона. Вытянув руку, он начал опи¬рать дуги этим обломком скалы. . Я не знал, что подумать. Или Вагнер обладал сверх- Ттественной силой... но тогда почему он не мог под¬ать небольшие сравнительно камни, или... — Я не ^пел додумать свою мысль, как новый фокус Вагнера фе больше поразил меня. Вагнер бросил глыбу вверх, как маленький каме- Фк, и она полетела, поднявшись на высоту двух., де- ятков метров. С волнением ожидал я. как грохнет эта яыба на землю. Но обломок падал обратно довольно 'едденно. Я насчитал десять секуйд, прежде чем глыба 'Пустилась вниз. И когда она была над землей на вы- °те человеческого роста, Вагнер подставил руку, поймал Удержал глыбу, при чем рука его даже не дрогнула. — Хо-хо-хо! — весело,' баском, рассмеялся Вагнер и 1*леко отшвырнул от себя глыбу. Она, пролетев нено¬вое время параллельно земле, вдруг круто изменила 'Пйию полета на отвесную, быстро упала и с огромным Хохотом разлетелась в куски. — Хо-хо-хо! — опять рассмеялся Вагнер и сделал 'Фбычайный прыжок, Поднявшись метра на четыре, он пролетел вдоль площадки в мою сторону. Он, очевидно, не рассчитал прыжка, так как с ним случилась такая же история, что и с глыбой: неожиданно он стал быстро падать. И если бы не откос, куда он упал, Вагнер, ве¬роятно, расшибся бы на смерть. Он упал неподалеку от меня, по другую сторону можжевелового куста, за¬стонал и выбранился, ухватившись за колено. Погладив ушибленное место, он сделал попытку встать и вновь застонал. После некоторого колебания я решил обнаружить свое присутствие и подать ему помощь. — Вы очень расшиблись? Не помочь ли вам? — спро¬сил я, выходя из куста. Повидимому, мое появление не удивило профессора- По крайней мере, он ничем не проявил его. — Нет, благодарю вас, — спокойно ответил он,-- я сам дойду, — и он сделал новую попытку встать. Лиц° его исказилось от боли. Он даже откинулся назад- Нога в колене быстро пухла. Было очевидно, что без посторонней помощи ему не обойтись. 1 И я решил действовать решительно. — Идемте, пока боль не обессилила вас еще больше,-;* сказал я и поднял его. Он повиновался. При каждом \ движении больная нога причиняла ему страшные боли-: Мы медленно поднимались по крутому склону. Я почтЯ | нес Вагнера на себе, и сам изнемогал под тяжестью его : довольно грузного тела. Но вместе с тем я был чрезвЫ”: чайно доволен, что таким образом получил возможность не только увидать, но и познакомиться с профессоров Вагнером, побывать в его жилище. Впрочем, может быть, дойдя до калитки, он поблагодарит меня и не впустит к себе? Эта мысль беспокоила меня, когда мы подхо¬дили к высокому забору его дачи. Но он ничего не ска* * ■ ' Зал, и мы переступили заветную черту, — - да едва ли он и мог что-либо сказать. Ему было совсем плохо. Ог боли и сотрясения он почти потерял сознание. Я тоже Длился от усталости. И все же, прежде чем ввести его в дом, я успел бросить через плечо пытливый взгляд на двор. : Двор был довольно'обширный. Посреди стоял ка- вой-то прибор, похожий на аппарат Морена. В глубине Двора, в земле, виднелось какое-то большое, застланное Толстым стеклом, круглое отверстие. Вокруг этого от¬верстия, от него к дому и еще в нескольких направле¬ниях из земли выступали металлические дуги, находив¬шиеся друг от друга на расстоянии полуметра. Больше я ничего не успел рассмотреть. Навстречу вам из дома вышла испуганная пожилая женщина в черном, — его экономка, как потом узнал я. Мы уложили профессора Вагнера в кровать. II. ЗАКОЛДОВАННЫЙ КРУГ В АГНЕРУ было совсем худо. Он тяжело дышал, закрыв глаза, бредил. „Неужели от сотрясения может погибнуть эта те* 'Шальная машина-—мозг профессора Вагнера?" — думал " с беспокойством. Больной бредил математическими формулами и от "Ремени до времени стонал. Растерявшаяся экономка Стояла беспомощно и только повторяла: . —Что ж теперь будет? Батюшки, что ж теперь 'Цт?,. Мне пришлось подать профессору первую помощь 11 Ухаживать за больцмм, Только на второй день к утру Вагнер пришел в себя. Он открыл глаза и смотрел на меня вполне сознательно. — Благодарю вас...—слабо проговорил он. Я дал ему пить, и он, кивнув мне головой, попросил оставить его. Утомленный треволнениями вчерашнего дня и бессонной ночью, я наконец решил оставить боль- ного одного и вышел на двор подышать свежим, утреН' ним воздухом. Неизвестный аппарат, стоявший посреди двора, вновь привлек мое внимание. Я подошел к не»*У и протянул руку. — Не ходите! Стойте! — услышал я за собой приглУ' шенный, испуганный голос экономки. И в тот же мЧг я почувствовал, что моя рука вдруг стала необычайн0 тяжелая, как-будто, к ней привесили огромную гир>0' которая рванула меня вниз с такою силой, что я упл" на землю. Невидимая гиря придавила кисть моей рук" С большим усилием я отвел руку назад. Она боле^ и была красна. Около меня стояла экономка и сокрушенно кача"* головой. — И как это вы... Разве можно?.. Вы лучше не & дите по двору, а то вас и совсем сплющит! Ничего не понимая, я вернулся в дом и положил к* больную руку компресс. Когда профессор вновь проснулся, он выглядел у1"* совсем бодрым. Очевидно, у этого человека был необ^ чайно здоровый организм. — Что это? —спросил он, указывая на мою рукУ' Я объяснил ему. — Вы подвергались большой опасности, — сказал о* Хотя мне очень хотелось скорее услышать от Вагнер*. разъяснение всего необычайного, что мне пришлой пережить, я удержался от вопросов, не желая беспокоить больного. Вечером в тот же день Вагнер, попросив передвинуть его кровать к окну, сам начал говорить о том, что так занимало меня. — Наука изучает проявления сил природы, — начал он без предисловия*— устанавливает научные законы, но очень мало знает сущность этих сил. Мы говорим: электричество, сила тяжести. Мы изучаем их свойства, используем для своих целей. Но конечные тайны своей природы они открывают нам очень неохотно. И потому мы используем их далеко не в полной мере. Электри¬чество в этом отношении оказалось более податливым. Мы поработили эту силу, овладев ею, заставили рабо¬тать на себя. Мы ее перегоняем с места на место, копим в запас, расходуем по мере надобности. Но сила тя¬жести — это, поистине, самая неподатливая сила. С ней мы должны ладить, больше приспос<?блять'ся к ней, чем приспособлять ее к своим нуждам. Если бы мы могли изменять силу тяжести, управлять ею по своему жела¬нию, аккумулировать, как электричество, то какое мо¬гущественное орудие мы получили бы? Овладеть этой непокорной силой было давнишним моим желанием. — И вы овладели ею! — воскликнул я, начиная по¬нимать все происшедшее. — Дя, я овладел .ею. Я нашел средство регулировать силу тяжести по своему желанию. Вы видали мой пер- вый успех... Ох... успехи иногда дорого стоят!.. — вздохнул Вагнер, потирая ушибленное колено. — В виде опыта, я уменьшил силу тяжести на небольшом участке около дома. И вы видели, с какой легкостью я поднял глыбу. Это сделано за счет увеличения силы тяжести на небольшом пространстве моего двора... Вы едва но поплатились жизнью за свое любопытство, приблизив' шись к моему „заколдованному кругу". — Да вот, посмотрите, — продолжал он, указывая рукой в окно. — По , направлению к даче летит-стая птиц. Может быть, хоть одна из них пролетит над зоной усиленного притяжения... • Он замолчал, и я с волнением наблюдал за при-ближающимися птицами... Вот они летят над самым двором... И вдруг одна из них камнем упала на землю и даже не разбилась, а прямо превратилась в пятно, которое покрыло землю слоем, вероятно, не толще папиросной бумаги. — Видали? Я содрогнулся, представив себе, что и меня могла бы постигнуть такая же судьба. ч — Да, — угадал он мою мысль, — вы были бы раз-: давлены тяжестью собственной головы и преврати- : лись бы в лепешку.— И опять усмехнувшись, он про-- должал.—Фима, моя экономка, говорит, что я изобрел , прекрасное средство сохранять продукты от бродячи* кошек. .Совсем их не губите, — говорит она, — а чтоб, лапы прилипли: другой раз не явятся!* Да... — сказал он после паузы, — есть кошки еще более шкодливые * и опасные — двуногие, вооруженные не когтями и зу-4 бами, а пушками и пулеметами. Представьте себе, каким оградительным средством будет покоренная сила тяжести! Я могу устроить загра;,' дительную зону на границах государства, и ни один враг не переступит ее. Аэропланы будут падать камнем, ; как эта птица. Больше того: даже снаряды не в сила* будут перелететь этой заградительной зоны. Можно сделать и наоборот: лишить наступающего врага снлЦ тяжести, и солдаты при малейшем движении, будут вы¬соко подпрыгивать и беспомощно болтаться в воздухе... Но это все пустяки по сравнению с тем, чего я достиг. Я нашел средство уменьшить силу тяжести на всей поверхности земного шара, за исключением полюсов... — И как вы этого достигнете? — Я заставлю земной шар вращаться быстрее, вот и все, — ответил профессор Вагнер с таким видом, как- будто дело шло о волчке. — Увеличить скорость вращения земли?! — не мог удержаться я от восклицания. — Да, я увеличу скорость ее движения, и тогда щентробежная сила начнет возрастать, и все тела нахо¬дящиеся на земле будут становиться все легче. Если вы ничего не имеете против того, чтобы погостить у меня еще несколько дйей... — С удовольствием! — Я начну опыт, как только встану, и вы увидите умного интересного. III. .ВЕРТИТСЯ* Ч ЕРЕЗ несколько дней профессор Вагнер оправился совершенно, если не считать того* что он немного прихрамывал. Он надолго отлучался в свою подземную 'лабораторию, находящуюся в углу двора, предоставляя в мое распоряжение свою домашнюю библиотеку. Но в лабораторию он не приглашал меня. Однажды, когда я сидел в библиотеке, вошел Вагнер, “очень оживленный, и еще с порога крикнул мне: ' — Вертится! Я пустил свой аппарат в ход, и теперь посмотрим, что будет дальше! Я ожидял, что произойдет что-нибудь необычайное. Но проходили часы, прошел день, ничего не изменилось. — Подождите, — улыбался профессор в свои навис¬шие усы, — центробежная сила возрастает пропорцио¬нально квадрату скорости. А земля — порядочный волчок, ее скоро не раскачаешь! На утро, поднимаясь с кровати, я почувствовал ка¬кую-то легкость. Чтобы проверить себя, я поднял стул. Он показался мне значительно легче обычного веса. Очевидно, центробежная сила начала действовать. Я вы¬шел на веранду и уселся с книгою в руках. На книгу падала тень от столба. Невольно я обратил внимание на то, что тень передвигается довольно быстро. Что бы это могло значить? Как-будто солнце стало двигаться быстрее по небу. —. Ага, вы заметили? — услышал я* голос Вагнера, который наблюдал за мною. — Земля вращается быстрее, и смена дня и ночи становится короче. — Что же будет дальше? — с недоумением спросил я. —- Поживем — увидим, — ответил профессор. Солице в этот день зашло на два часа раньше обычного. — Представляю, какой переполох произвело это со¬бытие во всем мире! — сказал я профессору. — Инте¬ресно было бы знать... — Можете узнать об этом в моем кабинете, там стоит радио-приемник, — ответил Вагнер. Я поспешил в кабинет и мог убедиться в том, что население всего земного шара находится в необычайном волнении. • Но это было только начало. Вращение земли все увеличивалось. Сутки равнялись уже всего четырем часам. — -- Теперь все тела, находящиеся на экваторе, поте¬ряли в весе одну сороковую часть, — сказал Вагнер. — Почему только на экваторе? — Там притяжение земли меньше, а радиус вращения больше, значит и центробежная сила действует сильнее. Ученые уже поняли грозящую опасность. Началось великое переселение народов из экваториальных обла¬стей к более высоким широтам, где центробежная сила была меньше. Но пока облегчение веса приносило даже выгоду: поезда могли поднимать огромные грузы, слабо¬сильного мотоциклетного мотора было достаточно, чтобы везти большой пассажирский аэроплан, скорость дви¬жения увеличилась. Люди вдруг стали легче и сильнее. Я сам испытывал эту все увеличивающуюся легкость. Изумительно приятное чувство! Радио скоро стало приносить и более печальные вести. Поезда все чаще начали сходить с рельс на укло¬нах и закруглениях пути, впрочем, без особенных ка¬тастроф: вагоны, даже падая под откос, не разбивались. Ветер, поднимая тучи пыли, которая уже не опускалась На землю, переходил в ураган. Отовсюду приходили Вести о страшных наводнениях. ' Когда скорость вращения увеличилась в семнадцать раз, предметы и люди на экваторе совершенно лишились веса. Как-то вечером я услышал по радио ужасную но-вость: в экваториальной Африке и Америке отмечалось Несколько случаев, когда люди, лишенные тяжести, под влиянием все растущей центробежной силы, падали вверх. Вскоре пришло и новое ужасающее известие: на Экваторе люди стали задыхаться. — Центробежная сила срывает воздушную оболочку Земного шара, которая, была «прикреплена* к земле силою земного тяготения, — объяснил мне спокойно профессор.- Но... тогда и мы задохнемся? — с волнением спро¬сил я Вагнера. Он пожад плечами. — Мы хорошо подготовлены ко всем переменам. — Но зачем вы все это сделали? Ведь это же ми¬ровая катастрофа, гибель цивилизации!.. — не мог удер¬жаться я от восклицания. Вагнер оставался невозмутимым. — Зачем я это сделал, вы узнаете потом. — Неужели только для научного опыта? — Я не понимаю, что вас так удивляет, — ответил, он. — Хотя бы и только для опыта. Странно! Когда про-; носится ураган или происходит извержение вулкана ^ и губит тысячи людей, никому не приходит в голову ; обвинять вулкан. Смотрите на это, как на стихийное ‘ бедствие... . Этот ответ не удовлетворил меня. У меня невольно * стало появляться к профессору Вагнеру чувство недобро- ~ желательства. .Надо быть извергом, не иметь сердца, чтобы ради* научного опыта обрекать на смерть миллионы людей",—, думал я. Моя неприязнь к Вагнеру увеличивалась по мере', того, как. мое собственное самочувствие все более ухуд- шилось, да и было от чего: эти ужасные, необычайные вести о гибнущем мире, это все ускоряющееся мелька% ние дня и ночи хоть кого выведут из себя. Я почти неГ спал и был чрезвычайно нервен. Я должен был дви-.г; гаться с величайшей осторожностью. Малейшее усилие.' мускулов и я в?летал вверх и бился головой о по- , толок,— правда не очень больно. Вещи теряли свой вес, Г и с ними вес труднее было сладить. Довольно было случайно задеть за стол или кресло, и тяжелая мебель отлетала в сторону. Вода из умывальника текла очень медленно, и струя также отклонялась в сторону. Движения наши сделались порывисты. Члены тела, почти лишенного тяжести, дергались, как у картонного паяца, приводимого в дви¬жение нитками. „Моторы" нашегб тела—мускулы—ока¬зались слишком сильны для облегченного веса тела. И мы никак не могли привыкнуть к этому новому по-ложению, так как вес все время убывал. Фима, экономка Вагнера, злилась не меньше меня. Она походила на жонглера, когда готовила пищу. Кастрюли и сковородки летели вверх, в сторону, она пыталась ловить их и' делала нелепые движения, пля¬сала, подпрыгивала. Один только Вагнер был в прекрасном настроении и даже смеялся над нами. ; На двор я решался выходить, только набив карманы камнями, чтобы „не упасть в небо". Я видел, как • мелело море, — воду сгоняло на запад, где, вероятно, она заливала берега... В довершение всего я стал чувствовать головокружение и удушье. Воздух становился реже. Ураганный ветер, дувший все время с востока, начал как- будто слабеть... Но зато температура быстро понижалась. Воздух редеет... скоро конец... У меня было такое отвратительное самочувствие, что я начал задумываться над тем, какую смерть мне избрать: упасть ли в небо или задохнуться. Это — худшая смерть, но зато я до¬смотрю до конца, что будет с землей... „Нет, все-таки лучше покончить сразу", решил я, испытывая тяжелое удушье, и я стал вынимать"** камни из кармана. ’ Чья-то рука остановила меня. — Подождите! — услышал я голос Вагнера. В раз¬реженном воздухе этот голос звучал очень слабо. — Пора нам спуститься в подземелье! Он взял меня под руку, кивнул головой экономке, которая стояла на веранде, тяжело дыша, и мы напра¬вились в угол двора, к большому круглому „окну" в земле. Я потерял свою волю, и шел как во сне. Вагнер открыл тяжелую дверь, ведущую в подземную лабораторию, и втолкнул меня. Теряя сознание, я мягко упал на каменный пол. IV. ВВЕРХ ДНОМ Я НЕ знаю, долго ли я был без сознания. Первым моим сознательным ощущением было, что я опять дышу свежим воздухом. Я открыл глаза, и очень уди¬вился, увидав электрическую лампочку, укрепленную посреди пола, недалеко от места, где я лежал. — Не удивляйтесь, — - услышал я голос профессора Вагнера. — Наш пол скоро станет потолком. Как вы себя чувствуете? — Благодарю вас, лучше. — Ну, так вставайте, довольно лежать! — и он взял меня за руку.'Я взлетел вверх, к стеклянному потолку и очень медленно опустился вниз. Пойдемте, я познакомлю вас с моей подземной квартирой, — сказал Вагнер. Все помещение состояло из трех комнат: двух тем-ных, освещаемых только электрическими лампочками, , и одной большой со стеклянным потолком или полом, я затрудняюсь сказать. Дело в том, что мы переживали, 2У8 очевидно, тот момент, когда притяжение земли и центро¬бежная • сила сделали паши тела. совершенно невесо¬мыми. Это чрезвычайно затрудняло наше путешествие по Комнатам. Мы делали самые необычайные пируэты Цеплялись за мебель, отталкивались, прыгали, налетали на столы, иногда беспомощно повисали в воздухе, про¬тягивая друг другу руки. Всего несколько сантиметров Разделяло нас, но мы не могли преодолеть этого про¬странства, пока какой-нибудь хитроумный трюк не вы¬водил нас из этого неустойчивого равновесия. Сдвину¬тые нами вещи летели вместе с нами. Стул „парил" среди комнаты, стаканы с водой лежали боком, и вода почти не выливалась, — она понемногу обтекала внеш¬ние стенки стекла... Я заметил дверь и в четвертую комнату. Там что-то судело, но в эту комнату Вагнер .не пустил меня. В ней, очевидно, Лоял механизм, ускорявший движение земли. Скоро однако наше „межпланетное путешествие" окончилось, и мы опустились на... стеклянный потолок, Который отныне должен был стать нашим полом. Вещей Не нужно было перемещать: они переместились сами, и электрическая лампа, укрепленная на потолке, как нельзя более кстати оказалась у нас над головою, осве¬щая нашу комнату в короткие ночи. Вагнер, действительно, все предусмотрел. Наше по¬мещение хорошо снабжалось воздухом, хранимым в осо¬бых резервуарах. Мы были обеспечены консервами и водой. „Вот почему экономка не ходила на базар",— Подумал я. Переместившись на потолок, мы ходили по Нему так же свободно, как по полу, хотя, в обычном смысле, мы.ходили вниз головой. Но человек ко всему Привыкает. Я чувствовал себя относительно хорошо. Когда я смотрел вниз, под ноги, сквозь толстое, но хо¬рошо прозрачное стекло я видел под собою небо, и мне казалось, что я стою на круглом зеркале, отражавшем в себе это небо. Однако зеркало отражало в себе иногда необычай¬ные и даже страшные вещи... * Экономка заявила, что ей нужно сходить в дом, так как она забыла масло. — Как же вы' пойдете? — сказал я ей. — Ведь вы свалитесь вниз, то1 есть вверх, фу, чорт, все перепу¬талось! — Я буду держаться за скобы в земле, меня про-фессор выучил. Когда мы еще не повернулись вниз головами, у нас были скобы в том доме, в потолке, и: я училась «ходить руками", хваталась за них и ходила5 по потолку. Профессор,Вагнер все предусмотрел! Я не ожидал такого геройства от женщийы. Риско¬вать собой, „ходить руками* над бездной из-за какого-то: масла! — Но все же это очень опасно, — сказал я. .-г — Не так, как вы думаете, — возразил профессор. Вагнер. — Вес нашего тела еще незначителен, — он только начал увеличиваться от нуЛя, и нужна совсем небольшая мускульная сила, чтобы удержаться. При¬том я буду сопровождать ее, — кстати мне нужно захватить из дома записную книжку, — я забыл взять ее с собой. :■ — Но ведь снаружи сейчас нет воздуха? — У меня есть колпаки с сжатым воздухом, кото-. рые мы наденем на голову. И эти странные люди, облачившись в скафандры, будто они собирались опуститься на дно моря, отпра- вились в путь. Двойная дверь захлопнулась. Я услы- шал стук наружной двери. Лежа на своем стеклянном полу, я прижал ляцо к толстому стеклу и с волнением стал следить за ними. Два человека в круглых колпаках, стоя вверх ногами и цепляясь за скобы, прикрепленные к земле, быстро „шли руками", к дому. Можно ли представить себе что- либо более странное! „Действительно, это не так страшно,— подумал я.—Но все же это необычайная женщина. Вдруг у нее закру¬жится головь?..“ Вагнер и экономка проследовали в той же позе по ступеням на веранду и скрылись из виду. Скоро они появились обратно. Они уже прошди полпути, как вдруг случилось нечто, от чего я похолодел. Экономка выронила банку с маслом и, желая подхватить ее, сорвалась и полетела в бездну... Вагнер сделал попытку спасти ее: он неожиданно размотал веревку, прикрепленную к поясу и, зацепив ее за скобу, бросился вслед за экономкой'. Несчастная, женщина падала довольно медленно. А так как Вагнер сильным толчком придал своему телу более быстрое движение, то ему удалось догнать ее. Он уже потянул к ней руку, но не мог достать: центробежная сила отклонила ее полет несколько в сторону. И скоро она- отделилась от него...» Вагнер повисел немного на рас¬пущенной веревке и начал медленно подниматься из бездны неба на землю... Я видел, как несчастная женщина махнула руками- ее тело быстро уменьшалось... Наступившая ночь, как , занавесом, покрыла эту картину гибели... Я содрогнулся, представив себе ее последние ощу¬щения... Что будет с ней?,, Ее труп, не разлагающийся: Ц02 в холоде вселенной, будет вечно нестись вперед, если какое-нибудь светило, проходящее вблизи, ие притянет этот труп. Я был так занят своими мыслями, что не заметил, как вошел Вагнер и опустился рядом со мной. — Прекрасная смерти, <— сказал он спокойно. Я сжал зубы и не, отвечал ему. Во мне вдруг опять пробудилась ненависть к Вагнеру. Я с ужасом смотрел на бездну, расстилающуюся под моими ногами, и впервые с необычайной ясностью понял, что небо — не голубое пространство над нами, а бездна... что мы „живем в небе", прилепившись к пылинке, земле, и нас с большим правом поэтому можно назвать жителями неба, „небожителямичем жителями земли. Ничтожные небожители! Тяготение земли, очевидно, действовало не только на наше тело, но и иа сознание, приковывая его к земле. Теперь эта связь порвалась. Я чувствовал хрупкость нашего зем¬ного существования... Наше сознание зародилось вместе с землею, в- безднах неба, в4, безднах бесконечного про¬странства и там же оно угаснет... Я думал, а перед моими глазами творилось что-то необычайное... От земли отрывались камни и падали вверх... Скоро начали отрываться целые глыбы скал... День и ночь сменялись все быстрее... Солнце проно¬силось по бездне-небу и наступала ночь, звезды неслись с той же бешеной скоростью, и опять солнце, и опять ночь... Вот, в свете солнца, я вижу, как сорвался и упал забор, открыв горизонт. Я вижу высохшее дно моря, опустошенную землю... Я вижу, что скоро конец... Но люди еще есть на земле... Я слышу, как гово-рит небольшой громкоговоритель нашей радиостанции... Земля опустошена почти до полюсов. Все гибнет.? Эго 'последняя уцелевшая радиостанция, на острове Врангеля. ,Она подает сигналы, ждет и не получает ответа... Радиоволны летят в мертвую пустоту,.. Мол* чит земля, молчит и небо... Дни и ночи так быстро сменяют друг друга, что все сливается во мглу... Солнце, пролетая по небу, чертит огненную полосу на темном фоне,—вместе с последними остатками атмосферы земля потеряла свой голубой полог, свет небесной лазури... Луна уменьшилась в размерах... земля уже не может больше удерживать своего спутника, и луна удаляется от земли... Я чувствую, как толстые стекла нашего стеклян-ного пола напружились, стали выпуклыми, дрожат.... Скоро они не выдержат, и я провалюсь в бездну... Кто это ворчит рядом с мной?.. А, профессор Вагнер. Я с трудом поднимаюсь: бешеная скорость земли . наполнила свинцом мое тело. Я тяжело дышу... — Вы!.. — обращаюсь со злобой к профессору Ваг-? перу. — Зачем вы сделали это? Вы погубили челове¬чество, вы уничтожили жизнь на земле... Отвечайте мне'- Сейчас же уменьшите движение земли, иначе я... Но профессор, молча, отрицательно качает головой. ; — Отвечайте! — кричу я, сжимая кулаки. — Я не могу ничего поделать... очевидно, я допу* стил ошибку в расчетах... — Так вы заплатите за эту ошибку! — вскричал я,_; и, совершенно обезумев, бросился на Вагнера и начал его душить... В этот же момент я почувствовал, как трещит наш пол, лоапются стекла, и я, не выпуская Вагнера, лечу с ним в бездну-,, V. „НОВЫЙ СПОСОБ ПРЕПОДАВАНИЯ П ЕРЕДО мною улыбающееся лицо профессора Вагнера. Я с удивлением смотрю на него, потом вокруг себя. Раннее утро. Голубой полог неба. Море синеет вдали. У веранды две белых бабочки мирно порхают. Мимо меня проходит экономка с большим куском сливочного масла на тарелке... — Что это?.. Что все эго значит? — спрашиваю я профессора. Он улыбается в свои длинные усы. ‘— Прошу извинения,—говорит он,—что я без вашего разрешения, и даже не будучи с вами знаком, использо¬вал вас для одного опыта. Если вы знаете меня, то вам вероятно, известно, что я давно работаю над разреше¬нием вопроса, как одному человеку вместить огромную массу современных научных знаний. Я лично, например, достиг того, что каждая половина моего мозга работает самостоятельно. Я уничтожил сон и утомляемость... — Я читал об этом, — ответил я. Вагнер кивнул головой. — Тем лучше. Но это не всем доступно. И я ре-шил использовать для педагогических целей гипноз. Ведь в конце концов и в обычной педагогике есть Доля гипноза... Выйдя сегодня рано утром на прогулку, я заметил вас... Вы уже не первый день дежурите за можжевеловым кустом? — спросил он с веселой искоркой в глазах. Я смутился. — Ну вот, я и решил наказать вас за ваше любо-пытство, подвергнув гипнозу... в1а —ги — как, неужели все это было-'.. — Только гипнозом, с того самого момента, как вЫ увидали меня. Не правда ли, вы все пережили как реальность? И уж, конечно, никогда в жизни вы не за¬будете пережитого. Таким образом вы имели возмож¬ность получить урок наглядного обучения о законах тяжести и-центробежной силы... Но вы оказались очень нервным учеником, и под конец урока вели себя не¬сколько возбужденно... — Но сколько же времени продолжался урок? Вагнер посмотрел на часы. — Минуты две, не более. Не правда ли, продуктив¬ный способ усвоения-знаний? — Но позвольте,—вскричал я, — а это стеклянное окно, эти скобы на земле... — Я протянул руку и вдруг замолчал... Площадь двора была совершенно ровною- На нем не было ни скоб, ни стеклянного круглого „окна“... » — Так это... тоже был гипноз? — Ну, разумеется. Сознайтесь, что вы не очень скучали за моим уроком физики? Фима, — крикнул он, — кофе готов? Идемте завтракать. ФАНТАСТИКА И НАУКА ФАНТАСТИКА И Очерк Фантастические литературные произведения бывают двух родов. Одни из них являются лишь свободной игрой воображения. Они не считаются ни с действительностью, ни с законами причинности. Таковы, например, арабские сказки .Тысяча одна ночь*, сказ> Гоф¬мана, Уайльда. Среди такого рода фантастики могут быть шедевры в смысле остроумия, выдумки, литературного оформления. Чтение их может доставить эстетическое наслаждение и быть увлекательным. Но в этом только и заключается вся их ценность. Второй род литературных произведений составляет так называемая научная фантастика. Автор научной фантастики, исходя от научных данных, рисует картины будущего. Он как бы строит .перспективные планы* на более или менее отдаленное будущее технического и социаль¬ного прогресса. Таково большинство романов Жюля Верна и Уэльса. Построение научно-фантастического литературного произведения имеет свои трудности. В то время, как авторы реалистических, исто-рических и бытовых романов живут с героями своих произведений п настоящем или прошлом времени, автор научно-фантастических романов почти всегда живет в будущем. Это создает своеобразную судьбу его произведений, напоминаю¬щую судьбу первых изобретателей: для современников автора его научно-фантастические романы кажутся пустым фантазерством, сказ¬ками, не заслуживающими внимания серьезных, взрослых людей. Для следующих поколений эта научная фантастика, воплощенная в жизнь, кажется чем-то устаревшим, неспособным возбудить интереса и вни- мания (кроме разве занимательной фабулы). Подводное плавание, по¬леты по воздуху — все это воспринимается современным читателем, конечно, не так, как воспринималось тогда, когда это было еще только красивой фантазией. Поэтому автору научно-фантастических произведений приходится заботиться о том, чтобы правильно установить .дальность прицела" в полете фантазии. Оторваться от настоящего, быть слишком смелым в изображении будущего представляет дли автора известный риск: это может запугать читателя и скомпрометировать техническую или социаль¬ную основу произведения, как беспочвенную выдумку и несбыточ¬ную химеру. И наоборот: слишком близкий „прицел" оставляет чита¬теля неудовлетворенным. Передача, например, изображений по радио Сравнительная величина черепов — еще не вошла в наш быт, но такого рода темы уже не удивят читателя необычностью. Вторая трудность, перед которой стоит автор научно-фантастиче¬ских произведений, заключается в том, что построение литературных художественных иронзнсдеиий имеет свои законы, свои требования, ради которых иногда необходимо поступаться научной точностью, до¬пускать условную „истину". Уэльсовекую „машину времени" нелегко обосновать научно. По без принятия этой „условности" нс было бы н самого романа, в рамках которого автор мог развернуть целый ряд образов и илей не только тнмлтслышх, но и поучительных. Эти „условности" в научно — фантастических произиедепиях играют ту же, роль, что так называемые „служебные теории" в науке. На этих двух крыльях — научности и фантастике — и держится всякое научно — фантастическое произведение. Дать равновесие этим крыльям составляет главную задачу автора научно — фантастических произведений. Насколько удалось это равновесие автору помещаемых в сборнике рассказов? Что в этих рассказах от науки и что от фантастики? Роман „Борьба в эфире“ рисует картину будущего человечества и технического прогресса. ' Все герои этого романа (в особенности, „американцы") больше¬головые, безволосые, слабосильные люди, почти с одинаковым у муж¬чин и женщин сложением тела. Такое описание людей будущего вполне согласуется с научными данными. Если мы сравним черепа от обезьяны до человека будущего. обезьяны, иптекаптроиуса (человека, жившего приблизительно 475 ты¬сяч лет тому назад), неандертальского человека (150 тысяч лет до нашей эры) и современного человека, то увидим огромную разницу в строении черепа предков и потомков. Нижняя челюсть постепенно уменьшается, п то время как лобная поверхность и весь объем черепа растут. На современном объеме череп человека, разумеется, не остановится. С дальнейшим развитием мозга все больше будет увеличиваться и череп. Наоборот, зубы и челюсти постепенно должны иттп „на убыль", так как они уже не служат орудием защиты, не рвут толстой кожи, не дробят костей убитых животных. Всякий же орган, лишенный работы, постепенно атрофируется, т. е. делается меньше н слабее. Известный английский нроф Лоу так рисует человека будущего: .Люди будущего несравненно будут отличаться от современных более развитым интеллектом и большей способностью к напряженной умственной работе. Но в искусственной среде, созданной культурой будущего, физически они станут гораздо слабее современных людей. У них будет уменьшена способность сопротивляться неблагоприятным условиям: холоду, голоду и многим болезням. Близорукость, — чрез¬вычайно редкая у первобытных народов, — сильно увеличится. Зубы будут также очень слабые,. Растительность на голове исчезнет. Бла¬годаря движущимся тротуарам и лестницам, мышцы ног значи¬тельно атрофируются. Ноги сделаются слабее и тоньше. Несомненно также, что люди будущего станут придавать гораздо меньшее значение процессу питания. Даже наши приемы пищи уже давно отошли от тех грандиозных, обильных пиршеств, которым предавались наши предки. Так как человек с веками утрачивает свою выносливость, то ему, вероятно, придется поддерживать в будущем свой организм искус¬ственными мерами и электрическим лечением. Поэтому требуется допустить, что со временем благодаря своей изнеженности человек не будет в состоянии выходить на воздух без особых предосторожностей*. „Если б, — говорит дальше Лоу, — современный человек со¬хранил остро развитые слух и обоняние своих далеких предков, он не мог бы жить среди шума и зловония современных городов. Это доказано опытами, произведенными с крыши одного здания в Лондоне в самое спокойное время ночи. При помощи микрофонов слуховая впечатлительность уха была приблизительно доведена до той степени, какою обладали пещерные жители. При этом нормальные человеческие голоса городской толпы превратились в резкие, кричащие и лающие звуки. Разговорная речь была слышна не только в непосредственной близости, но и из-за соседних окрестностей. Звук каблуков на камен¬ных тротуарах, слышимый на расстоянии четверти километра, произ¬водил впечатление топтания огромных животных, а шум поезда казался ужасным грохотом сражения*. Немудрено поэтому, что сильный звук „мегафона*, — как пове¬ствует автор романа „Борьба в эфире*, — возбуждал ужас и повергал на землю людей будущего. К этому описанию физических свойств человека будущего следует добавить, что, по наблюдению ученых, с ростом цивилизации все более сглаживается резкое различие между мужским и женским типом. Мужчина, окруженный удобствами большого современного культур¬ного города, становится слабее физически, делается женственнее и вместе с тем более нервным, наоборот—женщина, призванная эконо¬мическими условиями к борьбе за существование, приобретает многие черты мужского характера. Эти изменения постепенно отражаются и на физических свойствах, вырабатывая ,средний тип" женоподоб¬ных мужчин и мужчиноподобных женщии. Сравнительный объем мозга — от обезьяны до человека будущего. По мнению Лоу, даже костюмы мужчин и женщин будут одина¬ковые, так что при одевании, по его словам, .мужчина легко может по ошибке надеть костюм своей жены". Герои романа .Борьба в зфире" очень близко подходят к изо¬бражённому им типу человека будущего, Автор делает лишь различие между людьми, живущими в Европе, и американцами, находящимися в наиболее искусственных условиях „города — небоскреба". Их изне¬женность доходит до того, что разбитое окно пугает их (простудой) больше, чем вторжение врагов. Клайне—законченный тип этой изнежен-ности. Он не может даже ходить без механического приспособления. 1 Таковы люди будущего в изображении романиста. Теперь об¬ратимся к технике. В центре технического прогресса поставлено радио. Не превалирует ли в этой области у автора фантастика над научно¬стью? Вот авторитетное мнение о будущности^1 радио доктора 1.со Дс Рогоз!,, которому радио обязано многими ценными изобретениями. („Радио в 1950 году"). „Мы см.жем обна¬ружить, — говорит он, — новое излучение, которое следует за поверхностью земли. Возможно, что удастся открыть какую- либо новую форму луче¬вой энергии, которую можно направлять могу-чими потоками, наподобие струи воды из шланга. Конец такого вообра- жае.мого шланга, расмоло- Всроитпый тип человека будущего. женный иа берегу Атлан¬тического океана, пото¬ками энергии, надлежаще направляемой на запад, через Соединенные Штаты, сможет снабжать аэропланы движущейся силой, во много раз превышающей возможную в наши дни скорость. Мы сможем пересе-кать американский континент после утреннего чая, в полдень завтра¬кать на побережьи Неликого океана к возвращаться в Нью-Йорк к обеду. К тому времени гигантские аэропланы будут проноситься по небу гораздо выше штормового пояса. ЯМ Современная передача изображений не есть телевидение в пол¬ном смысле этого слова. Когда мы сможем видеть, сидя в театре или У себя дома, движение уличйой толпы или театральное представление, идущее в другом городе, находящемся на несколько сот километров от нас, тогда можно будет сказать, что подлинное телевидение достиг¬нуто. В настоящее время основным вопросом телевидения являются трудности механического порядка, но необходимые .ускоряющие процессы" изучаются и прорабатываются-в научных лабораториях. Телевидение — возможность вйдёть «а расстоянии — вполне осуще¬ствимо, и ближайшие годы сулят в этом отношении поразительные юрспективы. Уже близко то время, когда одной лампы будет достаточно радиолюбителю для усиления й, так сказать, распространения слыши¬мости его уха на все пространств! земного шара. Представьте мыс-ленно возможность слышать охоту на тигров в Индии, шум битв, или слышать и видеть события за десятки тысяч миль. Далее радио суждено сыграть весьма крупную роль в суще¬ствующей системе обучения. Уже сейчас школьные радиоустановки Широко практикуются. В будущем появится совершенно новая система обучения, при которой большая часть преподавания будет происхо¬дить по радио...* (Ро^и1аг КасЦо. МагсйГ 1927 г ). Слова крупного научною работника и изобретателя в области радио, как видим, вполне подкрепляют фантастику автора. В этом научном предвидении КогсзСа самое интересное—уве¬ренность автора в возможности передачи, при'помошн радио, энергии да расстояние. Если такая возможность осуществится, то осуществить все технические сооружения «Радиополиса* вплоть до подземных «танков*, не представит большого труда. Не мешает также сказать несколько слов о поясной системе рас¬пределения радиостанций в .Радиополисе*. Сущность поясного вре¬мени всем более или менее известна. Для городов, расположенных иа разных меридианах, существует не одно и то же время. Чем восточ* нее расположен город, тем раньше там восходит солнце. Поэтому, — если часы поставить везде одинаково,—получится, например, такой курьез: телеграмма, посланная из Томска в 2 часа дня, получится в Ленин¬граде в 11 часов утра, т. е. как-будто раньше на три часа своей от¬правки. П.тссажир аэроплана, летящего из Москвы в Томск, должен через каждые 16 километров переводить свои часы иа 1 минуту вне- ред, чтобы иметь правильный ход своих часов. Это создавало большие неудобства, в особенности для железных дорог. Поэтому начальник железных дорог Канады (Сев. Америка) С. Флеминг еще в 1879 г предложил разделить весь земной шар по числу часов■ в сутках на 24 части или пояса. В Европе это предложение Флеминга было при¬нято в 1888 г., а у нас введено декретом Совнаркома 8 февраля 1919 г. Следует отметить, что и Народный Комиссариат Почт и Телегра¬фов строит план радиофикации СССР, учитывая поясное время, так как СССР, из общего числа поясов, занимает 11,—от второго до 12,— то-есть почти половину охвата земного шара. Не более „фантастичной*, чем перспектива использования радио для добывания энергии, является и солнечная станция. Использование солнечной энергии уже совершившийся факт. Солнечные двигатели существуют в Лос Анжелосе, Миди (на берегу Нила в Африке), и в других местах, где солнечных дней бывает наибольшее количе-ство в году. Таких мест с наименьшей облачностью на земном шаре несколько. Солнечные двигатели можно применять в юго-западной части Северной Америки, по западной береговой полосе Южной Америки, на юге и севере Африки, почти во всей Австралии (кроме восточного берега), в малой Азии и наконец у нас в Туркестане. Вопрос лежит только в плоскости технических усовершенствований. Количество же солнечной энергии безгранично’. Весь земной шар получает от солнца энергию, равную 350 биллионам лошадиных сил, — цифра, которую невозможно себе даже представить. Поэтому проще представить такой расчет. На каждый квадратный метр поверхности мощность солнечного излучения равна почти двум лошадиным силам. Стало быть, с одного кв. километра поверхности, перпендикулярной к солнечным лучам—теоретически при 10О“/о полезного действия — можно получить 2.000.1ХХ) лошадиных сил. При использовании только 10°/0 за год один километр даст 75.0СО лошадиных сил. На 13—15 тысячах километров можно добывать энергию, равную энергии годо¬вого расхода каменного угля во всем мире. Таковы грандиозные пер¬спективы использования энергий солнечных лучей. Одного солнечного Туркестана достаточно, чтобы снабонть энергией весь мир. Прибавьте к этому возможность передавать эту энергию на расстояние при помощи радио -и перед человечеством откроются перспективы техни-ческого прогресса нс менее обширные, чем те, которые изображает автор в романс „Борьба в эфире*, Интересно также, остановить Внимание читателя на картина* ро¬мана, изображающих одичание культурных американцев. Эти картины как — будто противоречат понятию о прогрессе. По общепринятому представлению, человечество идет лишь по пут» прогресса. — восхо¬дящей линией в области культуры и техники. Однако этот закон про-грессивного развития имеет свои исключения в жизни отдельных на¬родов. История знает и Обратные явления — понижения культуры, нравов и ир., словом, явления регресса (как бы обратного движения в историческом развитии). Такой, например, регресс в области и нравов, и культуры, и умственного развития произошел в древнем Риме в эпоху императоров. К тому же, приблизительно, времени относится и регресс в истории Греции. Но особенно резко отмечается регресс в истории древнего Египта. Египет пережил блестящую эпоху в пе¬риод XII династии, затем наступило время упадка. XVI XX династии вновь дают картину пышного расцвета культуры, архитектуры и искусства, а затем начинается упадок. Таким образом более чем за тысячу лет до нашей эры Египет во всех отношениях стоял выше, чем к началу этой эры. Этот регресс долго вводил в заблуждение ученых египтологов нашего времени: более совершенные произведе¬ния искусства и архитектуры они, естественно, относили к поздней¬шему" времени, а более грубые —' к раннему. И только когда удалось лучше овладеть египетской хронологией, пришлось сделать обратную перестановку: от высших форм к низшим. Ацтеки — обитатели Мексики—мало чем в настоящее время отли¬чаются от кочевых и полукочевых индейцев. Между тем, и этот народ переживал цветущий период, имел довольно высокую культуру, строил грандиозные сооружения. Некоторые образцы древнего искусства ацтеков могут соперничать с классической страной искусства—древ¬ней Грешней. Наконец последний пример: Китай. Китайцы небезосновательно называли первых европейцев, с которыми они познакомились, варва¬рами. Порох, бумага, фарфор были известны в Китае задолго до того, как они стали изготовляться в Европе. Китайская литература —одна из богатейших в мире. Китайские историки и астрономы вели свои записи десятки веков... Затем Китай надолго погружается в свое¬образную китайскую косность, застой. Не даром Китай считался до недавнего времени синонимом косности, консервативности, неподвиж¬ности. И только на наших глазах Китай пробуждается от этой вековой спячки, стараясь в героическом порыве как бы не только нагнать потерянное, но н стать в первых рядах Строителей новых форм жизни человечества. Из технических деталей интересно здесь отметить упоминающийся в романе «Борьба в эфире* аппарат для определения передающей радиостанции по направлению радио-волн. Идея такого аппарата была осуществлена еще до войны. Во время империалистической войны применяли в Англии так называемые пеленгаторные аппараты для того, чтобы определить местонахождение цеппелинов по тем радиосигналам, которые они дают. Для этого устраивались две пеленгаторных станции на некотором расстоянии друг от друга. Каждая определяла угол и место пересечения линий, идущих от этих-углов. Этим-определялось местонахождение излучавшей станции (помещенной на цеппелине). Чтобы объяснить принцип — этого определения, дадим небольшой чертеж. При помощи пелеигаторного аппарата определяется первый угол с места А (делается .засечка*). Затем, направление излучающей станции определяется с другого места—Б (на расстоянии нескольких километров от А). На новом месте — Б —делается вторая .засечка" (определяется угол). Место пересечений двух линий, идущих от угла А и Б, — точка В и будет искомая. Если же .засечки делаются из трех точек, как это показано на чертеже 2-м, то линии не сойдутся в одной точке; пересекаясь, они составят треугольник. Это и называется треугольником ошибок. От середины каждой стороны этого треугольника необходимо провести Я1Я к противоположному углу, и тогда уже в середийе «того Дикого треугольника определится искомая точка (местонахождение Сдающей станции). I Рассказ .Вечный хлеб* содержит в себе ту .условность", о кото- 8 мы говорили. ’• Проблема искусственного, лабораторного, химического создания <иш давно занимает ученых. 'Этой проблемой химического питания ^ресовялся еще знаменитый французский химик Вертело, поверх ^Ший химические исследования от анализа к синтезу. Создание ^Умственного белка (путем химического синтеза) и в настоящее ^Мя занимает ученых. Поскольку же белок является одним из основ- ^ элементов питания, разрешение этой задачи на много подвинуло II вопрос об изготовлении питательных веществ химическим путем. Поэтому проблему, положенную в основание научно-фантастиче- >о рассказа, следует признать вполне научной. .Условность* за¬дается лишь в том, что герой рассказа — профессор Бройер—изо- ^тает биологический .хлеб*, который может безгранично увеличи¬ться, получая все необходимое для питания (роста) из воздуха. Еретически рассуждая, и это положение нельзя назвать ненаучным. Честно, что простейшие организмы распространяются с необычайной ‘^ротой. И если бы. какая-нибудь бактерия получила возможность раз¬даться безостановочно, если бы ни одна из этих бактерий не ёла от неблагоприятных условий, то бактерии действительно могли ' заполнить весь земной шар, как .тесто* профессора' Бройера. °вкгически же, разумеется, происходит иначе. Борьба за существо• «ие является регулятором, который препятствует безграничному Умножению одного какого-либо вида. Проблематичным является "Же и то, что один воздух мржет дать все необходимое для питания ловека хотя бы и через простейшие организмы, .питающиеся* воз- : *0м. Автору понадобилось допущение такого положения лишь для о, чтобы на основе этой .условности* наиболее ярко выявить за- шость между экономическими факторами и правосознанием ‘оралью людей. Автор показывает, какие Изменения в .правосознании* и нравах ^исходят в зависимости от изменений ценности .вечного хлеба*. — останавливаясь на этом, автор дает парадоксальную картину того обычайного положения, когда „хлеб* из полезного продукта пита- переходят в свою противоположность: кража уже не становится В! ступлением. Наоборот, уничтожение хлеба делается благодеяи' Подбрасывание же хлеба карается как страшное преступление. Бр*!1 мзобргвший хлеб, из благодетеля, человечества превращается а1 стушшка и нрага... От этой „условности* мм вновь переходим иа более твер! почву в рассказе „Ни жизнь, ни смерть*. « А н а б и о з—одно из интереснейших явлений, связанных с вопрЯ тих организмов Опыты в этом направлении производились ! в конце прошлого столетия физиком Раулем Пиктэ. Он, например, о* делил, что собак* погибает при понижении температуры тел* -- 22" по ЦеЛьсию, мышь—при температуре тела — 18° Ц. Полягу* гибли только при температуре — 28° Ц., улитки—110—120ч; Спорй бактерий выдерживали холод до 2(Х> градусов ниже нуля (точка смсР При исследовании температуры насекомых русскому ученому ! метьеву удалось заметить интересное явление: что если температуру кусственно медленно понижать, не доводя ее до точки смерти, то К комос впадает в особое состояние спячки; из которого его м<я вывести постепенным же поднятием температуры Это состояние и О названо анабиозом („между жизнью и смертью'). ) Анабиоз напоминает собою состояние зимней спички, кото подвержены некоторые животные (еж, сурок, ящерица, череШ летучая мышь). Эти животные поддаются и анабиозу. БахмрР с успехом применял анабиоз к летучей мыши. Что же касается те( кровных животных, то осторожная научная мысль считает примени к ним анабиоза менее вероятным, чем, например, применение к рыбам. Однако возможность эта не исключена. Проф. Г1. Ю. 1НМ говорит: „Менее вероятно, что удастся на практике применить аиай к теплокровным животным, но если бы это удллось, то! произвело бы, конечно, колоссальный переворот во всем селье| хозяйстве*. ! Следует указать, что применение анабиоза к человеку, во вся1 случае, интересовало ученых, которыми, в частности, высказыв* взгляд, что при удаче этого опыта он мог бы оказаться могучим днем борьбы с туберкулезом, так как туберкулезные нал(п довольно чувствительны к температуре. (В рассказе—астроном Лесли, исцеленный от туберкулеза). Наконец, что касается последнего рассказа — „Над бездной", то в нем условно принята возможность усиления вращения земли. Современная наука, разумеется, даже нс может ставить такие проблемы. Но пользуясь этой условностью, автор вполне показал обоснованные физические последствия такого усиленного круговращения земли. Фан¬тастика таким образом помогает усвоить законы тяготения ч центро¬бежной силы, которых в обычных условиях мы даже нс замечаем. Читателям, которые заинтересовались бы затрону¬тыми в романе и рассказах А. Беляева вопросами, можно рекомендовать следующие книги: Никольский А. К. — „Техника войны. Войны прошлого, настоя¬щего и будущего". ГИЗ, 1926 г. Стр. 130, с 55 рис. ц. 60 к. Книга знакомит как с историей войны ,и военной техники, так и с орудиями убийства и разрушения, применяемыми в со¬временной войне. Кроме того, в чей намечаются и вероятные перспективы развития военной техники будущего. На писан*» живым, образным языком. Доступна для читателя, обладающего некоторой притачкой к чтению. Ауэрбах. — „Физика на войне*. ГИЗ, 1928 г. Стр. 218 ц. 1 р. 50 к. Описываются разнообразные физические приборы, приме¬няемые в современной войне, а также применение физики и артиллерии, флоте, инженерных войсках и т. д. Доступна для подготовленного читателя. Гюнтер Г.— „Книга о радио..Элементарное введение в радиотеле¬графий и' радиотелефонию*. ГИЗ, 1927 г. Стр. 250, ц. 1 р, 85 к. Рекомендуется как одна из лучших книг для первоначаль¬ного ознакомления с радиотехникой всем начинающим любителям, .знакомым с началами физики и электротехники. Для понимания ч требует небольшую подготовку. Брестский П. (Лопатин). — „Техника завтрашнего дня". „Молодая Гвардия", 1926 г. Стр. 64, с 19 рис., ц. 45 к. Содержание: Завоевание солнца. — Пойманное тепло вулка¬нов. — Покоренный океан.— Пойманный ветер, — Электричество из воздуха и солнечного света. — Богатырь-радий. Доступна для малоподготовленного читателя. Го л л С — „Завоевания техники. Великие- сооружения нашего вре¬мени*. ГИЗ, 1926 г., Стр. 224, с 75 рис.-, ц. 1 р. 40 к. -. В книге рассказывается об изумительных достижениях совре¬менной строительной техники:- мостах, подземных и подводных туннелях, небоскребах. Доступна для средне подготовленного читателя. Лобач -Жученко Б., проф. .Побежденное пространство", .Моло¬дая Гвардия", 1926 г., стр. 120, с 37 ряс. и. 1 р. Книжка знакомит с успехами современного транспорта. Доступна для средне подготовленного читателя: Лопатин П. — .Солнце и машина", .Молодая Гвардия", 1925 г. с чертежами и рисунками, стр. 120, ц. 25 к. Популяр» о''написанная книжка об использовании солнечной энергии для технических и промышленных целей. Доступна малоподготовленному читателю. Завадовский Б. — ,0 брожении", .Молодая Гвардия", 1925 г. стр. 52, ц. 20 к. Книжка знакомит с различными видами брожения, в частно¬сти хлебного, и ролью бактерий в процессе брожения. Доступна средне подготовленному читателю. Леб, Вальтер,- .Химия биологических процессов", ГИЗ, 1925 г. стр. 75, ц. 60 к. Дает сжатое изложение химических процессов, происходящих в организмах животных и растений. Пригодна для подготовлен¬ного читателя. Шимкевич В. М. — .Будущее человечества сеточки зрения нату¬ралиста", ГИЗ, Берлин, 1923 г. стр. 39, с 11 рис., ц. 40 к. Попытка дать образ будущего человека в его анатомических особенное!ях, на основании анализа происхождении и развития человека в процессе эволюции. Пригодна для подготовленного читателя. Г ремяцкий М. — .Смерть и'оживлеиие", ГИЗ. Стр. 47 ц. 10 к. Содержание: Отчего Иногда шевелятся покойники, отрезанных пальцев и кусочков тела. Оживление человеч!/ сердца, и т. д. Для малоподготовленного читателя. Шмидт П. Ю,—.Загадки жизни", ГИЗ, стр. 188, с 33 рис., и. Д,;Д. Содержание: Загадка жизни. Химия жизни. — АнабГ ! ;:.-Д : Старость, смерть и бессмертие по учению И. И. Мечнике-.• Гипноз животных. Для читатели со средней подготовкой. /д’ Пиотровски й.—.Что происходит вокруг нас. Физика обых жизни для начинающих". ГИЗ, стр. 204, ц. 1 р. " ; . ' Книжка на примерах из повседневной жизни зш|,тД — с основами физики и ярко показывает тесную связь между наукой и жизнью. Доступна малоподготовленному читателю. Андреев 1>. •— «Завоевание природы. Физика на службе ^еловече- * ства*. ГИЗ, 1927 г. стр: 135, с 48 рис., «ц. 75 к. Содержание: Что такое физика. — Физика и сйвершенство- — .вание жизни. — Человек и силы природы. Физика н познание мира. Книжка предназначается для привыкшего к чтению рабочего серединка, не получившего подготовки в области наук о природе. Лебедев Н. К.— .Поясное время", ГИЗ, Стр.,55 ц. 30 к. Книга знакомит читателя с -.приминном поясного времени. Доступна малоподготовленному читателю. 4 ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК ВЛКСМ „МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ" Москва, Центр, Новая площадь, 6/8 СОВРЕМЕННАЯ БИБЛИОТЕКА ПУТЕШЕСТВИЙ, КРАЕВЕДЕНИЯ, ПРИКЛЮЧЕНИЙ И НАУЧНОЙ □ □ □ □ □ ФАНТАСТИКИ а о о □ о под редакцией С. П. Полтавского Современность гораздо больше, чем прошлые эпохи, богата фактами, способными поразить воображение. Сказки былого становятся действительностью наших дней. Границы познания непрерывно расширяются. Происходящее на наших глазах изменение социальных условий'и те задачи, кото* рме оно себе ставит, создают новые предпосылки для раэвер* тывания человеческой изобретательности, героики, способности овладеть непокоренными еще стихиями и силами природы. После Октябрьского сдвига в нашей стране растут и углубля¬ются революционные сдвиги народов Востока, колонйий, полу¬колоний. Внутри страны у нас, на ряду с подготовкой к реши¬тельным боям с капитализмом, идет усиленная стройка, в кото¬рую все больше и больше, вовлекаются входящие в состав СССР .малые* народности окраин. В таких условиях становится вполне очевидной необходи¬мость создания современной .Библиотеки путешествий, краеведения, приключений и научной фантастики*, которая, продолжая в более широких рамках и с более современным материалом работу крупнейших мастеров образовательной лите¬ратуры, поставила бы себе целью планомерный, насколько воз-, можно в стадии первоначального развертывания работы, подход к разрешению этой задачи. Предлагаемая вниманию читателя .Современная библиотека путешествий, краеведения, приключений и научной фантастики* будет заключать в себе ряд произведений современных совет¬ских авторов, объемом от 8 до 12 печатных листов каждое. ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК ВЛКСМ § „МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ" | Москва, Центр, Новая площадь, 6/8 : ; | В состав библиотеки войдет краеведческая беллетристика, „коло- | ниальные* романы, романы и повести, посвященные жизни и 1 быту Красной армии, физкультуре, туризму и различным, вилам I* спорта, достижениям науки и техники, путешествиям, приклю- ! чениям и научной фантастике. I Ближайшие книги серии ! Н- Могучий.— Гнев Мое-то-они. Роман из { австралийской жизни, с иллюстрациями. | Канвой романа является исторический факт стихийного | восстания австралийских туземцев против белых колонистов, ! разыгравшегося в половине прошлого столетия. На фоне | этого исторического события роман дает увлекательно 5 очерченные и в то же время серьезно проработанные и | научно достоверные картины быта, нравов и обычаев оссд- | лых австралийских туземцев, флоры и фауны Австралии : в их наиболее интересных образцах, сцены из быта а ветра- ; лийских фермеров и золотоискателей. Чжимбэ.—Люди ущелий. Современный роман из жизни хевсуров (Кавказ), с иллюстрациями. ромаи переносит героев—участников неудачного мснь- • ’»вистского- восстания в Грузии —в недоступные горные делья Хевсуретии. Здесь развертывается ряд неожидан- . „/х событий, знакомящих читателя с бытом и нравами ' '^суров, суровых воинов, сохранивших до наших дней 'оружение средневековых крестоносцев и предания о них, , к о своих предках. . 1 *. И. Мюр.—Машина Уитнея. Роман из исто- •• техники, с иллюстрациями. у$Г' промышленности и текстильной индустрии. Его полная дра¬матических моментов деятельность описана в живой белле-тристической форме в романе Н. И. Мюра, одного из круп¬нейших инженсров-популяризаторов. Попутно дан ряд инте-ресных для массового читателя сведений о рабовладельце- стве, об экономике, природе н населении Соединенных Штатов описываемой эпохи. П. Скосырев. — Прошу сохранить мне жизнь. Роман, с иллюстрациями. Касаясь широко известных фактов недавнего про¬шлого — иностранного шпионажа в СССР, взрыва бомбы в Ленинграде и пр., роман уделяет значительное место изображению жизни и быта защитницы СССР от покушений извне — Красной армии. В.живо и художественноямзоер- иутом действии показано формирование в новых условиях новых кадров красных бойцов. Выведенные автором типы жизненны. Сюжет увлекателен и полон драматизма. Ф. Воскресенский.—„Степь". Краеведческий роман из жизни степных киргизов Казакстана, с иллюстрациями. Роман захватывает события с 1922 по 1927 гг. Жизнь героя, молодого киргиза, дает автору возможность, па ряду с интересной, богатой драматическими эпизодами фабу¬лой, построенной на борьбе двух культур, кочевнической , и городской, оседлой, показать кочевой быт киргиз с его колоритными особенностями, кризис этого быта и переход кЬчсвников к оседлой жизни в современных совет¬ских условиях. Готовится к печати ряд других книг на темы путешествий, краеведения, приключений и научной фантастики, принадле- жащих перу лучших совре- менных советских писателей. https://fantlab.ru/edition137289
|
| | |
| Статья написана 21 марта 2021 г. 22:09 |
Посвящаю жене моей Маргарите Константиновне Беляевой.
ОГЛАВЛЕНИЕ Первая встреча 3 Тайиа запретного крана Й Голова заговорила 10 Смерть или убийство? 15 Жертвы большого города 21 Новые обитатели лаборатории 23 Головы развлекаются 28 Небо и земля 30 Порок и добродетель 38 Мертвая Диана 47 Сбежавший экспонат 59 Допетая песня • 04 Женщииа-загадка 38 Веселая прогулка 75 В Париж! • ■ • • 80 Жертва Керна 84 Лечебница Равино «Сумасшедшие» • • 35 «Трудный случай в практике» 39 Новенький . . 105 Побег 109 Между жизнью и смертью 112 Опять без тела 118 Тома умирает во второй раз 123 Заговорщики 127 Испорченный триумф 132 Последнее свидание 137 ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА — Прошу садиться. Мари Лоран опустилась в глубокое кожаное кресло. Пока профессор Керн вскрывал конверт и читал пись¬мо, она бегло осмотрела кабинет. Какая мрачная комната! Но заниматься здесь хорошо: ничто не отвлекает внимания. Лампа с глухим абажуром освещает только письменный стол, заваленный книгами, рукописями, корректурными оттисками. Глаз едва разли¬чает солидную мебель черного дуба. Темные обои, тем¬ные драпри. В полумраке поблескивает только золото тисненых переплетов в тяжелых шкапах. Длинный маят¬ник старинных стенных часов -движется размеренно и плавно. Переводя взгляд на Керна, Лоран невольно улыбнулась: сам профессор целиком соответствовал стилю кабинета. Будто вырубленная из дуба, тяжеловесная, суровая фи¬гура Керна казалась частью меблировки. Большие очки в черепаховой оправе напоминали два циферблата часов. Как маятники двигались его глаза серо-пепельного цвета, переходя со строки на строку письма. Прямоугольный нос, прямой разрез глаз, рта и квадратный, выдающийся вперед подбородок придавали лицу вид стнлизовапной декоративной маски, вылепленной скульптором-кубистсм. «Камин украшать такой маской»—г подумала Лоран. — Коллега Сабатье говорил уже о вас. Да, мне нужна помощница. Вы медичка? Отлично. Сорок франков в день. Расчет еженедельный. Завтрак, обед. Но я ставлю одно условие». . Побарабанив сухим пальцем по столу, профессор Керн задал неожиданный — Вы умеете молчать? Все женщины болтливы. Вы — женщина, — это плохо. Вы красивы, — это еще хуже. — Но какое отношение... — Самое близкое. Красивая женщина — женщина вдвой¬не. Значит, вдвойне обладает п женскпми недостатками. У вас может быть муж, друг, жених. И тогда все тайны кчорту. !— Но... — Никаких «но»! Вы должны быть немы, как рыба. Вы должны молчать обо всем, что увидите и услышите здесь. Принимаете это условие? Должен предупредить: неисполнение повлечет за собой крайне неприятные для вас последствия. Крайне неприятные. Лоран была смущена и заинтересована. — Я согласна, если во всем этом нет. . . — Преступления, хотите вы сказать? Можете быть со¬вершенно спокойны. И вам нс грозит никакая ответствен¬ность. .. Ваши нервы в порядке? — Я здорова. .. • • Профессор Керн кивнул головой. — Алкоголиков, неврастеников, эпилептиков, сума¬сшедших не было в роду? — Нет. Керн еще раз кивнул головой. Его сухой, острый палец впился в кнопку электриче¬ского звонка. Дверь бесшулшо открылась. В полумраке комнаты, как на проявляемой фотографи¬ческой пластинке, Лоран увидала только белки глаз, за¬тем постепенно проявились блики лоснящегося лица негра. Черные волосы и костюм сливались с темными драпрп двери. — Джои! Покажите мадемуазель Лоран лабораторию. Негр кивнул головой, предлагая следовать за собой, и открыл вторую дверь. Лоран вошла в совершенно темную комнату. Щелкнул выключатель, и яркий свет четырех матовых полушарий залил комнату. Лоран невольно прикрыла гла¬за. После полумрака мрачного кабинета белизна стен ослепляла.. . Сверкали стекла шкапов с блестящими хирур-гическими инструментами. Холодным светом горели сталь и алюминий незнакомых Лоран аппаратов. Теплыми жел¬тыми бликами ложился свет на медные полированные ча- стп. Трубы, змеевики, колбы, стеклянные цилиндры... Стекло, каучук, металл. Посреди комнаты большой прозекторский стол. Рядом со столом — стеклянный ящик; в нем пульсировало чело¬веческое сердце. От сердца шли трубки к баллонам. Лоран повернула голову в сторону и вдруг увидала не¬что, заставившее ее вздрогнуть, как от электрического удара. На нее смотрела человеческая голова, — одна голова без туловища. Она была прикреплена к квадратной стеклянной доске. Доску поддерживали четыре высокие блестящие металли¬ческие ножки. Ог перерезанных артерий и вен, через от¬верстия в стекле, шли, соединившись уже попарно, труб¬ки к баллонам. Более толстая трубка выходила из горла и сообщалась с большим цилиндром. Цилиндр и баллоны были снабжены крапами, манометрами, термометрами и неизвестными Лоран приборами. Голова внимательно и скорбно смотрела на Лоран, ми¬гая веками. Не могло быть сомнения: голова жила, отде¬ленная от тела, самостоятельной и сознательной жизнью. Несмотря на потрясающее впечатление, Лоран не могла не заметить, что эта голова удивительно похожа на го¬лову недавно умершего известного учепого, хирурга, про¬фессора Доуэля, прославившегося своими опытами ожи¬вления органов, вырезанных из свежего трупа. Лоран не раз была на его блестящих публичных лекциях, и ей хо¬рошо запомнился этот высокий лоб, характерный про¬филь, волнистые, посеребренные сединой, густые русые волосы, голубые глаза. .. Да, это была голова профес¬сора Доуэля. Только губы и нос его стали тоньше, виски и щеки втянулись, глаза глубже запалы в орбиты и белая кожа приобрела желтотемнын оттенок мумии. Но в гла¬зах была жизнь, была мысль. Лоран, как зачарованная, нс могла оторвать взгляд от этих голубых глаз. Голова беззвучно шевельнула губами. Это было слишком для нервов Лоран. Опа была близка к обмороку. Негр поддержал ее и вывел из лаборатории. — Это ужасно, это ужасно. . . — повторяла Лоран, опу¬стившись в кресло. Профессор Керн молча барабанил пальцами по столу. — Скажите, неужели это голова.. . — Профессора Доуэля? Да, это его голова. Голова Доуэля, моего умершего уважаемого коллеги, возвращен¬ная мною к жизни. К сожалению, я мог воскресить одну голову. Не все дастся сразу. Бедный Доуэль страдал не-излечимым, пока, недугом. Умирая, он завещал свое тело для научных опытов, которые мы вели с ним вместе. «Вся моя жизнь была посвящена науке. Пусть же науке послу¬жит и моя смерть. Я предпочитаю, чтобы в моем трупе копался друг-ученый, а не могильный червь» — вот какое завещание оставил профессор Доуэль. И я получил его тело. Мне удалось не только оживить его сердце, но и воскресить сознание, воскресить «душу», говоря языком толпы. Что же тут ужасного? Люди считали до сих пор ужасной смерть. Разве воскресение из мертвых нс было тысячелетней мечтой человечества? — Я бы предпочла смерть такому воскресению. Профессор Керн сделал неопределенный жест рукой. — Да, оно имеет свои неудобства для воскресшего. Бедному Доуэлю было бы неудобно показаться публике в таком. . . неполном виде. Вот почему мы обставляем тайной этот опыт. Я говорю мы, потому что таково же¬лание самого Доуэля. Притом опыт еще нс доведен до конца. — А как профессор Доуэль, то есть его голова, выра¬зил это желание? Голова может говорить? Профессор Керн на мгновение смутился. — Нет. .. голова профессора Доуэля не говорит. Но она слышит, понимает и может отвечать мимикой лица.. . И чтобы перевести разговор на другую тему, профес¬сор Керн спросил: — Итак, вы принимаете мое предложение? Отлично. Я жду вас завтра к девяти утра. Но помните: молчание, молчание и молчание. ТАЙНА ЗАПРЕТНОГО КРАНА Мари Лоран нелегко давалась жизнь. Ей было семна¬дцать лет, когда умер ее отец. На плечи Мари легла за¬бота о больной матери. Небольших средств, оставшихся после отца, хватило не надолго, приходилось учиться и (> поддерживать семью. Несколько лет она работала ноч¬ным корректором в газете- Получив звание врача, тщет¬но пыталась найти место. Было предложение ехать в гиб¬лые места Новой Гвинеи, где свирепствовала желтая ли¬хорадка. Ни ехать туда с больной матерью, ни разлу-чаться с нею Мари не хотела. Предложение профессора Керна явилось для нее выходом из положения. Несмотря на всю странность работы, она согласилась почти без колебания. Лоран не знала, что профессор Керн, прежде чем при¬мять ее, наводил о ней тщательные справки. Уже две недели она работала у Керна. Обязанности ее были несложны. Она должна была в продолжение дня следить за аппаратами, поддерживавшими жизнь головы. Ночыо се сменял Джон. Профессор Керн объяснил ей, как нужно обращаться с кранами у баллонов. Указав на большой цилиндр, от которого шла толстая трубка к горлу головы, Керн стро¬жайше запретил ей открывать кран цилиндра. — Если повернуть кран, голова будет немедленно убита. Как-нибудь я объясню вам всю систему питания головы и назначение этого цилиндра. Пока вам довольно знать, как обращаться с аппаратами. С обещанными объяснениями Керн, однако, не спешил. В одну из поэдрей головы был глубоко вставлен ма¬ленький термометр. В определенные часы нужно было вынимать его и записывать температуру. Термометрами же и манометрами были снабжены и баллоны. Лоран сле¬дила за температурой жидкостей и давлением в баллонах. Хорошо отрегулированные аппараты не доставляли хло¬пот, действуя с точностью часового механизма. Осо¬бой чувствительности прибор, приставленный к диску головы, отмечал пульсацию, механически вычерчивая кри¬вую. Через сутки лента сменялась. Содержимое баллонов пополнялось в отсутствие Лоран, до ее прихода. Мари постепенно привыкла к голове и даже сдружи¬лась с нею. Когда Лоран утром входила в лабораторию с порозовев¬шими от' ходьбы и свежего воздуха щеками, голова слабо улыбалась ей, и веки ее дрожали в знак приветствия. Голова не могла говорить. Но между пей и Лоран скоро установился условный язык, хотя и очень ограниченный. Опускание головою век означало «да». Поднятие наверх — ' «нет». Несколько помогали и беззвучно шевелящиеся губы. — Как вы сегодня чувствуете себя? — спрашивала Ло¬ран. Голова улыбалась «тенью улыбки» и опускала веки: — «хорошо, благодарю». — Как провели ночь? Та же мимика. Задавая вопросы, Лоран проворно исполняла утренние обязанности. Проверила аппараты, температуру, пульс. Сделала записи в журнале. Затем с величайшей осторож¬ностью обмыла водой со спиртом лицо головы при по¬мощи мягкой губки, вытерла гигроскопической ватой уш¬ные раковины. Сняла * клочок ваты, повисший на ресни¬цах. Промыла глаза, уши, нос, рот, — в рот и нос для этого вводились особые трубки. Привела в порядок волосы. Руки ее проворно и ловко касались головы. На лице головы было выражение довольства. — Сегодня чудесный день, — говорила Лоран. — Си- нее-синее небо. Чистый морозный воздух. Так и хочется дышать всей грудью. Смотрите, как ярко светит солнце, совсем по-весеннему. Углы губ профессора Доуэля печально опустились. Глаза с тоской глянули в окно и остановились на Лорап. Она покраснела от легкой досады на себя. С инстинк¬том чуткой женщины Лорап избегала говорить обо всем, что было недостижимо для головы и могло лишний раз напомнить об убожестве ее физического существования. Мари испытывала кайую-то материнскую жалость к голове, как к беспомощному, обиженному природой ре¬бенку. — Ну-с, давайте заниматься! — поспешно сказала Ло¬ран, чтобы поправить ошибку. По утрам, до прихода профессора Керна, голова зани¬малась чтением. Лоран приносила ворох последних меди¬цинских журналов и книг и показывала их голове. Голова просматривала. На нужной статье шевелила бровями. Лоран клала журнал на пюпитр, и голова погружалась в чтепие. Лоран привыкла, следя за глазами головы, угады¬вать, какую строчку голова читает, и во-время перевора¬чивать страницы. Когда нужно было на полях сделать отметку, голова делала знак, и Лоран проводила пальцем по строчкам, следя да гладами головы и отмечая карандашом черту иа полях. Для чего голова заставляла делать отметки иа полях, Лоран не понимала, при помощи же их бедного мимиче¬ского ядыка не надеялась получпть разъяснение и потому не спрашивала. Но однажды, проходя через кабинет профессора Кер¬на в его отсутствие, она увидала иа письменном столе журналы со сделанными ею, по указанию головы, отмет¬ками. А иа листе бумаги рукой профессора Керна были переписаны отмеченные места. Это заставило Лорап за¬думаться. Вспомнив сейчас об этом, Мари не удержалась от во¬проса. Может быть, голове удастся как-нибудь ответить. — Скажите, зачем мы отмечаем некоторые места в на¬учных статьях? На лице профессора Доуэля появилось выражение не¬удовольствия и нетерпения. Голова выразительно посмо¬трела на Лоран, потом на край, от которого шла трубка к горлу головы, и два рада подняла брови. Это означало просьбу. Лоран помяла, что голова хочет, чтобы откры¬ли этот запретный кран. Уже не в первый раз голова обращалась к ней с такой просьбой. Но Лоран объясняла желание головы по-своему: голова, очевидно, хочет по¬кончить со своим безотрадным существованием. И Лоран не решалась открыть запретный кран. Ома не хотела быть повинной в смерти головы, боялась и ответствен¬ности, боялась потерять место. — Нет, нет, — со страхом ответила Лоран иа просьбу головы. — Если я открою этот кран, вы умрете. Я не хочу, не могу', не смею убивать вас. От нетерпения и сознания бессилия по лицу головы прошла судорога. Три раза она энергично поднимала вверх веки и глада... «Нет, нет, нет. Я не умру!» — так поняла Лоран. Она колебалась. Голова стала беззвучно шевелить губами, и Лоран по- кадалос*., что губы пытаются сказать: ' «Откройте. Откройте. Умоляю!..» . , Любопытство Лоран было возбуждено до крайней сте¬пени. Она чувствовала, что здесь скрывается какая-то тайна. В глазах головы светилась безграничная тоска. Глаза просили, умоляли, требовали. Казалось, вся сила челове¬ческой мысли, все напряжение воли сосредоточились в этом взгляде. Лоран решилась. Ее сердце сильно билось, рука дрожала, когда она осторожно приоткрывала кран. Тотчас из горла головы послышалось шипенье. Лоран услышала слабый, глухой, надтреснутый голос, дребезжа¬щий и шипящий, как испорченный граммофон. — Бла-го-да-рю. . . вас. . . Запретный кран пропускал сжатый в цилиндре воздух- Проходя через горло головы, воздух приводил в движе¬ние горловые связки, и голова получала возможность го¬ворить. Мышцы горла и связки не могли уже работать нормально: воздух с шипеньем проходил через горло н тогда, когда голова не говорила. А рассечение нервных стволов в области шеи нарушало нормальную работу мышц голосовых связок и придавало голосу глухой, дре¬безжащий тембр. Лицо головы выражало удовлетворение. • Но в этот момент послышались шаги из кабинета и звук открываемого замка (дверь лаборатории всегда за¬крывалась ключом со стороны кабинета). Лоран едва успела закрыть кран. Шипение в горле головы прекра¬тилось. Вошел профессор Керн. ГОЛОВА ЗАГОВОРИЛА С тех пор как Лоран открыла тайну запретного крана, прошло около недели. За это время между Лоран и головой установились еще более дружеские отношения. В те часы, когда профессор Керн уходил в университет или в клинику, Лоран откры¬вала кран, направляя в горло головы небольшую струю воздуха, чтобы голова могла говорить внятным шопотом. Тихо говорила и Лоран. Они опасали<у/у~ч2обы -негр не услыхал их разговора. * На голову профессора Доуэля их разговоры, видимо, хорошо действовали. Глаза стали живее, и даже скорб¬ные морщины меж бровей разгладились. Голова говорила много и охотно, как бы вознаграждая себя за время вынужденного молчания. Прошлую ночь Лоран видела во сне голову профессора Доуэля и, проснувшись, подумала: «видит ли сны голова Доуэля?» — Сны. . . — тихо прошептала голова. — Да, я вижу сны. И я не знаю, чего больше они доставляют мне: горя или радости. Я вижу себя во сне здоровым, полным сил, п просыпаюсь вдвойне обездоленным. Обездоленным н физически и морально. Ведь я лишен всего, что доступ¬но живым людям. И только способность мыслить оста¬влена мне. «Я мыслю. Следовательно, я существую»,— с горькой улыбкой процитировала голова слова философа Декарта. — Существую. . . — Что же вьг видите во сне? — Я никогда еще нс видал себя в моем теперешнем виде. Я вижу себя таким, каким был когда-то. . . вижу родных, друзей. .. Недавно видал покойную жену и пе¬реживал с нею весну нашей любви. Бетти когда-то обра¬тилась ко мне как пациентка, повредив ногу при-выходе 113 автомобиля. Первое паше знакомство было в моем приемном кабинете. Мы как-то сразу сблизились с нею. После четвертого визита я предложил ей посмотреть лежащий па письменном столе портрет моей невесты. «Я женюсь на ней, если получу ее согласие» — сказал я. Опа подошла к столу и увидала лежащее на нем небольшое зеркало; взглянув на него, она рассмеялась и сказала: «Я думаю. .. она не откажется». Через неделю она была моей женой. Эта сцена недавно пронеслась передо мной во сне. . . Бетти умерла здесь, в Париже. Вы знаете, я приехал сюда из Америки как хирург во время европей¬ской войны. Мне предложили здесь кафедру, и я остался, чтобы жить возле дорогой могилы. Моя жена была уди¬вительная женщина.. . Лицо головы просветлело от воспоминаний, но тотчас омрачилось. — Как бесконечно далеко это время! Голова задумалась. Воздух тихо шипел в горле. — Прошлой почыо я видел во сне моего сына. Я очень хотел бы посмотреть на него еще раз. Но не смею под¬вергнуть его этому испытанию... Для него я умер... — Он взрослый? Где он находится сейчас? — Да, взрослый. Он почти одних лет с вами или не¬много старше. Кончил университет. В настоящее время должен находиться в Англин, у своей тетки по матери. Нет, лучше бы не видеть снов. Но меня, — продолжала голова помолчав, — мучают нс только сны. Наяву меня мучают ложные чувства. Как это ни странно, иногда мне кажется, что я чувствую свое тело. Мне вдруг захочется вздохнуть полной грудью, потянуться, расправить широ¬ко руки, как это делает засидевшийся человек. А иногда я ощущаю подагрическую боль з левой ноге. Не правда ли, смешно? Хотя, как врачу, это должно быть вам понят¬но. Боль так реальна, что я невольно опускаю глаза вниз и, конечно, сквозь стекло вижу под собой пустое пространство, каменные плиты пола.. . По временам мне кажется, что сейчас начнется припадок удушья, и тогда я почти доволен своим «посмертным существованием», избавляющим меня по крайней мере от астмы... Все это — чисто рефлекторная деятельность мозговых клеток, связанных когда-то с жизнью тела. .. — Ужасно!.. — пе удержалась Лоран. — Да, ужасно. .. Странно, при жизни мне казалось, что я жил одной работой мысли. Я, право, как-то не за¬мечал своего тела, весь погруженный в научные занятия. И только потеряв тело, я почувствовал, чего я лишил¬ся. .. Теперь, как никогда за всю мою жизнь, я думаю о запахах цветов, душистого сена где-нибудь на опушке леса, о дальних прогулках пешком, шуме морского при-боя. : . Мною не утеряны обоняние, осязание и прочие чувства, но я отрезан от всего многообразия мира ощу¬щений. Запах сена хорош на поле, когда он связан с тысячей других ощущений — и с запахом леса, п с кра¬сотой догорающей зари, и с песнями лесных птиц. Искус-ственные запахи не могли бы мне заменить натуральных. Запах духов «Роза» вместо цветка? Зто так же мало удо¬влетворило бы меня, как голодного запах паштета без паштета. Утратив тело, я утратил мир, — весь необъ¬ятный, прекрасный мир вещей, которых я не замечал, ве-щей, которые можно взять, потрогать, и в то же время почувствовать свое тело, себя. О, я бы охотпо отдал мое химерическое существование зй одну радость иочувстьо- вать в своей руке тяжесть простого булыжника. Если бы вы знали, какое удовольствие доставляет мне прикоснове¬ние губки, когда вы по утрам умываете мне лицо. Ведь осязание — это единственная для меня возможность по¬чувствовать себя в мире реальных вещей. .. Все, что я могу сделать сам, это прикоснуться кончиком моего языка к краю моих пересохших губ. В тот вечер Лоран явилась домой рассеянной и взвол¬нованной. Старушка-мать по обыкновению приготовила ей чай с холодной закуской, но Мари не притронулась к бутербродам, наскоро выпила стакан чаю с лимоном и поднялась, чтобы нтти в свою комнату. Внимательные глаза матери остановились на ней. — Ты чем-то расстроена, Мари? — спросила старуш¬ка. — Быть может, неприятности на службе? — Нет, ничего, мама, просто устала и голова болит. . . Я лягу пораньше, и все пройдет. Мать не задержала се, вздохнула и, оставшись одна, задумалась. С тех пор как Мари поступила на службу, она очень изменилась. Стала нервная, замкнутая. Мать и дочь все¬гда были большими друзьями. Между ними не было тайн. И вот теперь появилась тайна. Старушка Лоран чувство¬вала, что ее дочь что-то скрывает. На вопросы мате¬ри о службе Мари отвечала очень кратко и неопреде¬ленно. — У профессора Керна имеется лечебница на дому для особенно интересных в медицинском отношении больных. И я ухаживаю за ними. — Какие же это больные? — Разные. Есть очень тяжелые случаи... — Мари хму¬рилась и переводила разговор па другие темы. Старушку не удовлетворяли эти ответы. И она начала даже наводить справки стороной, но ей ничего не уда¬лось узнать, кроме того, что уже было известно от дочерп. «Уж нс влюблепа ли она в Керна и, быть может, без¬надежно, — бед ответа с его стороны? ..» — думала ста¬рушка. Но тут же опровергала себя: се дочь не скрыла бы от нее своего увлечения. И потом, разве Мари не хо¬рошенькая? А Керн холостяк. И если бы только Мари любила его, то, конечно, и Керн нс устоял бы. Другой такой Мари не найти во всем свете. Нет, тут что-то дру¬гое. .. И старушка долго нс могла заснуть, ворочаясь на высоко взбитых перинах. Не спала и Мари. Погасив свет, чтобы мать ее думала, что она уже спит, Мари сидела на кровати с широко рас¬крытыми гладами. Опа вспоминала каждое слово головы и старалась вообразить себя на ее месте; тихонько каса¬лась языком своих губ, нёба, зубов и думала: «Это все, что может делать голова. Можно прикусить губы, кончик языка. Можно шевелить бровями. Ворочать глаза. Закрывать, открывать их. Рот и глаза. Больше ни одного движения. Нет, еще можно немного шевелить ко¬жею на лбу. И больше ничего. ..» Мари закрывала и открывала глаза и делала гримасы. О, если бы в этот момент мать посмотрела на нее! Ста¬рушка решила бы, что ее дочь сошла с ума. Потом вдруг Мари начала хватать свои плечи, колени, руки, гладила себя по груди, запускала пальцы в густые волосы и шептала: . — Боже мой! Как я счастлива! Как много я имею! Ка¬кая я богатая! И я не знала, не чувствовала этого! Усталость молодого тела брала свое. Глаза Мари не¬вольно закрылись. И тогда она увидела голову Доуэля. Голова смотрела на нее внимательно и скорбно. Голова срывалась со своего столика и летала по воздуху. Мари бежала впереди головы. Керн, как коршун, бросался на голову. Извилистые коридоры.. . Тугие двери... Мари спешила открыть их, но двери не поддавались, н Керн на¬гонял голову, голова свистела, шипела уже возле уха... Мари чувствовала, что она задыхается. Сердце колотится в груди, его учащенные удары болезненно отзываются во всем теле. Холодная дрожь пробегает по спине... Она открывает все новые и новые двери. . . О, какой ужас. .. — Мари! Мари! Что с тобой? Да проснись же, Мари. Ты стонешь. .. Это уже не сон. Мать стоит у изголовья и с тревогой гладит ее волосы. — Ничего, мама. Я просто видела скверный сон. — Ты слишком часто стала видеть скверные сны, дитя мое... Г< Старушка уходит, вздыхая, а Мари еще несколько вре¬мени лежит с открытыми глазами и сильно бьющимся сердцем. ;— Однако нервы мои становятся никуда нс годными, — тихо шепчет она и на этот раз засыпает крепким сном. СМЕРТЬ ИЛИ УШШСТНО? Однажды, просматривая перед сном медицинские жур¬налы, Лоран прочла статью профессора Керна о новых научных исследованиях. В этой статье Керн ссылался на работы других ученых в той же области. Все эти выдерж¬ки были взяты из научных журналов и книг и в точности совпадали с теми, которые Лоран по указанию головы подчеркивала во время их утренних занятий. На другой день, как только представилась возмож¬ность поговорить с головой, Лоран спросила: — Чем занимается профессор Керн в лаборатории в мое отсутствие? После некоторого колебания голова ответила: — Мы с ним продолжаем научные работы. — Значит, и все эти отметки вы делаете для него? Но вам известно, что вашу работу он публикует от своего имени? — Я догадывался. . . — Но это возмутительно. Как вы допускаете это? — Что же я могу поделать? — Если нс можете вы, то смогу сделать я! — гневно воскликнула Лоран. — Тнше. . . Напрасно. . . Было бы смешно в моем по¬ложении иметь претензии на авторские права. Деньги? На что они мпе? Слава? Что может дать мне слава? . . И потом. . . если все это откроется, работа нс будет до¬ведена до конца. А в том, чтобы она была доведена до конца, я сам заинтересован. Признаться, мне хочется ви¬деть результаты моих трудов. Лоран задумалась. — Да, такой человек, как Керн, способен на все,— тихо проговорила она. — Профессор Керн говорил мне, когда я поступила к нему на службу, что вы умерли от неизлечимой болезни и сами завещали свое тело для на¬учных работ. Это правда? — Мне трудно говорить об этом. Я могу ошибиться. Это правда, но, может быть... не все правда. Мы рабо¬тала вместе с ним над оживлением человеческих органов, взятых от свежего трупа. Керн был моим ассистентом. Конечной целью моих трудов в то время я ставил ожи¬вление отсечепной от тела головы человека. Мною была закончена вся подготовительная работа. Мы уже оживля¬ли головы животных, но решили не оглашать наших ус¬пехов до тех пор, пока нам не удастся оживить и проде-монстрировать человеческую голову. Перед этим послед¬ним опытом, в успехе которого я не сомневался, я пере¬дал Керну рукопись со всей проделанной мной научной работой для подготовки к печати. Одновременно мы ра¬ботали над другой научной проблемой, которая также была близка к разрешению. В это время со мной слу¬чился ужасный припадок астмы — одной из болезней, ко¬торую я, как ученый, пытался победить. Между мной и сю шла давняя борьба. Весь вопрос был во времени: кто из пас первый выйдет победителем. Я знал, что победа может остаться на ее стороне. И я, действительно, заве-щал свое тело для анатомических работ, хотя и ие ожи¬дал, что именно моя голова будет оживлена. Так вот.. . во время этого последнего припадка Керн был около меня и оказывал мне медицинскую помощь. Он впрыснул мне адреналин. Может быть. .. доза была слишком вели¬ка, а может быть и астма сделала свое дело... -— Ну, а потом? — Асфиксия (удушье), короткая агония — и смерть, которая для меня была только потерей сознания... А по¬том я пережил довольно странные переходные состояния. Сознание очень медленно начало возвращаться ко мне. Мие кажется, мое сознание было пробуждено острым чув¬ством боли в области шеи. Боль постепенно затихала. В то время я не попял, что это значит. Когда мы с Керном делали опыты оживления собачьих голов, отсеченных от тела, мы обратили внимание на то, что собаки испыты¬вают чрезвычайно острую боль после пробуждения. Го¬лова собаки билась на блюде с такой силой, что иногда из кровеносных сосудов выпадали трубки, по которым подавалась питательная жидкость. Тогда я предложил анестезировать место среза. Чтобы опо не подсыхало и не подвергалось воздействию бактерий, шея собаки п*- 1'ружалась в особый раствор Ринген-Локк-Доуэль. ^тот раствор содержит и питательные, и антисептические, и анестезирующие вещества. В такую жидкость и был по¬гружен срез моей шеи. Без этой предохранительной меры я мог бы умереть вторично очень быстро после пробу-ждения, как умирали головы собак в наших первых опы¬тах. Но, повторяю, в тот момент обо всем этом я не ду¬мал. Все было смутно, как будто кто-нибудь разбудил меня после сильного опьянения, когда действие алкоголя еще ие прошло. Но в моем мозгу все же затеплилась ра-достная мысль, что если сознание, хоть и смутное, верну¬лось ко мне, то, значит, я нс умер. Еще не открывая глаз, я раздумывал над странностью последнего припадка. Обык¬новенно припадки астмы обрывались у меня внезапно. Иногда интенсивность одышки ослабевала постепенно. Но я еще никогда не терял сознания после припадка. Это было что-то новое. Новым ^ыло также ощущение сильной боли в области шеи. И еще одна странность: мне каза¬лось, что я совсем не дышал, а вместе с тем и не испы¬тывал удушья. Я попробовал вздохнуть, но ие мог. Боль¬ше того: я потерял ощущение свогё.й груди. Я не мог рас-ширить грудную клетку, хотя усиленно, как мне каза¬лось, напрягал свои грудные мышцы. Что-то странное, — думал я, — или я сплю, или грежу... С трудом мне уда¬лось открыть глаза. Темнота. В ушах смутный шум. Я опять закрыл глаза. .. Вы знаете, что когда человек уми¬рает, то органы его чувств угасают не одновременно. Сна¬чала человек теряет чувство вкуса, потом гаснет его зре¬ние, потом слух. Повиднмому, в обратном порядке шло и их восстановление. Через некоторое время я снова под¬нял свои веки и увидел мутный свет. Как будто я опу¬стился в воду на очень большую глубину. Потом зелено¬ватая мгла начала расходиться, и я смутно различил пе-ред собою лицо Керна и в то же время услыхал уже до¬вольно отчетливо его голос: «Пришли в себя? Очень рад вас видеть вновь живым». Усилием воли я заставил мое сознание проясниться скорее. Я посмотрел вниз и увидал прямо под подбородком стол, — в то время этого столика еще не было, а был простой стол, вроде кухон¬ного, наскоро приспособленный Керном для опыта. Хо- /*ел оглянуться назад, но не мог повернуть голову. Рядом с этим столом, повыше его, помещался второй стол—■ прозекторский. На этом столе лежал чей-то обезглавлен¬ный труп. Я посмотрел на него, и труп показался мне странно знакомым, несдютря на то, что он не имел головы н его грудная клетка была вскрыта. Тут же рядом в сте¬клянном ящике билось чье-то человеческое сердце... Я с недоуменпем посмотрел на Керна. Я еще никак не мог понять, почему моя голова возвышается над столом п почему я ие вижу своего тела. Хотел протянуть руку, ко не ощутил ее. «В чем дело?..»—хотел я спросить Кер¬на н только беззвучно шевельнул губами. А он смотрел на меня и улыбался. «Не узнаете? — спросил он меня, кивнув по направлению к прозекторскому столу. — Это ваше тело. Теперь вы навсегда избавились от астмы». Он еще мог шутить! . . Ия понял все. Сознаюсь, в первую минуту я хотел кричать, сорваться со столика, убить себя и Керна.. . Нет, совсем не так. Я знал умом', что дол¬жен был сердиться, кричать, возмущаться, и в то же вре¬мя был поражен ледяным спокойствием, которое владело мною. Быть может, я и возмущался, но как-то глядя на себя и на мир со стороны. В моей психике произошли СДВИГИ. Я только нахмурился и. . . молчал. Мог ли я волно¬ваться так, как волновался раньше, если теперь мое сердце бплось в стеклянном сосуде, а новым сердцем был мотор? Лоран с ужасом смотрела на голову. — И после этого. .. после этого вы продолжаете с ним работать. Если б не он, вы победили бы астму и были теперь здоровым человеком... Он — вор и убийца, и вы помогаете ему вознестись на вершину славы. Вы рабо¬таете на него. Он, как паразит, питается вашей мозговой деятельностью, он сделал из вашей головы какой-то ак¬кумулятор творческой мысли II зарабатывает на этом деньги и славу. А вы! . . Что дает он вам? Какова ваша жизпь? . . Вы лишены всего. Вы — несчастный обрубок, в котором, па ваше горе, еще живут желания. Весь мир украл у вас Керн. Простите меня, но я не понимаю вас. И неужели вы покорно, безропотно работаете па него? .. Голова улыбнулась печальной улыбкой. — Буиг головы? . Это эффектно. Что же я мог сде-лать? Ведь я лишен даже последней человеческой воз¬можности: покончить с собой. — Но вы могли отказаться работать с ним! ' Если • хотите, я прошел черед это. Но мой бунт не был вызван тем, что Кери пользуется моим мыслитель¬ным аппаратом. В конце концов какое значение имеет имя автора? Важно, чтобы идея вошла в мир и сделала свое дело. Я бунтовал только потому, что мне тяжко было привыкнуть к моему новому существованию. Я предпочи¬тал смерть жизпп. . . Я расскажу вам один случай, проис¬шедший со мной в то время. Как-то я был в лаборатории один. Вдруг в окно влетел большой черный жук. Откуда ом мог появиться в центре громадного города? Не знаю. Может быть, его завез авто, возвращающийся из загород¬ной поездки. Жук покружился надо мной и сел на сте-клянную доску моего столика, рядом со мной. Я скосил глаза и следил за этим отвратительным насекомым, не имея возможности сбросить его. Лапки жука скользили по стеклу, и он, шурша суставами, медленно прибли¬жался к моей голове. Не знаю, поймете ли вы меня. . . я чувствовал всегда какую-то особую брезгливость, чувство отвращения к таким насекомым. Я никогда не мог заста¬вить себя дотронуться до них пальце.м. И вот, я был бес¬силен даже перед этим ничтожным врагом. А для него моя голова была только удобным трамплином для взлета. И он продолжал медленно приближаться, шурша ножками. После некоторых усилий ему удалось зацепиться за во-лосы бороды. Он долго барахтался, запутавшись в воло¬сах, но упорно поднимался все выше. Так ои прополз по сжатым губам, по левой стороне носа, через прикрытый левый глаз, пока, наконец, добравшись до лба, не упал на стекло, а оттуда на пол. Пустой случай. Но он про¬извел на меня потрясающее впечатление... И когда при¬шел профессор Керн, я категорически отказался продол¬жать с ним научные работы. Я знал, что он не решится публично демонстрировать мою голову. Без пользы же пе станет держать у себя голову, которая может явиться уликой против него. И он убьет меня. Таков был мой рас¬чет. Между нами завязалась борьба. Он прибег к доволь¬но жестоким мерам. Однажды поздио вечером ои вошел ко мне е электрическим аппаратом, приставил к моим вискам электроды и, еще не пуская тока, обратился с речью. Он стоял, скрестив руки на груди, и говорил очень ласковым, мягким топом, как настоящий инквизитор. «Дорогой коллега,— начал ои. — Мы здесь одни, с глазу на глаз, за толстыми каменными стенами. Впрочем, если бы они были и тоньше, это не меняет дела, так как вы не можете кричать. Вы вполне в моей власти. Я могу причинить вам самые ужасные' пытки и останусь безна-казанным. Но зачем пытки? Мы с вами оба ученые и ; можем понять друг друга. Я знаю, вам нелегко живется, I но в этом не моя вина. Вы мне нужны, и я не могу осво- I бодить вас от тягостной жизни, а сами вы не в состоя- I нии сбежать от меня даже в небытие. Так не лучше ли нам покончить дело миром? Вы будете продолжать ваши ; научные занятия. . .» Я отрицательно, повел бровями, н | губы мои бесшумно прошептали:' «Нет!». — «Вы очень , огорчаете меня. Не хотите ли папироску? Я знаю, что ; вы не можете испытывать полного удовольствия, так как : у вас нет легких, через которые никотин мог бы всо- ; саться в кровь, но все же знакомые ощущения. . .»—Ион, | вынув из портсигара две папиросы, одну закурил сам, а | другую вставил мне в рот. С каким удовольствием я вы- 1 плюнул эту папироску! «Ну хорошо, коллега, — сказал он тем же вежливым, невозмутимым голосом, — вы при- ; нуждаете меня прибегнуть к мерам воздействия. . .» — И он пустил электрический ток. Как будто раскаленный бурав пронизал мой мозг... «Как вы себя чувствуете? — забот- \ ливо спросил он меня, точно врач пациента. — Голова болит? Может быть, вы хотите излечить ее? Для этого вам стоит только...» — «Нет!»—отвечали мои губы. «Очень, очень жаль. Придется немного усилить ток. Вы очень огорчаете меня». — И он пустил такой сильный ток, что мне казалось — голова моя воспламеняется. Боль была невыносимая. Я скрипел зубалгп. Сознание мое му¬тилось. Как я хотел потерять его! Но, к сожалению, не терял. Я только закрыл глаза п сжал губы. Керн курил, пуская мне дым в лицо, и продолжал поджаривать мою голову иа медленпом огне. Он уже не убеждал меня. И когда я приоткрыл глаза, то увидел, что он взбешен моим упорством. «Чорт побери! Если бы ваши мозги мне но были так нужны, я зажарил бы их и сегодня же накор- р мил бы ими своего пинчера. Фу, упрямец!» — И он бес- церемонно сорвал с моей головы все провода и уда-лился. Однако мне еще рано было радоваться. Скоро ок — вернулся и начал впускать в растворы, питающие мою голову, раздражающие вещества, которые вызывали у меня сильнейшие мучительные боли. И когда я невольно морщился, он спрашивал меня: «Так как, коллега, вы решаете? Все еще нет?» Я был непоколебим. Он ушел еще более взбешенный, осыпая меня тысячей проклятий. Я торжествовал победу. Несколько дней Керн не появлял- ся в лаборатории, и со дня па депь я ожидал избавитель¬ницы-смерти. На пятый день он пришел как ни в чем нс бывало, весело насвистывая песенку. Не глядя на меня, он стал продолжать работу. Дня два или три я наблю¬дал за ним, не принимая в ней участия. Но работа не могла не интересовать меня. И когда он, производя опы¬ты, сделал несколько ошибок, которые могли погубить результаты всех наших усилий, я не утерпел и сделал ему знак. «Давно бы так!» — проговорил он с довольной улыбкой и пустил воздух через мое горло. Я объяснил ему ошибки и с тех пор продолжаю руководить рабо¬той. .. Он перехитрил меня. ЖЕРТВЫ БОЛЬШОГО ГОРОДА С тех пор как Лоран узнала тайну головы, она возне¬навидела Керна. И это чувство росло с каждым днем. Она засыпала с этим чувством и просыпалась с ним. Она в страшных кошмарах видала Керна во сне. Она -была прямо больна ненавистью. В последнее время при встре¬чах с Керном она едва удерживалась, чтобы нс бросить ему в лицо: «Убийца!» Она держалась с ним натянуто и холодно. — Керн — чудовищный преступник! — восклицала Ма¬ри, оставшись наедине с головой. — Я донесу на* него... Я буду кричать о его преступлении, не успокоюсь, пока не развенчаю этой краденой славы, не раскрою всех его Злодеяний. Я себя не пощажу. — Тише!.. Успокойтесь, — уговаривал Доуэль.—Я уже говорил вам, что во мне нет чувства мести. Но, если ^ ваше нравственное чувство возмущено и жаждет возмез¬дия', я не буду отговаривать вас... только не спешите. Я прошу вас подождать до конца наших опытов. Ведь и я нуждаюсь сейчас в Керне, как и он во мне. Он без меня не может окончить труд, но так же; и я без него. А ведь это — все, что мне осталось. Большего мпе не со¬здать, но начатые работы должны быть окончены. В кабинете послышались шаги, Лоран быстро закрыла кран н уселась с книжкой в руке, все еще возмущенная. Голова Доуэля опустила веки, как человек, погруженный в дремоту. Вошел профессор Керн. Он подозрительно посмотрел на Лоран. — В чем дело? Вы чем-то расстроены? Все в порядке? — Нет... ничего.. . все в порядке... семейные непри-ятности. .. — Дайте ваш пульс... Лоран неохотно протянула руку. — Бьется учащенно... Нервы пошаливают... Для нервных, пожалуй, это тяжелая работа. Но я вами дово-лен. Я удваиваю вам вознаграждение. " '| — Мне не нужно, благодарю вас. — «Мне не нужно». Кому же не нужны деньги? Ведь у вас семья. Лоран ничего не ответила. — Вот что. Надо сделать кое-какие приготовления. Голову профессора Доуэля мы поместим в комнату да V лабораторией.. . Временно, коллега, временно. Вы нс ; спите? — обратился он к голове. — А сюда завтра при- | везут два свеженьких трупа, и мы изготовим из них | пару хорошо говорящих голов и продемонстрируем их в I научном обществе. Пора обнародовать наше открытие. ] И Керн снова испытующе посмотрел на Лоран. ] Чтобы раньше времени не обнаружить всей силы своей '! неприязни, Лоран заставила себя принять равнодушный : вид и поспешила задать вопрос, первый из пришедших | ей в голову: | — Чьи трупы будут привезены? 3 — Я не знаю, и никто этого нс знает. Потому что сей- ^ час это еще не трупы, а живые и здоровые люди. Здоровее , р нас с вами. Это я могу сказать с уверенностью. Мне нуж- • й ны головы абсолютно здоровых людей. Но завтра их ожи- 1 дает смерть. А через час, не позже, после этого они будут здесь, на прозекторском столе. Я уж позабочусь об этом. Лоран, которая ожидала от профессора Керна всего, посмотрела на него таким испуганным взглядом, что он ,,, ■ на мгновение смешался, а потом громко рассмеялся. — Нет ничего проще. Я заказал пару свеженьких тру* ~ пов в морге. Дело, видите ли, в том, что город, этот со- временный молох, требует ежедневных человеческих жертв. Каждый день, с непреложностью законов при-роды, в городе гибнет от уличного движении несколько человек, не считая несчастных случаев на заводах, фаб¬риках, постройках. Ну, к вот эти обреченные, жизнера¬достные, полные сил и здоровья люди сегодня спокойно уснут, не зная, что их ожидает завтра. Завтра утром они встанут и, весело напевая, будут одеваться, чтобы итти,— как они будут думать, — на работу, а на самом деле — навстречу своей неизбежной смерти. В то же время в другом конце города, так же беззаботно напевая, будет одеваться их невольный палач: шофер или вагоновожа¬тый. Потом жертва выйдет из своей квартиры, палач вы¬едет из противоположного конца города из своего гаража или трамвайного парка. Преодолевая поток уличного движения, они упорно будут приближаться друг к другу, не зная друг друга, до самой роковой точки пересечения их путей. Потом на одно короткое мгновение кто-то из них зазевается, и — готово. На статистических счетах, от¬мечающих число жертв уличного двюкения, прибавится одна косточка. Тысячи случайностей должны привести их к этой фатальной точке пересечения. И, тем не менее, все это неуклонно совершится с точностью часового ме¬ханизма, сдвигающего на мгновение в одну плоскость две часовых стрелки, идущих с различной скоростью. Никогда еще профессор Керн не был так разговор¬чив с Лоран. И откуда у него эта неожиданная щед¬рость? «Я удваиваю вам вознаграждение...» «Он хочет задобрить, купить меня, — подумала Ло¬ран. — Он, кажется, подозревает, что я догадываюсь или даже знаю о многом. Но ему не удастся купить меня». НОВЫЕ ОБИТАТЕЛИ ЛАБОРАТОРИИ Наутро на прозекторском столе лаборатории профессо¬ра Керна действительно лежали два свежих трупа. Две новые головы, предназначенные для публичной ..демонстрации, нс должны были знать о существовании головы профессора Доуэля. И потому она была преду¬смотрительно перемещена профессором Керном в смеж¬ную комнату. Мужской труп принадлежал рабочему лет тридцати, погибшему в потоке уличного движения. Его могучее тело было раздавлено. В полуоткрытых, остеклянсвшнх глазах замер испуг. Про фессор Керн, Лоран и Джон в белых халатах рабо- тали над трупами. — Было еще несколько трупов, — говорил профессор Керн. — Один рабочий упал с лесов. Забраковал. У него могло быть повреждение мозга от сотрясения. Забраковал я и несколько самоубийц, отравившихся ядами. Вот этот парень оказался подходящим. Да вот эта еще. .. ночная красавица. Он кивком головы указал на труп женщины с краси-вым, но увядшим лицом. На лице сохранились еще следы румян и гримировального карандаша. Лицо было спо¬койно. Только приподнятые брови и полуоткрытый рот выражали какое-то детское удивление. — Певичка из бара. Была убита наповал шальной пу¬лей во время ссоры пьяных апашей. Прямо в сердце, — видите? Нарочно так нс попадешь. Профессор Керн работал быстро и уверенно. Головы были отделены от тела, трупы унесены. Еще несколько минут — и головы были помещены на высокие столики. В горло, в вены и сонные артерии вве-дены трубки. Профессор Кери находился в приятно-возбужденном состоянии. Приближался момент его торжества. В успехе он не сомневался. На предстоящую демонстрацию и доклад профессора Керпа в научпом обществе были приглашены светила науки. Пресса, руководимая умелой рукой, помещала пред¬варительные статьи, в которых превозносила научный ге¬ний профессора Керна. Журналы помещали его порт¬реты. Выступлению Керна с его изумительным опытом оживления мертвых человеческих голов придавали значе¬ние торжества национальной науки. Весело посвистывая, профессор Керн вымыл руки, за¬курил сигару и самодовольно посмотрел па стоящие пе¬ред ним головы. — Хе-хе! На блюдо попала голова не только Иоанна, но и самой Саломеи. Недурная будет встреча. Остается только открыть кран — и. . . мертвые оживут. Ну что же, мадемуа¬зель? Оживляйте. Откройте все три крана. В этом большом цилиндре содержится сжатый воздух, а не яд, де-хе,,, Для Лоран это давно не было новостью. Но она, по бессознательной почти хитрости, ис подала и виду. Кери нахмурился, сделался вдруг серьезным. Подойдя вплотную к Лоран, он, отчеканивая каждое слово, сказал: — Но у профессора Доуэля прошу воздушного крана нс открывать. У него. . . повреждены голосовые связки и. .. Поймав недоверчивый взгляд Лоран, он раздраженно добавил: — Как бы то ни было. .. я запрещаю вам; будьте по> слушны, если не хотите навлечь на себя крупные неприят- ности. И, повеселев опять, он протяжно пропел на мотив опе¬ры «Паяцы»: — Итак, мы начинаем! Лоран открыла краны. Первой стала подавать признаки жизни голова рабоче¬го. Едва' заметно дрогнули веки. Зрачки стали прозрачны. — Циркуляция есть. Все идет хорошо. .. Вдруг глада головы изменили свое направление, повер¬нулись к свету окна. Медленно возвращалось сознание. — Живет! — весело крикнул Керн. — Дайте сильнее воздушную струю. Лоран открыла крап больше. ; Воздух засвистал в горле. — Что это?.. Где я?.. — невнятно произнесла голова. — В больнице, друг мой, — сказал Керн. — В больнице?.. — Голова повела глазами, опустила их вниз и увидала под собой пустое пространство. — А где же мои ноги? Где мои руки? Где мое тело? .. — Его нет, голубчик. Оно разбито вдребезги. Только голова и уцелела, а туловище пришлось отрезать. — Как это отрезать? Ну нет, я не согласен. Какая же это операция? Куда я годен такой? Одной головой куска хлеба не заработаешь. Мне руки надо. Без рук, без ног на работу никто не возьмет. . . Выйдешь из больницы... Тьфу! и выйти-то не на чем. Как же теперь? Ппть-есть надо. Больницы-то наши знаю я. Подержите маленько, да и выгоните: вылечили. Нет, я не согласен, — твер¬дил он. Его выговор, широкое, загорелое, веснущатое лицо, прическа, наивный взгляд голубых глаз — все обличало в нем деревенского жителя. Нужда оторвала его от родимых полей, город растерзал молодое здоровое тело.. . — Может, хоть пособие какое выйдет? .. А где тот? ..—■ вдруг вспомнил он, и глаза его расширились. — Кто? — Да тот. . . что наехал на меня. Тут трамвай, тут дру¬гой, тут автомобиль, а он прямо на меня. . . — Не беспокойтесь. Он получит свое. Номер грузовика записан: четыре тысячи семьсот одиннадцатый, если вас это интересует. Как вас зовут? — спросил профессор Керн. — Меня? Тома звали. Тома Буш, вот оно как. — Так вот что, Тома... Вы не будете ни в чем ну-ждаться п не будете страдать ни от голода, ни от холода, ни от жажды. Вас не выкинут на улицу, не беспокойтесь. — Что ж, даром кормить будете, или на ярмарках за деньги показывать? — Показывать покажем, только не на ярмарках. Уче-ным покажем. Ну, а теперь отдохните. — И, посмотрев на голову женщины, Керн озабоченно заметил:—Что-то Са¬ломея заставляет себя долго ждать. — Это что ж, тоже голова без тела? — спросила голова Тома. — Как видите, чтоб вам скучно не было, мы позаботи-лись пригласить в компанию барышню.. . Закройте, Лоран, его воздушный кран, чтобы не мешал своей бол-товней. Керн вынул из ноздрей головы женщины термометр. — Температура выше трупной, но еще низка. Оживле¬ние идет медленно... Время шло. Голова женщины нс оживала. Профессор Керн начал волноваться. Он ходил по лаборатории, по¬сматривал на часы, и каждый его шаг по каменному полу звонко отдавался в большой комнате. Голова Тома с недоумением смотрела на него и без¬звучно шевелила губами. Наконец Керн подошел к голове женщины и вниматель¬но осмотрел стеклянные трубочки, которыми оканчива¬лись каучуковые трубки, введенные в сонные артерии. — Вот где причина. Эта трубка входит слишком свобод¬но,и! потому циркуляция идет медленно. Дайте трубку шире. Керн заменил трубку, и через несколько минут голова ожила. | Голова Брике — так звали женщину — реагировала бо¬лее бурно на свое оживление. Когда она окончательно пришла в себя и заговорила, то стала хрипло кричать, умоляла лучше убить ее, но не оставлять таким уродом. — Ах, ах, ах... мое тело... мое бедное тело... Что вы сделали со мной? Спасите меня или убейте. Я не могу жить без тела. .. Дайте мне хоть посмотреть на него... нет, нет, не надо. Оно без головы... какой ужас!.. какой ужас!.. Когда она немного успокоилась, то сказала: — Вы говорите, что оживили меня. Я мало образована, ио я знаю, что голова не может жить без тела. Что это, чудо или колдовство? — Ни то, ни другое. Это — достижение науки. — Если ваша наука способна творить такие чудеса, то она должна уметь делать и другие. Приставьте мне дру¬гое тело. Осел Жорж продырявил меня пулей. . . Но ведь немало девушек пускают себе пулю в лоб. Отрежьте их тело и приставьте к моей голове. Только раньше пока¬жите мне. Надо выбрать красивое тело. А так я не могу. . . Женщина без тела. Это хуже, чем мужчина без головы. И, обратившись к Лоран, она попросила: — Будьте добры дать мне зеркало. Глядя в зеркало, Брике долго и серьезно изучала себя. — Ужасно. . . Можно вас попросить поправить мне во¬лосы? Я даже не могу сама сделать себе прическу... — У вас, Лоран, работы прибавилось, — усмехнулся Керн. — Соответственно будет увеличено и ваше возна¬граждение. Мне пора. Он посмотрел па часы и, подойдя близко к Лоран, шепнул: — В их присутствии, — он показал глазами на голо-вы,— ни слова о голове профессора Доузля!.. Когда Керн вышел из лаборатории, Лоран пошла на¬вестить голову профессора Доуэля. Глаза Доуэля смотрели на нее грустно. Печальная улыбка кривила губы. — Бедный мой, бедный... — прошептала Лоран. — Но скоро вы будете отомщены! Голова сделала знак. Лоран открыла воздушный кран. — Вы лучше расскажите, как прошел опыт, — проши: пела голова, слабо улыбаясь. / ГОЛОВЫ РАЗВЛЕКАЮТСЯ Головам Тома и Брике еще труднее было привыкнуть к своему новому существованию, чем голове профессора Доуэля. Его мозг занимался сейчас теми же научными ра¬ботами, которые интересовали его и раньше. Тома и Брике были люди простые, и без тела жить им не было смысла. Немудрено, что они очень скоро затосковали. — Разве это жизнь? — жаловался Тома. — Торчишь как пень. Все стены до дыр проглядел... Угнетенное настроение «пленников пауки», как шутя называл их Керн, очень озабочивало его. Головы могли захиреть от тоски прежде, чем настанет день их демон-страции. И профессор Керн всячески старался развлекать их. Он достал киноаппарат, и Лоран с Джоном вечерами устраивали кинематографические сеансы. Экраном слу-жила белая стена лаборатории. Голове Тома особенно нравились комические картины с участием Чарли Чаплина и Монти Бэнкса. Глядя на их проделки, Тома забывал на время о своем убогом суще¬ствовании. Из его горла даже вырывалось нечто похожее на смех, а на глаза навертывались слезы. Но вот отпрыгал Бэнкс, и на белой стене комнаты по-явилось изображение фермы. Маленькая девочка кормит цыплят. Хохлатая курица хлопотливо угощает своих птен¬цов. На фоне коровника молодая здоровая женщнна~доит корову, отгоняя локтем теленка, который тычет мордой в вымя. Пробежала лохматая собака, весело махая хвостом, и вслед за нею показался фермер. Он вел на поводу ло¬шадь. .. Тома как-то прохрипел необычайно высоким, фальши¬вым голосом и вдруг крикнул: — Не надо! Не надо!.. Джон, хлопотавший около аппарата, не сразу понял, в чем дело. — Прекратите демонстрацию! — крикнула Лоран и по¬спешила включить свет. Побледневшее изображение еще мелькало некоторое время и, наконец, исчезло. Джон остановил работу проекционного аппарата. Лоран посмотрела на Тома. На глазах его виднелись слезы, но это уже не были слезы сыеха. Вре его пухлое лицо собралось в гримасу, как у обиженного ребенка, ро'г скривился: — Как у нас... в деревне... — хныча, произнес он. — Корова... курочка... пропало... все теперь пропало... У аппарата уже хлопотала Лоран. Скоро свет был по¬гашен, и на белой стене замелькали тени. Гарольд Ллойд улепетывал от преследовавших его полисмспов. Но на¬строение у Тома было уже испорчено. Теперь вид дви¬жущихся людей стал нагонять на него еще большую тоску. — Ишь, носится, как угорелый, — ворчала голова То-ма, — посадить бы его так, — не попрыгал ра. Лоран еще раз попыталась переменить программу. Вид великосветского бала совершенно расстроил Брике. Красивые женщины и их роскошные туалеты раздра¬жали ее. — Не надо... я не хочу смотреть, как живут другие,— говорила она. Кинематограф убрали. Радиоприемник развлекал их несколько дольше. Их обоих волновала музыка, в особенности плясовые мотивы, танцы. — Боже, как я плясала этот танец! — вскричала одна-жды Брике, заливаясь слезами. Пришлось перейти к иным развлечениям. Брнке капризничала, требовала ежеминутно зеркало, изобретала новые прически, просила- подводить ей глаза карандашом, белить и румянить лицо. Раздражалась бес¬толковостью Лоран, которая никак нс могла постигнуть тайн косметики. — Неужели вы не видите, — раздраженно говорила го¬лова Брике, — что правый глаз подведен темнее левого. Поднимите зеркало выше. Она просила, чтобы ей принесли модные журналы и ткани, и заставляла драпировать столик, на котором была укреплепа ее голова. Она доходила до чудачества, заявив вдруг с запозда-лой стыдливостью, что не может спать в одной комнате с мужчиной. — Отгородите меня на ночь ширмой или, по крайней мерс, хоть книгой. И Лоран делала «ширму» из большой раскрытой книги, установив ее на стеклянной доске у головы Брике. Нс меньше хлопот доставлял и Тома. Однажды он потребовал вина. И профессор Бери при¬нужден был доставить ему удовольствие опьянения, вводя в питающие растворы небольшие дозы опьяняющих ве¬ществ. Иногда Тома и Брике пели дуэтом. Ослабленные голо¬совые связки не повиновались. Это был ужасный дуэт. — Мой бедный голос... Если бы вы могли слышать,' как я пела раньше! — говорила Брике, и брови се стра¬дальчески поднимались вверх. I Вечерами на шгх нападало раздумье. Необычайность | существования заставляла даже эти простые натуры за- ' думываться над вопросами жизни и смерти. Брике верила в бессмертие. Тома был материалистом. — Конечно, мы бессмертны, — говорила голова Бри¬ке. — Если бы душа умирала с телом, она не вернулась бы в голову. — А где у вас душа сидела: в голове или в теле?— 1 ехидно спросил Тома. | ;— Конечно, и в теле была... везде была... — нсуве- ; ренно отвечала голова Брике, подозревая в вопросе ка- \ кой-то подвох. I — Так что же, душа вашего тела безголовая теперь • ходит на том свете? • — Сами вы безголовый, — обиделась Брике. — Я-то с головой. Только она одна у меня и есть,— не унимался Тома. — А вот душа вашей головы нс оста- ч лась на том свете? По этой резиновой кишке назад на : землю вернулась? Нет,.— говорил он уже серьезно,—мы \ как машина. Пустил пар, — опять заработала. А раэб’ | лась вдребезги, — никакой пар не поможет... 1 И каждый погружался в своп думы... ! V НЕБО И ЗЕМЛЯ | Доводы Тома не убеждали Брике. Несмотря на свой бс- 1 эалаберный образ жизни, она была истой католичкой. Ведя довольно бурную жизнь, она не имела времени не только думать о загробном существовании, но даже и хо¬дить в церковь. Однако привитая в детстве религиозность крепко держалась в ней. Й теперь, казалось, пастушья са¬мый подходящий момент для того, чтобы эти семена ре- лигнозностн дали всходы. Настоящая нОнзнь ее была ужасна, но смерть — возможность второй смерти—пугала ее еще больше. По ночам ее мучили кошмары загробной жизни. Ей мерещились языки адского пламени. Она видела, как ее грешное тело уже поджаривалось на огромной сково¬роде. .. — Брике в ужасе просыпалась, стуча зубами и задыхаясь. Да, она определенно ощущала удушье. Ее возбужденный мозг требовал усиленного притока кислорода, но она была лишена сердца, — того живого двигателя, который так идеально регулирует поставку нужного количества кро¬ви всем органам тела. Она пыталась кричать, чтобы раз¬будить Джона, дежурившего в их комнате. Но Джону на¬доели частые вызовы, и он, чтобы спокойно поспать хоть несколько часов, вопреки требованиям профессора Керна, выключал иногда у голов воздушные краны. Брике от¬крывала рот, как рыба, извлеченная из воды, и пыталась кричать, но ее крик был не громче предсмертного зеванья рыбы... А по комнате продолжали бродить черные тени химер, адское пламя освещало их лица. Они приближа¬лись к ней, протягивали страшные когтистые лапы. Брике закрывала глаза, но это нс помогало: она продолжала ви¬деть их. И странно: ей казалось, что сердце ее замирает н холодеет от ужаса. — Господи, господи, неужели ты не простишь рабу твою, ты всемогущ, — беззвучно шевелились ее губы, — твоя доброта безмерна. Я много грешила, но разве я ви¬новата? Ведь ты знаешь, как все это вышло. Я нс помню ■доей матери, меня некому было научить добру... Я го- одала. Сколько раз я просила тебя притти мне на по¬мощь. Не сердись, господи, я не упрекаю тебя, — бояз¬ливо продолжала она свою немую молитву, — я хочу ска¬зать, что не так уж виновата. И по милосердию своему ты, быть может, отправишь меня в чистилище... Только не в ад! Я умру от ужаса... Какая я глупая, ведь там не умирают! — II она вновь начинала свои наивные молитвы. Плохо спал и Тома. Но его не преследовали кошмары ада. Его снедала тоска о земном. Всего несколько месяцев тому назад он ушел из родной деревни, оставив там все, что было дорого его сердцу, захватив с собою в дорогу только небольшой мешок с лепешками -и свои мечты — собрать в городе деньга на покупку клочка зеМли. Й тогдё он женится на краснощекой, здоровой Мари. .. О, тогда отец ее не будет противиться их браку. И вот все рухнуло. .. На белой стене своей неожидан¬ной тюрьмы он увидел ферму и увидел веселую, здоро¬вую женщину, так похожую на Мари, доившую корову. Но ! вместо него, Тома, какой-то другой мужчина провел че- 1 рез двор, мимо хлопотливой курицы с цыплятами, ло- | шадь, мерно отмахивавшуюся хвостом от мух. А он, Тома, убит, уничтожен; и голова его вздернута на кол, как во- * ронье пугало. Где его сильные руки, здоровое тело? 1 Б отчаяныт Тома заскрипел зубами. Потом он тихо за* плакал, и слезы капали на стеклянную подставку. ! — Что это? — удивленно спросила Лоран во время \ утренней уборки. — Откуда эта вода? 1 Хотя воздушный кран предусмотрительно уже был ; включен Джоном, но Тома не отвечал. Угрюмо и недру¬желюбно посмотрел он на Лоран, а когда она отошла к голове Брике, он тихо прохрипел ей вслед: — Убийца! — Он уже забыл о шофере, раздавившем его, и перенес весь свой гнев на окружавших его людей. — Что вы сказали, Тома? — обернулась Лоран, пово¬рачивая к нему голову. Но губы Тома были уже вновь крепко сжаты, а глаза смотрели на нее с нескрываемым > гневом. Лоран была удивлепа и хотела расспросить Джона о причине плохого настроения, но Брике уже завладела ее вниманием. — Будьте добры почесать мне нос с правой стороны. Эта беспомощность ужасна.. . Прыщика там нет? Но отче¬го же тогда так чешется? Дайте мне, пожалуйста, зеркало. ;1 Лоран поднесла зеркало к голове Брике. — Поверните вправо, я не вижу. Еще... Вот так. Крас¬нота есть. Быть может, помазать жольд-кремом? 1 Лоран терпеливо мазала кремом. ; — Вот так. Теперь прошу припудрить. Благодарю вас... Лоран, я хотела у вас спросить об одной вещи... — Пожалуйста. ^ — Скажите мне, если... очень грешный человек испо- \ ведуется у священника и покается в своих грехах, может ли такой человек получить отпущение грехов и попасть в рай? • — конечно может, — серьезно ответила Лоран. — Я так боюсь адских мучений... — призналась Бри¬ке. — Прошу вас, пригласите ко мне кюре. . . я хочу уме¬реть христианкой. . . И голова Брике с видом умирающей мученицы закатила глаза вверх. Потом она опустила их и воскликнула: — Какой интересный фасон вашего платья! Это по¬следняя мода? Вы давно нс приносили мне модных жур¬налов. Мысли Брике вернулись к земным интересам. — Короткий подол... Красивые ноги очень выигры-вают при коротких юбках. Мои ноги! Мои несчастные ноги! Вы видели их? О, когда я танцовала, эти ноги сво¬дили мужчин с ума! В комнату вошел профессор Кери. — Как дела? — весело спросил он. — Послушайте, господин профессор, — обратилась к нему Брике, — я не могу так... вы должны приделать мне чье-нибудь тело. . . я уже просила вас об этом однажды и теперь прошу еще. Я очень прошу вас. Я уверена, что если только вы захотите, то сможете сделать это.. . «Чорт возьми, а почему бы и нет?» — подумал профес¬сор Керн. Хотя он присвоил себе всю честь оживления человеческой головы, отделенной от тела, но в душе со¬знавал, что этот удачный опыт является всецело эаслу-. гой профессора Доуэля. Но почему не пойти дальше Доуэля? Из двух погибших людей составить одного жи¬вого,— это было бы грандиозно! И вся честь, при удаче опыта, по праву принадлежала бы одному Керну. Впро¬чем, кое-какими советами головы Доуэля все же можно было бы воспользоваться. Да, над этим решительно сле¬дует подумать. — А вам очень хочется еще поплясать? — улыбнулся Керн и пустил в голову Брике струю сигарного дыма. — Хочу ли я? Я буду танцовать день и ночь. Я буду махать руками как ветряная мельница, буду порхать как бабочка. . . Дайте мне тело, молодое, красивое жен¬ское тело! — Ио почему непременно женское? — игриво спросил Кери. — Если вы только захотите, я могу дать вам и муж¬ское тело. ' > 1 Брике посмотрела на него с удивлением н ужасом. — Мужское тело? Женская голова па мужском теле! Нет, нет, это будет ужасное безобразие! Трудно даже при¬думать костюм. . . — Но водь вы тогда уже не будете женщиной. Вы пре¬вратитесь в мужчину. У вас отрастут усы н борода, изме¬нится и голос. Разве вы не хотите превратиться в мужчи¬ну? Многие женщины сожалеют о том, что они не роди¬лись мужчиной. — Это наверное такие женщины, на которых мужчины не обращали никакого внимания. Такие, конечно, выигра¬ли бы от превращения в мужчину. Но я. . . я нс нужда¬юсь в этом. — И Брике гордо вздернула свои красивые, брови. — Ну, пусть будет по-вашему. Вы останетесь женщи¬ной. Я постараюсь подыскать вам подходящее тело. — О, профессор, я буду бесконечно благодарна вам- Можно это сделать сегодня? Представляю, какой я произ¬веду эффект, когда вновь вернусь в «Ша-нуар». . . — Это так скоро не делается. Брике продолжала болтать, но Керн уже отошел от нее и обратился к Тома: — Как дела, приятель? Тома не слыхал разговора профессора с Брике. Заня¬тый своими мыслями, он угрюмо посмотрел на Керна и ничего не ответил. С тех пор как профессор Керн обещал Брике дать но¬вое тело, ее настроение круто изменилось. Адсйис кош¬мары уже не преследовали ее. Она больше не думала о загробном существовании. Все ее мысли были поглощены заботами о предстоящей новой земной жизни. Глядя в зеркало, она беспокоилась о том, что ее лицо стало ху¬дым, а кожа приобрела желтоватый оттенок. Она изму-чила Лоран, заставляя завивать себе волосы, делать при¬ческу и наводить грим на лицо. — Профессор, неужели я останусь такая худая и жел¬тая? — с беспокойством спрашивала она Керна. — Вы станете красивей, чем были, — успокаивал он ее. — Нет, красками здесь не поможешь, это самообман, — говорила она по уходе профессора. —- Мадемуазель Ло¬ран, мы будем делать холодные обмывания и массаж. У глаз и от носа к губам у меня появились новые мор-щинки. Я, думаю, если хорошо массировать, они уничто- йгатся. Одна моя подруга. . . ах, Да, я и забыла вас спро¬сить, нашли ли вы серого шелку на платье? Серый цвет очень идет ко мне. А модные журналы принесли? От¬лично! Как жалко, что еще нельзя делать примерки. Я не знаю, какое у меня будет тело. Хорошо, чтобы он достал повыше ростом, с узкими бедрами. . . Разверните журнал. II она углубилась в тайны красоты женских нарядов. Лоран не забывала о голове профессора Доуэля. Она попрежпему ухаживала за головой и по утра.м занималась чтением, по па разговоры не оставалось времени, а Лоран еще о многом хотела переговорить с Доуэлсм. Она все более переутомлялась гг нервничала. Голова Брике нс да-вала ей ни минуты покоя. Иногда Лоран прерывала чте¬ние и принуждена была бежать на крик Брике только для того, чтобы поправить спустившийся локон или от¬ветить, была ли Лоран в бельевом магазине. — Но ведь вы же не знаете размеров вашего тела,— сдерживая раздражение, говорила Лоран, наскоро попра¬вляла локон на голове Брике и спешила к голове Доуэля. Мысль о производстве смелой операции захватила Керна. Керн усиленно работал, подготовляясь к этой сложной операции. Он надолго запирался с головой профессора Доуэля и беседовал с ней. Без совета Доуэля Керн, при всем желании, обойтись нс мог. Доуэль указывал ему на целый ряд затруднений, о которых Керн не подумал и которые могли повлиять на исход опыта, советовал про¬делать несколько предварительных опытов на животных и руководил этими опытами. И — такова была сила интел¬лекта Доуэля — он сам чрезвычайно, заинтересовался предстоящим опытом. Голова Доуэля как будто даже по¬свежела. Мысль его работала с необычайной ясностью. Кери был доволен п недоволен столь широкой по-мощью Доуэля. Чем дальше подвигалась работа, тем больше убеждался Кери, что без Доуэля ои с нею не справился бы. И ему оставалось тешить свое самолюбие только тем, что осуществление этого нового опыта будет произведено им. — Вы — достойный преемник покойного профессора Доуэля, — как-то сказала ему голова Доуэля с едва замет- ной иронической улыбкой. — Ах, если бы я мог принять более активное участие в этой работе! Это не было ни просьбой, ии намеком. Голова Доуэля слишком хорошо знала, что Керн не захочет, нс решится дать ей новое тело. Керн нахмурился, но сделал вид, что не слыхал этого восклицания. — Итак, опыты с животными увенчались успехом,— сказал он. •— Я оперировал двух собак. Обезглавив их, пришил голову одной к туловищу другой. Обе здрав¬ствуют, швы на шее срастаются. — Питание? — спросила голова. — Пока еще искусственное. Через- рот даю только де¬зинфицирующий раствор с иодом. Но скоро перейду на нормальное питание. Через несколько дней Керн объявил: — Собаки питаются нормально. Перевязки сняты, и, я думаю, через день-два они смогут бегать. -— Подождите с недельку, — посоветовала голова. — Молодые собаки делают резкие движения головой, и швы могут разойтись. Не форсируйте. — «Успеете пожать лав¬ры» — хотела добавить голова, но удержалась. —- И еще одно: держите собак в разных помещениях. Вдвоем они будут поднимать возню и могут повредить себе. Наконец настал день, когда профессор Керн с торже¬ственным видом ввел в комнату головы Доуэля собаку с черной головой и белым туловищем. Собака, видимо, чув¬ствовала себя хорошо. Глаза ее были живы, она весело помахивала хвостом. Увидав голову профессора Доуэля, собака вдруг взъерошила шерсть, заворчала и залаяла диким голосом. Необычайное зрелище, видимо, поразило и испугало ее. — Проведите собаку по комнате, — сказала голова. Керн прошелся по комнате, ведя за собой собаку. От- наметанного, зоркого глаза Доуэля ничего не ускользало. — Л это что? — спросил Доуэль. — Собака немного припадает на заднюю левую ногу. И голосок не в по¬рядке. Керн смутился. — Собака хромала и до операции, — сказал он, — нога перешиблена. — На-глад деформации не видно, а прощупать, увы, я 36 не могу. Вы нс могли найти пару здоровых собак? — с сомнением в голосе спросила голова. — Я думаю, со мной можно быть вполне откровенным, уважаемый коллега. На¬верно, с операцией оживления долго возились и слишком задержали «смертную паузу» остановки __ сердечной дея-тельности и дыхания, а это, как вам должно быть известно из моих опытов, нередко ведет к расстройству функции нервной системы. Но успокойтесь, такие явления могут исчезнуть. Постарайтесь только, чтобы ваша Брике не Захромала на обе ноги. Керн был взбешен, но старался не. подавать вида. Он узнал в голове прежнего профессора Доуэля, *— прямого, требовательного и самоуверенного. «Возмутительно, — думал Кери. — Эта шипящая, как проколотая шина, голова продолжает учить меня и изде¬ваться над моими ошибками, и я принужден, точно школь¬ник, выслушивать ее поучения. . . Поворот крана, и дух вылетит из этой гнилой тыквы.. .» Однако вместо этого Керн, ничем не выдавая своего настроения, со вниманием выслушал еще несколько советов. — Благодарю за ваши указания, — сказал Керн и, кив¬нув головой, вышел из комнаты. За дверьми он опять повеселел. «Нет,—утешал себя Керн, — работа проведена отлич¬но. Угодить Доуэлю не так-то легко. Припадающая нога и дикий голос собаки — пустяки в сравнении с тем, что сделано». Проходя через комнату, где помещалась голова Брике, он остановился и. показывая на собаку, сказал: — Мадемуазель Брике, ваше желание скоро испол¬нится. Видите эту собачку? Она так же, как и вы, была головой без тела, и, посмотрите, она живет и бегает, как ни в чем нс бывало. — Я не собачка, — обиженно ответила голова Брике. — Но ведь это же необходимый опыт. Если ожила со¬бачка в новом теле, то оживете и вы. — Нс понимаю, при чем тут собачка, — упрямо твер¬дила Брике. — Мне нет никакого дела до собачки. Вы лучше скажите, когда я буду оживлена. Вместо того чтобы скорее оживить меня, вы возитесь с какими-то собаками. Керн безнадежно махнул рукой и, продолжая весело улыбаться, сказал: — Теперь скоро. Надо только найти подходящий труп. . . то есть тело, п вы будете в полной форме, как говорится. Отведя собаку, Керн вернулся с сантиметром в руках п тщательно измерил окружность шен головы Брике. — Тридцать шесть сантиметров, — сказал он. — Боже, неужели я так похудела? — воскликнула го¬лова Брике. — У меня было тридцать восемь. А размер туфель я ношу. . . Но Кери, не слушая сс, быстро ушел к себе. Не успел он усесться за свой стол в кабинете, как в дверь посту- ; чалнсь. ' — Войдите. I Дверь открылась. Вошла Лоран. Она старалась дер¬жаться спокойно, но лицо сс было взволновано. НОРОК II ДОБРОДЕТЕЛЬ — В чем дело? С головами что-нибудь случилось?— ] спросил Керн, поднимая голову от бумаг. I — Нет.. . но я хотела поговорить с вамп, господни про- \ фессор. ! Керн откинулся на спинку кресла. — Я вас слушаю, мадемуазель Лоран. ' — Скажите, вы серьезно предполагаете дать голове ; Брике тело или только утешаете ее? ’ — Совершенно серьезно. — И вы надеетесь на успех этой операции? | — Вполне. Вы же видали собаку? — А Тома вы нс предполагаете. . . поставить на но¬ги? — издалека начала Лоран. — Поче.чу бы нет? Он уже просил меня об этом. Не всех сразу. — А Доуэля. . . — Лоран вдруг заговорила быстро и взволнованно. — Конечно, каждый имеет право на жизнь, — на нормальную человеческую жизнь, и Тома, и Брике. Но вы, разумеется, понимаете, что • ценность го¬ловы профессора Доуэля гораздо выше, чем остальных ваших голов. . . И если вы хотите вернуть к нормальному существованию Тома и Брике, то насколько' важнее вер¬нуть к тон же нормальной жи'зии голову профессора Доуэля. Кери нахмурился. Вес выражение его лица сделалось настороженным и жестким. — Профессор Доуэль, вернее его профессорская го¬лова, нашел прекрасного защитника в вашем лице, — ска¬зал он, иронически улыбаясь. — Но в таком защитнике, пожалуй, нет и необходимости, и вы напрасно горячитесь н волнуетесь. Разумеется, я думал и об оживлении го¬ловы Доузля.- -— Но почему вы нс начнете опыта с него? — Да именно потому, что голова Доузля дороже ты¬сячи других человеческих голов. Я начал с собаки пре¬жде, чем наделить телом голову Брике. Голова Брике на¬столько дороже головы собаки, насколько голова Доузля дороже головы Брике. — Жизнь человека и собаки несравнима, профессор... — Так же, как и головы Доузля и Брике. Вы ничего больше не имеете сказать? — Ничего, господин профессор, — ответила Лоран, на¬правляясь к двери. — В таком случае, мадемуазель, я имею к вам кое-ка¬кие вопросы. Подождите, мадемуазель. Лоран остановилась у двери, вопросительно глядя на Керна. — Прошу вас, подойдите к столу, присядьте. Лоран со смутной тревогой опустилась в глубокое кре¬сло. Лицо Керна не обещало ничего хорошего. Керн от¬кинулся на спинку кресла и долго испытующе смотрел в глаза Лоран, пока она не опустила их. Потом он быстро поднялся во весь свой высокий рост, крепко оперся кула-ками в стол, наклонил голову к Лоран и спросил тихо и внушительно: — Скажите, вы нс пускали в действие воздушный кран головы Доузля? Вьг не разговаривали с ним? Лоран почувствовала, что кончики пальцев ее похоло¬дели. Мысли вихрем закружились в ее голове. Гнев, ко¬торый возбуждал в ней Керн, клокотал и готов был про¬рваться наружу. «Сказать или не сказать ему правду?» — колебалась Ло¬ран. О, какое наслаждение бросить в лицо этому человеку слово «убийца», но такой открытый выпад мог бы испор¬тить все. Лоран не верила в то, что Керн даст голове Доузля т. новое тело. Она уже слишком много знала, чтобы верить такой возможности. И она мечтала только об одном, что-.^ бы развенчать Керна, присвоившего себе плоды трудов ■ Доуэля, в глазах общества и раскрыть его преступление. Она знала, что Керн не остановится ни перед чем, и, ■; объявляя себя открытым его врагом, ома подвергала свою ' жизнь опасности. Но не чувство самосохранения остана- вливало сс. Она не хотела погибнуть прежде, чем престу¬пление Керна не будет раскрыто. И для этого надо было лгать. Но лгать не позволяла ей совесть, все ее воспи¬тание. Еще никогда в жизни она не лгала н теперь пере¬жила ужасное волнение. Керн не спускал глаз с ее лица. — Не лгите, — сказал он насмешливо, — не отягощайте свою совесть грехом лжи. Вы разговаривали с головой, не отпирайтесь, я знаю это. Джои подслушал все.. . Лоран, склонив голову, молчала. — Мне интересно только знать, о чем вы разговари¬вали с головой? Лоран почувствовала, как отхлынувшая кровь прилила к щекам. Она подняла голову и посмотрела прямо в глаза Керна. — Обо всем. — Так, — сказал Керн, не снимая рук со стола. — Так я и думал. Обо всем. Наступила пауза. Лоран вновь опустила глаза вниз и сидела теперь с видом человека, ждущего приговора. Керн вдруг быстро направился к двери и запер ее па ключ. Прошелся несколько раз по мягкому ковру каби¬нета, заложив руки за спину. Потом бесшумно подошел, к Лоран и спросил: — И что же вы думаете предпринять, милая девочка? Предать суду кровожадпое чудовище Керна? Втоптать его имя в грязь? Разоблачить его преступление? Доуэль, на¬верное, просил вас об этом? — Нет, нет, — забыв весь свой страх, горячо загово¬рила Лораи,— уверяю вас, что голова профессора Доуэля совершенно лишена чувства мести. О, это благородная душа! Он даже. .. отговаривал меня. Он не то, что вы, нельзя судить по себе! — уже с вызовом закончила она, сверкнув глазами. Керн усмехнулся и вновь зашагал по кабинету. — Так, так, отлично. Значит, у вас все-таки были разо¬блачительные намерения, и если бы не голова Доуэля, то профессор Керн уже сидел бы в тюрьме. Если доброде¬тель не может торжествовать, то, по крайней мерс, по¬рок должен быть наказам. Так оканчивались все доброде¬тельные романы, которые вы читали, не правда лн, ми¬лая девочка? г — И порок будет наказан! — воскликнула она, уже по¬чти теряя волю над своими чувствами. — О, да, конечно, там, на небесах. — Керн посмотрел на потолок, облицованный крупными шашками из черного ( дуба. — Но здесь, на земле, да будет вам известно, наив¬ное создание, торжествует порок, н только порок! А доб¬родетель. .. Добродетель стоит с протянутой рукой, вы¬маливая у порока гроши, или торчит вот там, — Керн ука¬зал в сторону комнаты, где находилась голова — Доуэля, — как воронье пугало, размышляя о бренности всего зем¬ного. И, подойдя к Лоран вплотную, он, понизив голос, сказал: — Вы знаете, что и вас, и голову Доуэля я могу, в буквальном смысле слова, превратить в пепел, и ни одна 1 душа не узнает об этом. — Я знаю, что вы готовы на всякое. . . — Преступление? И очень хорошо, что вы знаете это. Керн вновь зашагал по комнате и уже обычным голо¬сом продолжал говорить, как бы рассуждая вслух: — Однако, что вы прикажете с вами делать, прекрас¬ная мстительница? Вы, к сожалению, из той породы лю¬дей, которые не останавливаются ни перед чем и ради правды готовы принять мученический венец. Вы хрупкая, нервная, впечатлительная, но вас не запугаешь. Убить вас? Сегодня же, сейчас же? Мне удастся замести следы / убийства, но все же с этим придется повозиться. А мое время дорого. Подкупить вас? Этр труднее, чем запугать вас. . . Ну, говорите, что мне делать с вами? — Оставьте все так, как было. . . ведь я же не доно¬сила на вас до сих пор. — II не донесете? Лоран замедлила с ответом, потом ответила тихо, но твердо: — Донесу. Керн гоинул ногой. — У-у. Упрямая девчонка! Так вот что я скажу вам. Садитесь сейчас же за мой письменный стол. . . Нс бой¬тесь, я еще не собираюсь пн душить, ни отравлять вас. Ну, садитесь же. Лоран с недоумением посмотрела на него, подумала н пересела в кресло у письменного стола. — В конце концов вы нужны мне. Если я сейчас убью вас, мне придется нанимать заместительницу или замести¬теля. Я не гарантирован, что на вашем месте не окажется какой-нибудь шантажист, который, открыв тайну головы. Доуэля, не станет высасывать из меня деньги, чтобы в итоге все же донести на меня. Вас я, по крайней мерс, знаю. Итак, пишите. «Дорогая мамочка, — или как вы там называете свою мать? — Состояние больных, за ко¬торыми я ухаживаю, требует моего неотлучного присут¬ствия в доме профессора Керна.. .» — Вы хотите лишить меня свободы? Задержать в ва¬шем доме? — с негодованием спросила Лоран, нс начи¬ная писать. — Вот именно, моя добродетельная помощница. — Я не стану писать такое письмо, — решительно за¬явила Лоран. — Довольно! — вдруг крикнул Керн так, что в часах загудела пружина. — Поймите же, что у меня нет другого выхода. Нс будьте, наконец, глупой. —■ Я не останусь у вас и не буду писать это письмо! — Ах, так? Хорошо же. Можете нтти на все четыре стороны. Но, прежде чем вьг уйдете отсюда, вы будете свидетельницей того, как я отниму жизнь у головы Доуэля и растворю эту голову в химическом растворе. Идите и кричите тогда по всему миру о том, что вы видели у меня голову Доуэля. Вам никто не поверит. Над вами бу¬дут смеяться. Но берегитесь! Я не оставлю ваш донос без возмездия. Идемте же! Керн схватил Лоран за руку и повлек к двери. Она была слишком слаба физически, чтобы оказать сопроти¬вление этому грубому натиску'. Керн отпер дверь, быстро прошел через комнату Тома и Брике и вошел в комнату, где находилась голова про¬фессора Доуэля. Голова Доуэля с недоумением смотрела на этот неожн- данный визит. А Керн, нс обращая внимания на голову, быстро подошел к аппаратам и редко повернул кран от баллона,, подающего кровь. Глаза головы непонимающе, но спокойно повернулись в сторону крана, затем голова посмотрела па Керна и рас* терянную Лоран. Воздушный кран не был открыт, и го¬лова нс могла говорить. Она только шевелила губами, и Лоран, привыкшая к мимике головы, поняла: это был не-мой вопрос: «Конец?» Затем глаза головы, устремленные на Лоран, начали как будто тускнеть, и в то же время веки шпроко рас¬крылись, глазные яблоки выпучились, а лицо начало су¬дорожно подергиваться. Голова переживала 'муки удушья. Лоран истерически крикнула. Потом, шатаясь, подошла к Керну, уцепилась за его руку и, почти теряя сознание, заговорила прерывающимся, сдавленным спазмой голосом: — Откройте, скорее откройте кран. . . Я согласна на вес! С едва заметной усмешкой Керн открыл кран. Живи¬тельная струя потекла по трубке в голову Доудля. Судо¬рожные подергнванья лица прекратились, глаза приняли нормальное выражение, взгляд просветлел. Угасавшая жизнь вернулась в голову Доуэля. Вернулось и сознание, потому что Доуэль вновь посмотрел на Лоран с выраже¬нием недоумения и как будто даже разочарования. Лоран шаталась от волнения. — Позвольте вам предложить руку, — галантно сказал Керн, и странная пара удалилась. Когда Лоран вновь уселась у стола, Керн, как ни в чем не бывало, сказал: — Так, на чем мы остановились? Да.. . «Состояние больных требует моего постоянного, — или нет, напи¬шите: — неотлучного пребывания в доме профессора Керна. Профессор Керн был так добр, что предоставил в мое распоряжение прекрасную комнату с окном в сад. Кроме того, так как мой рабочий день увеличился, то профессор Керн утроил мое жалованье...» Лоран с упреком посмотрела на Керна. — Это но ложь, — сказал он. — Необходимость заста¬вляет меня лишить вас свободы, но я должен чем-нибудь вознаградить вас. Я действительно увеличиваю вам жало¬ванье. Пишите дальше: «Уход здесь прекрасный, и хотя работы много, но я чувствую себя великолепно. Ко мне не приходи, •—■ профессор никого не принимает у себя. Но не скучай, я тебе буду писать. . .» Так. Ну, и от себя прибавьте еще каких-нибудь нежностей, которые вы обыч¬но пишете, чтобы письмо не возбудило никаких подо¬зрений. И уже как будто позабыв о Лоран, Керн начал раз-мышлять вслух: — Долго так, конечно, продолжаться не может. Но, на¬деюсь, я долго и не задержу вас. Наша работа приходит к копцу, н тогда. .. То есть, я хотел сказать, что голова не долговечна. И когда она прикончит свое существова¬ние. . . Ну, что там, вы знаете все. -Проще сказать, когда мы кончим с Доуэлем работу, окончится п существова¬ние головы Доуэля. От головы не останется даже пепла, и тогда вы сможете вернуться к своей уважаемой ма¬тушке. Вы больше не будете опасны для меня. И еще раз — имейте в виду, если вы вздумаете болтать, у меня есть свидетели, которые, в случае надобности, покажут под присягой, что бренные останки профессора Доуэля, вместе с головой, ногами и прочими профессорскими атрибутами, сожжены мною после анатомического вскры¬тия в крематории. Для этих случаев крематорий — очень удобная вещь. Керн позвонил..Вошел Джон. — Джон, ты отведешь мадемуазель Лоран в белую ком¬нату, выходящую окном в сад. Мадемуазель Лоран пере¬селяется в мой дом, так как сейчас предстоит большая ра¬бота. Спроси у мадемуазель, что ей необходимо, чтобы устроиться поудобнее, и достань все необходимое. Мо¬жешь заказать от моего имени по телефону в магазинах. Счета я оплачу. Нс забудь заказать для мадемуазель обед. И, откланявшись, Кери ушел. Джон проводил Лоран в отведенную ей комнату. Керн не солгал: комната действительно была очень хо¬роша: светлая, просторная и уютно обставленная. Огром¬ное окно выходило в сад. Но самая мрачная тюрьма нс могла навести на Лоран большей тоски, чем рта веселая, нарядная комната. Как тяжело-больная, добралась Лоран до окна и посмотрела в сад. «Второй этаж... высоко... отсюда не убежишь...» —=• Г подумала она. Да если бы и могла убежать, не убежала бы, так как ее бегство было бы равносильно приговору ДЛЯ ГОЛОВЫ ДоуЭЛЯ. V. Лоран в изнеможении опустилась на кушетку и погру¬зилась в тяжелое раздумье. Она не могла определить, сколько времени находилась в этом состоянии. — Кушать подало, — услышала она, как сквозь соп, го¬лос Джона и подняла усталые веки. — Благодарю вас, я не голодна, — уберите со стола. Вышколенный слуга беспрекословно исполнил приказа¬ние и удалился. И она вновь погрузилась в свои думы. Когда в окне противоположного дома вспыхнули огни, она почувство¬вала такое одиночество, что решила немедля навестить головы. Особенно ей хотелось повидать голову Доуэля. Неожиданный визит Лоран чрезвычайно обрадовал го¬лову Брике. — Наконец-то, — воскликнула она.'—Уже? Принесли? — Что? — Мое тело, — сказала Брике таким тоном, как будто вопрос шел о новом платье. — Нет, еще не принесли, — невольно улыбаясь, отве¬тила Лоран. — Но скоро принесут, теперь уж вам недолго ожидать. — Ах, скорей бы... — А мне также пришьют другое тело?— спросил Тома. — Да, разумеется, — успокоила его Лоран. — И вы бу¬дете такой же здоровый, сильный, как были. Вы соберете денег, поедете к себе в деревню и женитесь на вашей Мари. Лоран уже знала все затаенные желания головы. Тома чмокнул губами. — Скорее бы. Лоран поспешила пройти в комнату головы Доуэля. Как только воздушный кран был открыт, голова спро¬сила Лоран: — Что все это значит? Лоран рассказала голове о разговоре с Керном и своем заключении. — Это возмутительно! — сказала голова. — Еслн бы я только мог помочь вам. ..Ия, пожалуй, смогу, если толь¬ко вы сами поможете мне. . У В глазах головы были гнев и решимость. — Все очень~просто. Закройте кран от питательных трубок, и я умру. Поверьте, что я был даже разочарован, когда Керн вновь открыл край и оживил меня. Я умру, и Керн отпустит вас домой. — Я никогда не вернусь домой такой ценой! — вос¬кликнула Лоран. — Я бы хотел иметь все красноречие Цицерона, что¬бы убедить вас сделать это... Лоран отрицательно покачала головой. — Даже Цицерон не убедил бы меня. Я никогда не ре¬шусь прекратить жизнь человека. . . — Ну, разве я человек? — с грустной улыбкой спро¬сила голова. — Помните, вы сами повторили слова Декарта: «Я мыслю. Следовательно, я существую», — ответила Лоран. ■—- Положим, это так, но тогда вот что. Я перестану инструктировать Керна. И уже никакими пытками он не заставит меня помогать ему. И тогда он са.м прикончит меня. — Нет, нет, умоляю вас. — Лоран подошла к голове. — Послушайте меня. Я думала раньше о мести, теперь ду¬маю об ипом. Если Керну удастся приставить тело трупа к голове Ерике и операция пройдет удачно, то есть на¬дежда и вас вернуть к жизни.. . Не Керн, так другой. —— К сожалению, надежда эта очень слабая, — ответил Доуэль. — Едва ли опыт удастся даже у Керна. Он злой н преступный человек, тщеславный, как тысяча Геростра¬тов. Но он талантливый хирург и, пожалуй, самый спо¬собный из всех ассистентов, которые были у меня. Если не сделает этого он, который пользовался моют сове¬тами до настоящего дня, то ые сделает никто. Однако я сомневаюсь, чтобы и он сделал эту невиданную операцию. — Но собаки.. . — Собаки — дело иное. Обе собаки, живые и здоровые, лежали на одном столе, перед тем как совершить опера¬цию пересадки голов. Все это произошло очень быстро. Да и то Керну, повиданному, удалось вериуть к жизни только одну собаку, иначе он привел бы их обеих ко мне похвастать. А тело трупа может быть привезено для опе¬рации только через несколько часов, когда, быть может, начались уже процессы гниения. О сложности самой опе¬рации вы сами можете судить как медик. Это не то, что пришить полуотрезанный палец. Надо связать, тщательно сшить все артерии, вены и главное — нервы и спинной мозг, иначе получится калека; затем возобновить крово-обращение. .. Нет, это бесконечно трудная задача, непо¬сильная для современных хирургов. — Неужели вы сами не сделали бы такой операции? — Я обдумал все, уже делал опыты с собаками и по¬лагаю, что мне это удалось бы. .. Дверь неожиданно открылась. На пороге стоял Кери. — Совещание заговорщиков? Не буду вам мешать. — И он хлопнул дверью. МЕРТВАЯ ДИАНА Голове Брике казалось, что подобрать и пришить к го¬лове человека новое тело так же легко, как примерить и сшить новое платье. Объем шеи снят, остается только по¬добрать такой же объем шеи у трупа. Однако она скоро убедилась, что дело не так просто. Утром, н белых халатах,, к ней явились профессор Керн, Лорам и Джон. Керн распорядился, чтобы голова Брике была осторожно снята со стеклянной подставки и положена лицом вверх так, чтобы можно было видеть весь срез шеи. Питание головы кровыо, насыщенной кис¬лородом, не прекращалось. Кери углубился в изучение и промеры. — При всем однообразии человеческой анатомии, — говорил Керн, — каждое тело человека имеет свои инди¬видуальные особенности. Иногда трудно бывает разли¬чить, предлежит ли, например, наружная или внутренняя сонная артерия. Не одинаковой бывает и толщина арте¬рий, ширина дыхательного горла даже у людей с одина¬ковым объемом шеи. Немало придется повозиться и с нервами. — Но как же вы будете оперировать? — спросила Ло¬ран.1— Приставив срез шеи к срезу туловища, вы. тем самым закроете сразу всю поверхность среза. — В том-то и дело. Мы с Доуэлем проработали этот вопрос. Придется делать целый ряд продольных сече¬ний — итти от центра к периферии. Это очень сложная работа. Придется сделать свежие сечения на шее головы II трупа, чтобы добраться до еще не отмерших, жизнедея¬тельных клеток. Но главное затруднение все же не в этом. Главное—как уничтожить в теле трупа продукты начавшегося гниения или места инфекционного зараже¬ния, как очистить кровеносные сосуды от свернувшейся крови, наполнить их свежей кровью и заставить зарабо¬тать «мотор» организма — сердце. . . А спинной мозг? Малейшее прикосновение к нему вызывает сильнейшую реакцию, зачастую с самыми тяжелыми последствиями». — И как же вы предполагаете преодолеть все эти трудности? — О, пока это мой секрет. Когда опыт удастся, я опу¬бликую всю историю воскрешения из мертвых. Ну, на се¬годня довольно. Поставьте голову на место. Пустите воз¬душную струю. Как вы себя чувствуете, .мадемуазель? — спросил Керн, обращаясь к голове Брике. — Благодарю вас, хорошо. Но послушайте, господин профессор, я очень обеспокоена. . . Вы тут говорили о разных непонятных вещах, но одно я поняла, что вы со¬бираетесь кромсать мою шею вдоль и поперек. Ведь это же будет сплошное безобразие. Куда я покажусь с та¬кой шеей, которая будет похожа на котлету? — Я постараюсь, чтобы рубцы были менее заметны. Но, разумеется, скрыть совершенно следы операции нс удастся. Не делайте отчаяиных глаз, мадемуазель, вы мо¬жете носить на шее бархатку ИЛИ даже колье. Так и быть, я подарю его вам в день .вашего «рождения». Да, вот еще что. Сейчас ваша голова несколько усохла. Когда же вы заживете нормальной жизнью, голова должна пополнеть. Чтобы узнать ваш нормальный объем шеи, придется вас «раскормить» теперь же, иначе могут произойти неприят¬ности. — Но ведь я же не могу есть, — жалобно ответила голова. — Мы вас раскормим по трубочке. Я приготовил осо¬бый состав, — обратился он к Лоран. — Кроме того, при¬дется усилить и подачу крови. — Вы включаете в питательную жидкость жировые ве¬щества? Керн сделал неопределенный жест рукой. — Если голова и не разжиреет, то «набухнет», а это нам и надо. Итак, — закончил он, — остается самое глав* нос: молите бога, Мадемуазель Брике, чтобы скорее Й0- гибла какая-нибудь красавица, которая одолжит вам после смерти свое прекрасное тело. — Не говорите так, это ужасно! Человек должен уме¬реть, чтобы я получила тело... И, доктор, я боюсь. Ведь это тело мертвеца, А вдруг она придет и потребует отдать мне свое тело. — Кто оиа? — Мертвая. — Но ведь у нее не будет ног, чтобы притти, — смеясь отвечал Керн. — А если и придет, то вы скажете ей, что это вы дали ее телу голову, а не она вам тело, и она, конечно, будет благодарна за этот подарок. Иду дежурить в морг. Пожелайте мне удачи! Успех опыта во многом зависел от того, чтобы найти возможно свежий труп, и поэтому Керн бросил все де¬ла и почти переселился в морг, поджидая счастливого случая. С сигарой во рту он ходил по длинному зданию так спокойно, как будто гулял по бульварам. Матовый свет падал с потолка на длинные ряды мраморных столов. На каждом столе лежал труп, уже обмытый струей воды и раздетый. Заложив руки в карманы пальто и попыхивая сигарой, Керн обходил длинные ряды столов, заглядывал в лица и от времени до времени поднимал кожаные покрывала, чтобы осмотреть тело. Вместе с ним ходили и родственники или друзья по¬гибших людей. Керн относился к ним недоброжелательно, опасаясь, как бы они не вырвали у него подходящий труп из-под рук. Получить труп для Керна было не так- то просто. До истечения трехдневного срока на каждый труп могли предъявить права родственники, по истече-нии же трех дпей полуразложившийся труп не предста¬влял для Керна никакого интереса. Ему был нужен со¬вершенно свежий, по возможности даже неостывший труп. Кери нс поскупился на взятки, чтобы иметь возмож¬ность получить свежий труп немедленно. Номер трупа мог быть заменен, и какая-то неудачница, в конце концов, была бы зарегистрирована как «пропавшая без вести». «Однако нелегко' найти Диану по вкусу Брике» — ду- 4 А. Беляев — 302 мал Керн, разглядывая широкие ступни и мозолистее руки трупов. Большинство лежащих здесь принадлежало | не к тем, кто ездит на автомобилях. Керн прошел 113" | конца в конец. За это время несколько трупов было опо-Д знано и унесено, а на их места уже тащили новые. Но и®?| среди новичков Керн нс мог найти подходящего для опс- * рации материала. Находились трупы без головы, но или неподходящей комплекции, или имеющие раны на теле, ■ или же, наконец, начинавшие уже разлагаться. День был- ' на исходе. Керн чувствовал приступы голода и с удоволь¬ствием представил себе куриные котлеты в дымящемся горошке. «Неудачный день» — подумал Керн, вынимая часы. И он направился к выходу среди двигающейся у трупов толпы, полной отчаянья, тоски и ужаса. Навстречу ему служащие несли труп женщины без головы. Обмытое мо¬лодое тело блестело, как белый мрамор. «О, это что-то подходящее» — подумал он и пошел вслед за сторожами. Когда труп был положен, Керн бегло ' осмотрел его и еще больше убедился в том, что он нашел то, что нужно. Керн уже хотел шепнуть служащим, что- ; бы они унесли труп, как вдруг к трупу подошел плохо одетый старик с давно небритыми усами и бородой. — Вот она, Марта, — вскрикнул он и вытер рукой со лба пот. «Чорт его принес» — выбранился Керн и, подойдя к старику, сказал: — Вы опознали труп? Ведь он без головы. Старик показал на большую родинку на левом плече. — Приметная, — ответил он. Керн удивился, что старик говорит так спокойно. — Кто же она была? Ваша жена или дочь? — Бог милостив, — ответил словоохотливый старик. — Племянницей она мне была, да и не родной. От моей- ку¬зины их трое осталось, — кузина умерла, а мне их на шею. У меня же своих четверо. Нужда. Но что сделаете, ч сударь? Ведь не котята, под забор не подкинешь. Так и . жили. А тут случилось несчастье. Живем мы в старом доме, нас давно выселяли из него, но куда денешься. И вот дожили. Крыша обвалилась. Остальные дети ушибами отделались, а этой голову начисто срезало. Меня со ста¬рухой дома не было, мы с ней жареными каштанами тор¬ гуем. Я прпшсл домой, а Марту в морг уже отвезли. И зачем в морг? Говорят, за компанию, в других квар¬тирах тоже люден подавило, и некоторые из них одино¬кие были, вот всех их сюда. Я домой пришел, фгоить, и войти нельзя, словно землетрясение. «Дело подходящее» — подумал Керн и, отведя старика в сторону, сказал ему: — Что случилось, того нс поправишь. Видите ли, я врач, и мне нужен труп. Буду говорить прямо. Хотите по¬лучить сто франков — и можете отправляться домой. — Потрошить будете? — Старик неодобрительно пока¬чал головой и задумался.—Ей, конечно, все равно пропа¬дать. . . Мы люди бедные. . . А все ж таки не чужая кровь. . . — Двести. . . — А нужда велика, детишки голодные.. . но все-таки жалко. . . Хорошая девушка была, очень хорошая, очень добрая, и лицо как розан, не то, что этот хлам.-.. — Ста¬рик пренебрежительно махнул на столы с трупами. «Ну и старик, он, кажется, начинает расхваливать свой товар» — подумал Керн и решил изменить тактику. — Впрочем, как хотите, — небрежно сказал он.—Тру¬пов здесь не мало, и есть нисколько не хуже вашей пле¬мянницы. — И Керн отошел от старика. — Да нет, как же так, дайте подумать... — семенил за — ним старик, явно склоняясь к сделке. Керн уже торжествовал, но положение неожиданно из¬менилось еще раз. — Ты уже здесь? — послышался взволнованный старче¬ский голос. Керн обернулся и увидал быстро приближающуюся тол¬стенькую старушку в чистеньком белом чепце. Старик, при виде ее, невольно крякнул. -— Нашел? — спросила старушка, дико озираясь по сторонам и шепча молитвы. Старик молча показал рукой на труп. — Голубка ты наша, мученица несчастная, — заголоси¬ла старуха, приближаясь к обезглавленному трупу. Керн видел, что со старухой будет трудно сладить. — Послушайте, мадам, — сказал он приветливо, обра¬щаясь к старухе. — Я тут беседовал с вашим мужем и узнал, что вы очень нуждаетесь... — Нуждаемся или нет, у других пе просим, — отрезала не без гордости старушка. — Да, но. . . видите ли, я член благотворительного по¬хоронного общества. Я могу принять похороны вашей племянницы иа счет общества и возьму все хлопоты на себя. 'Если хотите, можете поручить это мне, а сами идите к своим делам, вас ждут ваши дети и сироты. — Ты что тут наболтал? — набросилась старушка на мужа. И, обернувшись к Керну, она сказала: — Благодарю вас, господин, но я должна все выполнить, как полагается. Как-нибудь справимся и без вашего благотворительного общества. Что глазами ворочаешь? — перешла опа на обычный -тон в разговоре с мужем. — Забирай покойницу. Поедем. Я п тачку привезла. Все это было сказано таким решительным тоном, что Керн сухо поклонился п отошел. «Досадно! Нет, решительно сегодня неудачный день». Он отправился к выходу и, отведя привратника в сто¬рону, тихо сказал ему: — Так смотрите же, если .будет что-нибудь подходя¬щее, немедленно звоните мне по телефону. — О, сударь, непременно, — закивал, головой приврат¬ник, получивший от Кериа хороший куш. Керн плотно пообедал в ресторане и вернулся к себе. Когда он зашел в комнату Брике, она встретила его обычным в последнее время вопросом: — Нашли? — Нашел, да неудачно, черт побери! — ответил он. — Потерпите. — Но неужели так-таки ничего подходящего и не бы¬ло?— не унималась Брике. — Были этакие кривоногие каракатицы. Если хотите, то я.. . — Ах, нет, уж лучше я потерплю. Я не хочу быть ка¬ракатицей. Керн решил лечь спать раньше обыкновенного, чтобы пораньше встать и вновь отправиться в морг. Но не успел он заснуть, как затрещал телефон у кровати. Кери выбра¬нился и взял трубку. — Алло. Я слушаю. Да, профессор Керн. Что такое? Крушение поезда у самого вокзала? Масса трупов? Ну да, конечно, немедленно. Благодарю вас. Ксрп начал быстро одеваться, вызвал Джона и крикнул: — Машину! Через пятнадцать минут он уже мчался по ночным ули¬цам как на пожар. Привратник не обманул. В эту ночь смерть собрала большой урожай. Трупы таскали беспрерывно. Все столы были завалены. Скоро пришлось класть их на пол. Керн был в восторге. Он благословлял судьбу за то, что эта катастрофа не случилась днем. Весть о ней, вероятно, еще не распространилась в городе. Посторонних в морге пока нс было. Керн рассматривал еще не раздетые и не обмы¬тые трупы. Все они были совершенно свежие. Исключи¬тельно удачный случай. Одно плохо, что и этот благоде¬тельный случай не очень считался с специальными тре¬бованиями Керна. Большинство тел было раздавлено ИЛИ повреждено во многих местах. Но Керн не терял наде¬жды, так как трупы все прибывали. — Покажите-ка мне вот эту, — обратился он к служа¬щему, несшему труп девушки в сером костюме. Череп был разбит со стороны затылка. Волосы окровавлены, платье тоже. Но платье не измято. «Видимо, повреждения тела не велики... Идет. Телосложение довольно плебей¬ское, — вероятно какая-нибудь камеристка, но лучше та-кое тело, чем ничего»,—: думал Керн. — А это? — Керн указал на другие носилки. — Да это целая находка. Со¬кровище! Чорт возьми, досадно все-такн, что погибла та¬кая женщина! На пол опустили труп молодой женщины с необычай¬но красивым аристократическим лицом, на котором за¬стыло только одно глубокое удивление. У нее был про¬бит череп выше правого уха. Очевидно, смерть наступила мгновенно. На белой шее виднелось жемчужное ожерелье. Изящное черное шелковое платье было лишь немного изорвано внизу и от ворота до плеча. На обнажившемся плече видпелась родинка. «Как у той,— подумал Кери.— Но это... какая кра¬сота! — Керн наскоро измерил шею. — Как по заказу». Керн сорвал дорогое ожерелье из настоящих крупных жемчужин, бросил его служащим и сказал: — Я беру вот этот труп. Но так как у меня нет вре¬мени произвести здесь тщательный осмотр трупов, то на всякий случай я беру и вот этот, — он указал на первый труп девушки. — Скорее, скорее. Оберните их холстом и выносите. Вьг слышите? Толпа собирается. Вам придется открыть морг и через несколько минут здесь будет настоящее стол¬потворение. Трупы были унесены, уложены на автомобиль и быстро доставлены в дом Керна. Все необходимое для операции было уже заранее при¬готовлено. День, — вернее, ночь воскресения Брике на¬ступила. Кери не хотел терять ни одной .минуты. Оба трупа были обмыты и принесены в комнату Брике завернутыми в простыни и уложены на операционный стол. Голова Брике горела нетерпением посмотреть на свое новое тело, но Керн умышленно поставил стол так, что¬бы голова не видела трупов, пока не будут закончены все приготовления. Керн быстро произвел сечение голов трупов. Эти го¬ловы были завернуты в холст и вынесены Джоном, края среза и стол вымыты, тела приведены в порядок. ‘ Еще раз критически осмотрев тела, Кери озабоченно покачал головой. Тело с родинкой на плече было безуко¬ризненной красоты форм и особенно выигрывало по срав¬нению с телом «камеристки» — ширококостным, углова¬тым, неладно скроенным, но крепко сшитым. Брике, ко-нечно, выберет тело этой аристократической Дианы. Однако при тщательном осмотре тела Керн заметил у Дианы, как называл он ее, некоторый дефект: на ступне правой ноги была небольшая рана, причиненная каким-ни¬будь обрезком железа. Большой опасности это не предста¬вляло. Керн прижег рану, заражения крови опасаться еще не было оснований. Но все же за успех операции с телом камеристки он был более спокоен. — Поверните голову Брике, — сказал Керн, обращаясь к Лоран. Чтобы Брике не мешала своей болтливостью во время подготовительных работ, у нее был заткнут рот, то есть выключен баллон с сжатым воздухом.—Теперь мож¬но пустить воздушную струю. Когда голова Брике увидала трупы, она вскрикнула так, как будто неожиданно обожглась. Глаза ее расширились от ужаса. Один из этих трупов должен стать ее собствен* ным телом. Впервые, остро до боли, почувствовала она всю необычайность этой операции и начала колебаться. — Ну, что же вы? Как вам нравятся тру... эти тела? — Я. .. боюсь... — прохрипела голова. — Нет, нет, я не думала, что это так страшно... я не хочу... — Не хотите? В таком случае, я прпшыо к трупу го¬лову Тома. Тома сделается женщиной. Вы хотите, Тома, сейчас же получить тело? — Нет, подождите, — испугалась голова Брике. — Я со¬гласна. Я хочу иметь вот то тело... с родинкой на плече. — А я вам советую выбрать вот это. Оно не так кра¬сиво, но зато без единой царапины. — Я не прачка, а артпетка, — гордо заметила голова Брике. — Я хочу иметь красивое тело. И родинка на пле¬че. .. Это так нравится .мужчинам. — Пусть будет по-вашему, — ответил Берн. — Ма¬демуазель Лоран, перенесите голову мадемуазель Брике на операционный стол. Сделайте это осторожнее, искус¬ственное кровообращение головы должно продолжаться до последнего мгновения. Лоран возилась с последними приготовлениями головы Брике. На лице Брике были написаны крайнее напряже¬ние и волнение. Когда голова была перенесена на стол, Брике нс выдержала и вдруг закричала так, как она еще никогда не кричала: — Не хочу! Не хочу! Не надо! Лучше убейте меня! Боюсь! А-ааа. . . Керн, не прерывая своей работы, резко крикнул Лоран: — Закройте скорее воздушный кран! Введите в пита¬тельный раствор гедонал, и она уснет. — Нет, нет, нет! Кран закрылся, голова замолчала, но продолжала ше¬велить губами и смотреть с выражением ужаса и мольбы. — Господин профессор, можем ли мы производить опе¬рацию против ее воли? — спросила Лоран. — Сейчас не время заниматься этическими проблема¬ми, — сухо ответил Керн. — Она потом сама нас блахрда- рить будет. Делайте-свое дело, или уходите и не мешайте мне. Но Лоран знала, что уйти она не может, — без ее по¬мощи исход операции оказался бы еще более сомнитель¬ным. И она, пересилив себя, продолжала помогать Керну, Голова Брике гак билась, что трубки едва не вышли из кровеносных сосудов. Джон пришел на помощь и придер¬жал голову руками. Постепенно подергивания головы пре¬кратились, глаза закрылись, гедонал производил свое дей¬ствие. Профессор Керн приступил к операции. Тишина прерывалась только короткими приказаниями Керна, требовавшего тот или иной хирургический инстру¬мент. От напряжения у Керна даже вздулись жилы на лбу. Он пустил в ход всю свою блестящую хирургтгческую тех¬нику, соединяя быстроту с необычайной тщательностью и осторожностью. При всей своей ненависти к Керну, Ло¬ран не могла в эту минуту не восхищаться им. Он рабо¬тал как вдохновенный артист. Его ловкие чувствительные пальцы совершали чудеса. Операция продолжалась час пятьдесят пять минут. — Кончено, — наконец сказал Керн, выпрямляясь, — отныне Брике перестала быть головой от тела. Остается только вдунуть ей жизнь, — заставить забиться сердце, возбудить кровообращение. Но с этим я справлюсь один. Вы можете отдохнуть, мадемуазель Лоран. — Я еще могу работать, — ответила она. Несмотря на усталость, ей очень хотелось посмотреть на последний акт этой необычайной операции. Но Керн, очевидно, не хотел посвящать ее в тайну оживления. Он еще раз настойчиво предложил ей отдохнуть, и Лоран по¬виновалась. Керн вновь вызвал ее через час. Он выглядел еще бо¬лее уставшим, но лицо его выражало глубокое самоудо¬влетворение. — Попробуйте пульс, — предложил он Лоран. Девушка не без внутреннего содрогания взяла за руку Брике; за ту руку, которая всего три часа тому назад принадлежала холодному трупу. Рука была уже теплая и прощупывалось биение пульса. Керн приложил к лицу Брике зеркало. Поверхность зеркала запотела. — Дышит. Теперь нужно хорошо спеленать нашу но¬ворожденную. Несколько дней ей придется пролежать со¬вершенно неподвижно. Сверх бинтов Керн наложил на шею Брике гипсовый лубок. Все тело было спеленато, а рот крепко завязан. — Чтобы она не вздумала говорить, — пояснил Керн. — Первые сутки мы продержим ее в сонном состоянии, если сердце позволит. Брике перенесли в комнату, смежную с комнатой Ло¬ран, бережно уложили в кровать и подвергли электро¬наркозу. — Питать мы ее будем искусственно, пока не произой¬дет сращения швов.' Вам уж придется поухаживать за ней. Только на третий день Керн позволил Брике «притти в себя». Было четыре часа дня. Босой луч солнца прорезал ко.чнату и осветил лицо Брике. Она легко повела бровями и открыла глаза. Еще смутно соображая, посмотрела на освещенное окно, потом перевела взгляд на Лоран и, на¬конец, опустила глаза вниз. Там уже нс было пустоты. Она увидела слабо колыхавшуюся грудь и тело,—ее тело, прикрытое простыней. Слабая улыбка осветила се лицо. — Не пытайтесь говорить и лежите тихо, — сказала Лоран. — Операция прошла очень хорошо, и теперь все зависит от того, как вы будете вести себя. Чем спокойнее вы будете лежать, тем скорее подниметесь на ноги. Пока мы будем с вами объясняться мимикой. Если вы опустите веки вниз, это будет означать «да», вверх — «нет». Чув¬ствуете вы где-нибудь боль? Здесь. Здесь. Шея и нога, фто пройдет. Хотите вы пить? Есть? Брике ие ощущала голода, но хотела пить. Лоран позвонила Керну. Он тотчас пришел из своего кабинета. — Ну, как себя чувствует новорожденная? — Он осмо¬трел ее и остался доволен.—Все благополучно. Терпе¬ние, мадемуазель, и вы скоро будете танцовать. — Он сделал несколько распоряжений и ушел. Дни «выздоровления» тянулись для Брике очень мед- ч лепно. Она была примерной больной: сдерживала свое нетерпение, лежала спокойно и выполняла все приказа¬ния. Настал день, когда ее, наконец, распеленали, но го¬ворить еще не разрешали. — Чувствуете ли вы свое тело? — с некоторым волне¬нием спросил Керн. Брике опустила веки. — Попробуйте очень осторожно пошевелить пальцами на ногах. Брике, очевидно, попробовала, так как на лице ее вы* разилось напряжение, но пальцы не двигались. — Очевидно, функции центральной нервной системы, еще не вполне восстановились, — авторитетно сказал Керн. — Но я надеюсь, что они скоро восстановятся, а вместе с ними восстановится и движение. — Про себя же подумал: «Как бы Брике не захромала, в самом деле, на обе ноги». «Восстановится, — как странно звучит это слово»—по¬думала Лоран, вспомнив о холодном трупе на операци¬онном столе. У Брнке появилась новая забота. Теперь она часами за¬нималась тем, что пыталась шевелить пальцами на ногах. Лоран едва ли не с меньшим интересом следила за этим. И однажды Лоран радостно вскрикнула: — Шевелится! Большой палец на левой ноге шевелится. Дальше дело пошло быстрее. Зашевелились и другие пальцы на руках и ногах. Скоро Брнке уже могла не-много поднимать руки и ноги. Лоран была поражена. На глазах ее совершилось чудо. «Как бы ни был преступен Керн, — думала она, — он не¬обыкновенный человек. Правда, без головы Доуэля ему не удалось бы это двойное воскрешение мертвого. Но все же и сам Кери талантливый человек, — ведь это утвер-ч ждала н голова Доуэля. О, если бы Керн воскресил и. его! Но нет, этого он не сделает». Еще через несколько дней Брике разрешили говорить. У нее оказался довольно приятный голос, но несколько рушением функций центральной нервной системы? Со¬вершенно непонятно. . . Интересно знать, чье это моло¬дое, изящное тело, какой несчастной голове оно принад¬лежало. . .» Лоран, ничего не говоря Брике, начала просматривать номера газет, в которых печатались списки погибших при крушении поезда. Скоро ей попалась заметка о том, что известная итальянская артистка Анжелика Гай, следовав¬шая в поезде, потерпевшем крушение, исчезла бесследпо. Труп ее обнаружен не был, и над разрешением этой за¬гадки изощрялись газетные корреспонденты. Лоран была почти уверена, что голова Брике получила тело погиб¬шей артистки. СБЕЖАВПШП ЭКСПОНАТ Наконец, в жизни Брике настал великий день. С нее были сняты последние бинты, и профессор Керн разре¬шил ей встать. Она поднялась и, опираясь на руку Лоран, прошлась по комнате. Движения ее были неуверенны и несколько- порывисты. Иногда она делала странные жесты рукой: до известного предела ее рука двигалась плавно, затем сле¬довала задержка и как бы принужденное движение, пе-реходившее опять в плавное. — Все это пройдет, — убежденно говорил Керн. Немного беспокоила его только небольшая ранка на ступне Брике. Ранка заживала медленно. Но со временем и она зажила настолько, что Брике не испытывала боли, даже наступая на больную ногу. А еще через несколько дней Брике уже пыталась танцовать. — Не пойму, в чем дело, — говорила она, — некоторые движения мне даются свободно, а другие затруднены. Ве¬роятно, я еще не привыкла управлять своим новым те-1 лом... А оно великолепно! Посмотрите на ноги, маде¬муазель Лоран. И рост отличный. Вот только эти рубцы на шее. . . Придется их закрывать. Но зато эта родинка на плече очаровательна, не правда ли? Я сошью платье такого фасона, чтобы была видна... Нет, я решительно довольна своим телом. «Своим телом, — думала Лоран. — Бедная Анжелика Гай». Все, что так долго сдерживала в себе Брике, радом прорвалось наружу. Она забросала Лоран требованиями, заказами, просьбами о костюмах, белье, туфлях, шляпах, модных журналах, принадлежностях косметики. . . В новом сером шелковом платье она была представле¬на Керном голове профессора Доуэля. И так как это была мужская голова, Брике не могла не пококетничать. И была очень польщена, когда голова Доуэля про¬хрипела: — Отлично! Вы отлично справились со своей задачей, коллега, поздравляю вас! И Керн, под-руку с Брнке, сияя как новобрачный, вы¬шел из комнаты. — Садитесь, мадемуазель, — галантно сказал Керн, ко¬гда они пришли в его кабинет. — Не знаю, как мне благодарить вас, господин про¬фессор, — сказала она, томно опуская глаза и затем ко¬кетливо взглянув на Керна. — Вы так много сделали для меня... А я пичем не могу вознаградить вас. — Этого и не нужно. Я вознагражден больше, чем вы думаете. — Я очень рада. — И Брике окинула Керна еще более лучистым взглядом. — А теперь разрешите мне уйти... выписаться из больницы. — Как уйти? Из какой больницы? — сразу даже не понял Керн. — Уйти домой. Представляю, какой фурор произведет мое появление среди подруг. Она собирается уйти! Керн не допускал мысли об этом. Он проделал огромный труд, разрешил сложнейшую за¬дачу, совершил невозможное вовсе не для того, чтобы Брике производила фурор' среди своих легкомысленных подруг. Он сам хотел произвести фурор демонстрацией Брике перед ученым обществом. Впоследствии он, может быть, и даст ей некоторую свободу, но теперь об этом нечего и думать. — К сожаленшо, я не могу отпустить вас, мадемуазель Брике. Вы должны еще некоторое время остаться в моем доме, под моим наблюдением. — Но зачем? Я чувствую себя великолепно, — возра¬зила она, играя рукой. — Да, но вам может стать хуже. — Тогда я приду к вам. — Позвольте мне лучше знать, когда вам можно бу* дет уйти отсюда, — уже резко сказал Керн, — Не забы-вайте, чем бы вы были без меня. — Я уже благодарила вас за это. Но я не девочка и не невольница и могу распоряжаться собой! «Ого, да она с характером» — с удивлением подумал Кери. — Ну, мы еще поговорим об этом, — сказал он. — А пока извольте итти в свою комнату. Джон, вероятно, уже принес вам бульон. Брике надула губы, поднялась и, не глядя па Керна, вышла. Брике обедала вместе с Лоран в се комнате. Когда Брике вошла, Лоран уже сидела за столом. Брике опусти¬лась на стул и сделала небрежный, изящный жест кистью правой руки. Лоран не раз замечала этот жест и размы¬шляла над тем, кому он, собственно, принадлежит: телу Анжелики Гай или Брике? Но разве не мог остаться в теле Анжелики Гай автоматизм движений, как-то закре¬пившийся в двигательных нервах? . . Для Лоран все эти вопросы были слишком сложными. «Ими, вероятно, заинтересуются физиологи» — поду¬мала она. — Опять бульон! Надоели мне эти больничные блю-да, — капризно сказала Брике. — Я с удовольствием съела бы сейчас дюжину устриц н запила стаканом шаб¬ли. — Она отпила несколько глотков бульона из чашки и продолжала: — Профессор Керн заявил мне сейчас, что он не отпустит меня из дому еще несколько дней. Как бы не так! Я не из породы домашних птиц. Здесь можно умереть с тоски. Нет, я люблю так жить, чтобы все вер¬телось колесом. Огни, музыка, цветы, шампанское.. . Непрерывно тараторя, Брике паскоро пообедала, под¬нялась со стула п, подойдя к окну, внимательно взгляну¬ла вниз. — Спокойной ночи, мадемуазель Лоран, — сказала она, обернувшись. — Я сегодня рано лягу спать. Пожа¬луйста, не будите меня завтра утром. В этом доме сон — лучшее препровождение времени. И, кивнув головой, она ушла в свою комнату. А Лоран уселась писать письмо своей матери. Все письма контролировались Керном. Лоран знала, как строго он следит за ней, и потому даже не пыталась переслать какое-нибудь письмо без его цензуры. Впрочем, чтобы не волновать свою мать, она решила, —- если бы и могла переслать письмо без цензуры Керна, — не писать ей правды о своем невольном заточении. В эту ночь Лоран спала особенно плохо. Она долго ворочалась в кровати, думая о будущем. Жизнь ее нахо¬дилась в опасности. Что предпримет Керн, чтобы «обез¬вредить» ее? Не спалось, видно, и Брике. Из се комнаты доносился какой-то шорох. «Примеряет новые платья» — подумала Лоран. Потом все стихло. Смутно, сквозь сон, Лоран услышала как будто заглушенный крик и проснулась. «Однако мои не])вы никуда не годятся» — подумала она и вновь уснула крепким предутренним сном. Проснулась она, как всегда, в семь часов утра. В комнате Брике все еще было тихо. Лоран решила *не бес¬покоить ее и прошла в комнату головы Тома. Голова Тома попрежнему была мрачна: После того как Керн «пришил тело» голове Брике, тоска Тома усилилась. Он просил, умолял, требовал, чтобы ему также скорее дали новое тело, наконец грубо бранился. Лоран стоило боль¬ших трудов успокоить его. Она с облегчением вздохнула, окончив утренний туалет головы Тома, и направилась в комнату головы Доуэля, который встретил Лоран привет-ливой улыбкой. — Странная это вещь — жизнь! — сказала го лова Доу¬эля. — Еще недавно я хотел умереть. Но мои мозг про¬должает работать, и не далее как третьего дня мне при¬шла в голову необычайно смелая и оригинальная идея. Если бы 'мне удалось осуществить мою мысль, это произ¬вело бы целый переворот в медицине. Я сообщил свою идею Керну, и надо было видеть, как загорелись его глаза. Ему, вероятно, мерещился прижизненный памятник, поставленный благодарными современниками... И вот, я должен жить для него, для идеи, а значит и для себя. Право, это какая-то ловушка. — Ив чем же эта идея? — Я как-нибудь расскажу вам, когда все это более оформится в моем мозгу... 'В девять часов Лоран решила постучать Брике, Но от¬вета не получила. Обеспокоенная Лорап попыталась от¬крыть дверь, но она оказалась запер_той изнутри. Лоран ничего больше пс оставалось, как сообщить обо всем этом профессору Керну. Керн, как всегда, действовал быстро и решительно. — Ломайте дверь! — приказал он Джону. Негр ударил плечом. Тяжелая дверь треснула и со-рвалась с петель. Керн, Лоран и Джон вошли в ком-нату. Измятая постель Брике была пуста. Керн подбежал к окну. От ручки рамы вниз спускалась вязка из разо-рванной простыни и двух полотенец. Клумба под окном была измята. — Это ваша проделка! — крикнул Керн, поворачивая грозное лицо к Лоран. — Уверяю вас, что я не принимала никакого участия в побеге мадемуазель Брике, — твердо сказала Лоран. — Ну, с вами мы еще поговорим, — ответил Керн, хотя решительный ответ Лоран сразу убедил его в том, что Бриде действовала без сообщников. — Теперь надо позаботиться о том, чтобы поймать беглянку. Керн прошел в свой кабинет и в волнении зашагал от камина к столу. Первою его мыслью было вызвать по¬лицию. Но он тотчас оставил эту мысль. Полицию менее' всего следовало вмешивать в это дело. Придется обра¬титься к частным сыскным агентствам. «Чорт возьми, я сам виноват. . . Надо было принять меры охраны. Но кто бы мог подумать. Вчерашний труп — сбежал! — Керн злобно рассмеялся. — И теперь, чего доброго, она разболтает обо всем, что произошло с нею. Ведь она говорила о фуроре, который произведет ее появление.. . Эта история дойдет до газетных корре¬спондентов, и тогда. . . Не следовало показывать се го¬лове Доуэля. . . Наделала хлопот. Отблагодарила!» Керн вызвал по телефопу агента частной сыскной кон¬торы, вручил ему крупную сумму на расходы, обещая еще большую, в случае успешных розысков, и дал под¬робное описание пропавшей. Агент осмотрел место побега и следы, ведшие к желез¬ной ограде сада. Ограда была высокая и оканчивалась острыми прутьями. Агент покачал головой. «Молодец дев- , ез чонка!»— На одном пруте он заметил кусок серого шел¬ка, снял его и бережно уложил в бумажник. — В этом платье она была одета в день побега. Будем искать женщину в сером. И, уверив Керна, что «женщина в сером» будет им разыскана не позже, чем через сутки, агент удалился. Сыщик был опытным в своем деле человеком. Он ра¬зузнал адрес последней квартиры Брике и адреса несколь¬ких прежних ее подруг, завел с ними знакомство, у од¬ной из подруг нашел фотографическую карточку Брике, узнал, в каких кабаре Брике выступала. Несколько аген¬тов было разослано по этим кабаре на поиски беглянки. — Птичка далеко не улетит, — уверенно говорил сыщик. Однако на этот раз он ошибся. Прошло два дня, а на след Брнке не удавалось напасть. Лишь на третий день поисков завсегдатай одного кабачка на Монмартре сооб¬щил агенту, что в ночь побега там была «воскресшая» Брнке. Но куда она затем исчезла, никто не знал. Керн волновался все более. Теперь он опасался не только того, что Брике разболтает о его тайнах. Он бо¬ялся навсегда потерять ценный «экспонат». Правда, он мог сделать второй — из головы Тома, но на это требо¬валось время, колоссальная затрата сил. Да и новый опыт мог закончиться не столь блестяще. Демонстриро-вание же оживленной собаки, разумеется, не произвело бы такого эффекта. Пет, Брике должна быть найдена во что бы то ни стало. И он удваивал, утраивал премиаль¬ную сумму за розыск «сбежавшего экспоната». Каждый день агенты доносили ему о результатах поис¬ков, но эти результаты были неутешительны. Брике точ¬но провалилась сквозь землю. ДОПЕТАЯ ПЕСНЯ После того как Брике, при помощи своего нового лов¬кого, гибкого и сильного тела, перебралась через ограду и вышла на улицу, она подозвала такси и дала странный адрес: , — Кладбище Пэр-Лашез- Но не доезжая до площади Бастилии, она сменила такси и направилась к Монмартру. На первые расходы она да- Хватила с собой сумочку Лоран, где лежало несколько десятков франков. «Одним грехом больше не составляет расчета, и притом это было необходимо» — успокаивала она себя. Покаяние в содеянных прегрешениях было от¬ложено на долгий срок. Она опять ощущала себя цель¬ным, живым, здоровым человеком, притом даже моложе, чем была. До операции, по ее женскому счету, ей было близко к тридцати. Новое же тело имело едва ли больше двадцати лет. Железы этого тела омолодили голову Бри¬ке: морщинки на лице исчезли, цвет его улучшился. «Те¬перь только и пожить» — думала Брике, мечтательно глядя в маленькое зеркальце, оказавшееся в сумочке. — Остановитесь здесь, — приказала ома шоферу и, расплатившись с ним, отправилась дальше пешком. Было около четырех часов утра. Она подошла к знако¬мому кабаре «Ша-нуар», где выступала в ту роковую ночь, когда шальная пуля прекратила на полуслове весе¬ленькую шансонетку, которую она пела. Окна кабаре еще горели яркими огнями. Не без волнения вошла Брике в знакомый вестибюль. Утомленный швейцар, очевидно, не узнал ее. Опа быстро прошла в боковую дверь и через коридор вошла в по¬мещение для артистов, примыкавшее к сцене. Первой встретила ее Рыжая Марта. Испуганно вскрикнув, Марта скрылась в своей уборной. Брике рассмеялась и посту¬чала в дверь, но Рыжая Марта нс открывала. — О, Ласточка! — услышала Брике мужской голос. Под этим именем она была известна в кабаре за свое при¬страстие к коньяку с ласточкой на этикетке. — Так ты жива? Л мы тебя давпо считали мертвой! Брике обернулась и увидала красивого, элегантно оде¬того мужчину с очень бледпым, бритым лицом. Такие бледные лица бывают у людей, которые редко видят солнце. Это был Жан, муж Рыжей Марты. Он нс любил говорить о своей профессии. Его же друзья и собутыль¬ники ие считали тактичным спрашивать об источнике его существования. Достаточно было того, что у Жапа ча¬стенько водились деньги и что он был «душа-парень». В те ночи, когда у Жана оттопыривался карман, вило лплось рекой, и Жап платил за всех. — Откуда прилетела, Ласточка? — Из больницы, — ответила Брике. 5 А. БРЛЛСП — 302 Боясь, чтобы у нес не отняли новое тело родственники или друзья той, которой оно принадлежало, Брике ре¬шила никому не говорить о необычайной операции, — Мое положение было очень серьезно, — продолжала она сочинять. — Меня сочли умершей и даже отправили в морг. Но там один студент, осматривавший труп, взял меня за руку и прощупал слабый пульс. Я была еще жива. Пуля прошла возле самого сердца, не задев его. Мепя тотчас отправили в больницу, и вес обошлось бла¬гополучно. — Великолепно! — воскликнул Жан. — Наши все будут ужасно удивлены. Надо спрыснуть твое воскресение. Дверной замок щелкнул. Рыжая Марта, подслушива¬вшая из-за дверей этот разговор, убедилась в том, что Брике не привидение, и открыла дверь. Подруги обня¬лись и крепко поцеловались. — Ты как будто стала тоньше, выше и изящнее, Ла-сточка, — сказала Рыжая Марта, с любопытством и неко¬торым удивлением рассматривая фигуру так неожиданно явившейся подруги. Брике слегка смутилась под этим пытливым женским взглядом. — Разумеется, я похудела, — отвечала она. — Меня кормили только бульоном. А рост? Я купила себе туфли с очень высокими каблуками. Ну, и фасон платья. .. — Но отчего так поздно ты явилась сюда? — О, это целая история... Ты уже выступала? Можешь посидеть со мной минутку? Марта утвердительно кивнула головой. Подруги усе¬лись около столика с большим зеркалом, уставленного ко¬робками с гримировальными карандашами и красками, флаконами духов, пудреницами, всевозможными коробоч¬ками со шпильками и булавками. Жан примостился рядом, куря египетскую папиросу. — Я сбежала из больницы. Форменным образом, — со¬общила Брике. — Но почему? — Надоели бульоны. Понимаешь, бульон, бульон и бульон... Я прямо боялась захлебнуться в бульоне. А доктор не хотел меня отпускать. Он должен был еще по¬казать меня студентам. Боюсь, что меня будет разыски¬вать полиция. .. Я не могу вернуться к себе и хотела бы остаться у тебя. А еще лучше — сйвссм уехать из Парижа- на несколько дней.... Но у меня так мало денег. Рыжая Марта даже всплеснула руками, — так это было интересно. — Ну, конечно, ты у меня остановишься, — сказала она. — Боюсь, что меня тоже будет искать полиция, — за¬думчиво произнес Жан, пуская колечко дыма. — Мне тоже па несколько дней следовало бы скрыться с горизонта. Ласточка была своя, и Жан не скрывал "от нее своей профессии. Ласточка знала, что Жан — птица «большого полета». Его специальностью был взлом сейфов. — Летим, Ласточка, с нами на юг. Ты, я и Марта. На Ривьеру, подышать морским воздухом. Засиделся, надо проветриться. Веришь ли, я больше двух месяцев не ви¬дал солнца и уж начинаю забывать, как оно выглядит. — Вот и прекрасно, — захлопала в ладоши Рыжая Марта. Жаи посмотрел на дорогие золотые часы-браслет. — Но у пас есть еще час времени. Чорт возьми, ты должна пам допеть свою песенку. .. А потом — летим, и пускай тебя ищут. Брике с удовольствием приняла это предложение. Ее выступление произвело фурор, как она того и ожи¬дала. Жан вышел на эстраду в роли конферансье, вспомнил трагическую историю, происшедшую здесь с Брике' не¬сколько месяцев тому назад, и затем заявил, что мадемуа¬зель Брике, по* желанию публики, ожила после того, как он, Жан, влил ей в горло рюмочку коньяка «Ласточка». ■— Ласточка! Ласточка! — заревела публика. Жаи сделал знак рукой и, когда крики смолкли, про-должал: — Ласточка споет *шансопетку с того самого места, на котором ее так неожиданно прервали. Оркестр, — «Ко¬шечку»! Оркестр заиграл, и в половине куплета, под бурные аплодисменты, Брике допела свою песенку. Правда, шум стоял такой, что она сама не слыхала своего голоса, но этого и не нужно было. Она чувствовала себя счастливой, как никогда, и упивалась тем, что ее не забыли и встре¬тили так тепло. Что эта теплота была сильно подогрета винными парами, ее не смущало. Окончив пение, она сделала неожиданно изящный жест кнстью правой руки. Это было ново. Публика зааплоди¬ровала еще громче. «Откуда у нее это? Какие красивые манеры. Надо пе¬ренять этот жест...» — подумала Рыжая Марта. Брике сошла с эстрады в зал. Подруги целовали ее, знакомые протягивали бокалы и чокались. Брике раскрас¬нелась, глаза блестели. Успех и вино вскружили ей го¬лову. Она, забыв об опасности преследования, готова была просидеть здесь всю ночь. Но Жан, пивший не меньше других, нс терял контроля над собой. От времени до времени он поглядывал на часы . и, на¬конец, подошел к Брике и тронул ее за руку. — Пора! — Но я не хочу. Вы можете уезжать один. Я не по-еду, — ответила Брике, томно закатывая глаза. Тогда Жан, молча поднял ее и понес к выходу. Публика подняла ропот. — Сеанс окончен!-—крикнул Жан уже у двери.—До следующего воскресенья! Он вынес отбивавшуюся от него Брике на улицу и уса* дил в автомобиль. Вскоре пришла и Марта с небольшими чемоданчиками. — На площадь Республики, — сказал Жан шоферу, не желая указывать конечного пункта. Он привык ездить с пересадками. ЖЕНЩИНА-ЗАГАДКА Волны Средиземного моря ритмично набегали на песча¬ный пляж. Легкий ветер едва надувал паруса белых яхт и рыбачьих судов. Над головой, в синей воздушной глу¬бине, ласково ворчали серые гидропланы, совершавшие короткие увеселительные рейсы между Ниццей и Мен¬тоной. Молодой человек в белом теннисном костюме сидел в плетеном кресле и читал газету. Возле кресла лежали в чехле теннисная ракета и несколько свежих английских научных журналов. Рядом с пим, под огромным белым зонтом, у мольберта возился его друг, художник Арман Ларе. Артур Доуэль, сын покойного профессора Доуэля, и- Арма» Ларе были неразлучными друзьями, н эта дружба лучше всего доказывала правдивость пословицы о том, что крайности сходятся. Артур Доуэль был песколько молчалив и холоден. Он любил порядок, умел усидчиво и систематически зани¬маться. Ему оставался всего один год до окончания уни¬верситета, и его уже оставляли в университете при ка¬федре биологии. Ларе, как истый француз-южанин, был чрезвычайно увлекающейся натурой, сумбурный, взбалмошный. Он за¬брасывал кисти и краски на целые недели, чтобы потом вновь приняться за работу запоем, и тогда никакие силы не могли оторвать его от мольберта. Только в одном друзья были похожи друг на друга: оба они были талантливы и умели добиваться раз поста¬вленной цели, хотя и шли к этой цели разными пу¬тями: один — порывами, скачками, другой — размерен¬ ным шагом. Биологические работы Артура Доуэля привлекали вни¬мание крупнейших специалистов, и е.му сулили' блестя¬щую научную карьеру. А картины Ларе вызывали много толков на выставках и некоторые из них уже были при¬обретены известнейшими музеями разных стран. Артур Доуэль ■ бросил па песок газету, прислонился го¬ловой к спинке кресла, прикрыл глаза и сказал: — Тело Анжелики Гай так и не найдено. Ларе безутешно тряхнул головой и тяжко вздохнул. — Ты до сих пор не можешь забыть о ней? — спросил Доуэль. Ларе повернулся с такой быстротой к Артуру, что тог невольно улыбнулся. Перед ним был уже не пылкий ху¬дожник, а рыцарь, вооруженный щитом — палитрой, с копьем — муштабелем в левой руке и мечом — кистью в правой, — оскорбленный рыцарь, готовый уничтожить того, кто нанес ему смертельное оскорбление. — Забыть Анжелику!.. — закричал Ларе, потрясая своим оружием. — Забыть ту, которая... Внезапно подкравшаяся волна, шипя, окатила его ноги почти до колен, и он меланхолически закончил: — Разве можно забыть Анжелику? Мир стал скучнее с тех пбр, как замолкли ее песни... Впервые Ларе узнал о гибели, вернее о бесследном исчезновении Анжелики Ган в Лондоне, куда он приехал, чтобы писать «симфонию лондонского тумана». Ларе был не только поклонником таланта певицы, но и се другом, ее рыцарем. Недаром он родился в Южном Провансе, среди развалин средневековых замков. Узнав о случившемся с Гай нссчастьн, он был так по¬трясен, что единственный раз в жизни прервал свой «жи¬вописный запой» в самом разгаре творчества. Артур, приехавший в Лондон из Кембриджа, желая от¬влечь своего друга от мрачных мыслей, придумал* это пу¬тешествие на побережье Средиземного моря. . . Но и здесь Ларе не находил себе места. Вернувшись с пляжа в отель, он переоделся и, сев на поезд, отпра¬вился в самое людное место — игорный дом Монте-Карло. Ему хотелось забыться. Несмотря на сравнительно ранний час, возле приземи¬стого здания уже толпилась публика. Ларе вошел в пер¬вый зал. Публики было мало. — Делайте вашу игру, — приглашал крупье, вооружен¬ный лопаточкой для загребания денег. Ларе, не останавливаясь, прошел в следующий зал, стены которого были расписаны картинами, изображаю¬щими полуобнаженных женщин, занимающихся охотой, скачками, фехтованием, — словом, всем тем, что возбу¬ждает азарт. От картин веяло напряжением страстной борьбы, азарта, алчности, но еще больше и резче эти чувства были написаны на лицах живых людей, собрав¬шихся вокруг игорного стола. Вот толстый коммерсант с бледным лицом протягивает деньги трясущимися пухлыми, веснущатыми руками, по¬крытыми рыжеватым пушком. Он дышит тяжело, как аст¬матик. Глаза его напряженно следят за вертящимся шари¬ком. Ларе безошибочно определяет, что толстяк уже круп¬но проигрался и теперь ставит последние деньги в наде-жде отыграться. А если нет — этот рыхлый человек, быть может, отправится в аллею самоубийц, и там произойдет последний расчет с жизнью.. . За толстяком стоит плохо одетый бритый старик с всклокоченными седыми волосами и маниакальными гла¬зами. В руках его записная книжка и карандаш. Он за¬писывает выигрыш и выходящие номера, делает какие-то подсчеты... Он давно уже проиграл все свое состояние н сделался рабом рулетки. Администрация игорного дома выдает ему небольшое ежемесячное пособие — на жизнь н игру: -своеобразная реклама. Теперь он строит свою «теорию вероятности», изучает капризный характер фор¬туны. Когда он ошибается в своих предположениях, то сердито бьет карандашом по записной книжке, подскаки¬вает на одной ноге, что-то бормочет и вновь углубляется в подсчеты. Если же его предположения оправдываются, лицо его сияет, и он поворачивает голову к соседям, как бы желая сказать: вот видите, наконец-то мне удалось от¬крыть законы случая. Два лакея вводят под-руку и усаживают в кресло у стола старуху в черном шелковом платье, с брильянтовым ожерельем на морщинистой шее. Лицо ее набелено так, что уже не может побледнеть. При виде таинственного шарика, распределяющего горе и радость, ее ввалившиеся глаза загораются огнем алчности, и тонкие пальцы, уни¬занные кольцами, начинают дрожать. Молодая, красивая, стройная женщина, одетая в изящ¬ный темнозеленый костюм, проходя мимо стола, бросает небрежным жестом тысячефранковый билет,, проигрывает, беспечно усмехается и проходит в следующую комнату. Ларе поставил на красное сто франков и выиграл. «Я сегодня должен выиграть» — подумал он, ставя тысячу — и проиграл. Но его не покидала уверенность, что в конце концов он выиграет. Его уже охватил азарт. К столу рулетки подошли трос: мужчина, высокий и статный, с очень бледным лицом, и две женщины, одна- рыжеволосая, а другая в сером костюме... Мельком взгля¬нув на нес, Ларе почувствовал какую-то тревогу. Еще не понимая, что его волнует, художник начал следить за женщиной в сером и был поражен одним жестом правой руки, который сделала она. «Что-то знакомое! О, такой жест делала Анжелика Гай». Эта мысль так поразила его, что он уже не мог играть. А когда трое неизвестных, смеясь, отошли, наконец, от стола, Ларе, забыв взять со стола выигранные деньги, пошел следом за ними.. . В четыре часа утра кто-то сильно постучал в дверь Артура Доуэля. Сердито нащшув на себя халат, Доуэль открыл. • . В комнату шатающейся походкой вошел Ларе и, устало опустившись в кресло, сказал: — Я, кажется, схожу с ума. . . — В чем дело, старина? — воскликнул Доуэль. — Дело в том, что.. . я нс знаю, как вам и сказать... Я играл со вчерашнего дня до двух часов ночи. Выиг-рыш сменяется проигрышем. И вдруг я увидел женщину, и один ее жест поразил меня до того, что я бросил иг¬ру и последовал за ней в рссторап. Я сел за столик и спросил чашку крепкого черного кофе. Кофе мне всегда помогает, когда нервы слишком расшалятся... Незна¬комка сидела за соседним столиком. С нею были моло-- дон человек, прилично одетый, но не внушающий особо¬го доверия, и довольно вульгарная рыжеволосая женщи¬на. Мои соседи пили вино и весело болтали. Незнакомка в сером начала напевать шансонетку. У нее оказался писклявый голосок довольно неприятного тембра. Но не¬ожиданно она взяла несколько низких грудных нот... — Ларе сжал свою голову. — Доуэль! Это был голос Анже¬лики Гай. Я из тысячи голосов узнал бы его. «Несчастный! до чего' он дошел» — подумал Доуэль, и, ласково положив руку на плечо Ларе, сказал: — Вам померещилось, Ларе. Возьмите себя в руки. Случайное сходство’. . . — Нет, нет! Уверяю вас, — горячо возразил Ларе.— Я начал внимательно присматриваться к певице. Она до¬вольно красива, четкий профиль и милые лукавые глаза. Но ее фигура, ее тело! Доуэль, пусть черти растерзают меня зубами, если фигура певицы нс похожа, как две капли воды, на фигуру Анжелики Г ай. . . — Вот что,-- Ларе, выпейте брому, примите холодный душ и ложитесь спать. Завтра, вернее сегодня, когда вы проснетесь... Ларе укоризненно посмотрел на Доуэля. — Вы думаете, что я с ума сошел. Не торопитесь де¬лать окончательное заключение. Выслушайте меня до конца. Это еще не все. Когда певичка спела свою песен¬ку, она сделала кистью руки вот такой жест. Это люби¬мый жест Анжелики, жест совершенно индивидуальный, неповторяемый. — Но что же вы хотитй» сказать? Не думаете! же вы, что неизвестная певица''обладает телом Анжелики? Ларе потер лоб. — Нс знаю. .. от этого действительно с ума сойти можно... Но слушайте дальше. На шее певица носит за¬мысловатое колье, вернее даже не колье, а целый при¬ставной воротничок, украшенный мелким жемчугом, ши¬риной, по крайней мере в четыре сантиметра. А на ее груди довольно широкий вырез. Вырез открывает на плече ро¬динку — родинку Анжелики Г ай. Колье выглядит как бинт. Выше колье — неизвестная мне голова женщины, ниже — знакомое, изученное мною до мельчайших деталей, линий и форм тело Анжелики Гай. Нс забывайте, ведь я худож¬ник, Доуэль. Я умею запоминать неповторяемые линии и индивидуальные особенности человеческого тела... Я де¬лал столько набросков и эскизов с Аняселики, столько на¬писал ее портретов, что не могу ошибиться. — Нет, это невозможно! — воскликнул Доуэль.— Ведь Анжелика по... — Погибла? В том-то и дело, что это никому не из¬вестно. Она сама, или се труп бесследно исчез. И вот те¬перь. .. — Вы встречаете оживший труп Анжелики? — О-о... — Ларе простонал. — Я думал именно об ЭТОМ. Доуэль поднялся и заходил по комнате, Очевидно, се¬годня уже не удастся лечь спать. — Будем рассуждать хладнокровно, —■ сказал он. — Вы говорите, что ваша неизвестная певичка имеет как бы два голоса: один свой, более чем посредствеппый, и другой — Анжелики Гай? — Низкий регистр — ее неповторимое контральто, — ответил Ларе, утвердительно кивнув головой. — Но ведь это же физиологически невозможно. Не предполагаете же вы, что человек высокие' ноты извле¬кает из своего горла верхними концами связок, а ниж¬ние— нижними? Высота звука зависит от большего или меньшего напрянюния голосовых связок на всем протя¬жении. Ведь это как на струне: при большем' натяжении вибрирующая струна дает больше колебаний и более вы¬сокий звук, и обратпо. Притом, если бы проделать та¬кую операцию, то голосовые связки были бы укорочены, значит голос стал бы очень высоким.,Да и едва ли чело¬век мог бы петь после такой операции: рубцы должны были бы мешать правильной вибрации связок, и голос, в лучшем случае, был бьг очень хриплым. . . Нет, это ре¬шительно невозможно. Наконец, чтобы «оживить» те¬ло Анжелики, надо бы иметь голову, чыо-то голову без тела. Доуэль неожиданно замолк, так как вспомнил о том, что в известной степени подкрепляло предположение Ларе. Артур сам присутствовал при некоторых опытах сво¬его отца. Профессор Доуэль вливал в сосуды погибшей собаки нагретую до тридцати семи градусов Цельсия пи¬тательную жидкость с адреналином — веществом, раз¬дражающим сосуды и заставляющим их сокращаться. Когда эта жидкость под некоторым давлением попадала в сердце, она восстанавливала его деятельность, и сердце начинало прогонять кровь по сосудам. Мало-помалу вос¬станавливалось кровообращение, и животное оживало. — Самою важною причиною гибели организма, — ска¬зал тогда отец Артура, — является прекращение снабже¬ния органов кровью и содержащимся в ней кислородом. — Значит, так можно оживить и человека? — спросил Артур. ’— Да, — весело ответил его отец, — я берусь совер¬шить воскресение и когда-нибудь произведу это «чудо». К этому я и веду свои опыты. Оживление трупа, следовательно, возможно. Но воз¬можно ли оживить труп, в котором тело принадлежало одному человеку, а голова другому? Возможна ли'такая операция? В этом Артур сомневался. Правда, он видел, как отец его делал необычайно смелые и удачные опера¬ции пересадки тканей и костей. Но все это было нс так сложно, и это делал его отец. «Если бы мой отец был жив, я, пожалуй, поверил бы, что догадка Ларе о чужой голове на теле Анжелики Гай правдоподобна. Только отец мог осмелиться совершить такую сложную и необычайную операцию. Может быть, эти опыты продолжали его ассистенты, — подумал До¬уэль. — Но одно дело оживить голову, или. даже целый . труп, а другое — пришить голову одного человека к тру¬пу другого». I — Что же вы хотите делать дальше? — спросил Доуэль. — Я хочу разыскать эту женщину в сером, познако-миться с ней и раскрыть тайну. Вы поможете мне в этом? — Разумеется, — ответил Доуэль. Ларе крепко пожал ему руку, и они начали обсуждать план действий. ВЕСЕЛАЯ ПРОГУЛКА Через несколько дней Ларе был уже знаком с Брике, ее подругой и Жаном. Он предложил им совершить про¬гулку на яхте, и предложение было принято. В то время как Жан и Рыжая Марта беседовали на па¬лубе с Доуэлем, Ларе предложил Брике пройти вниз осмотреть каюты. Их было всего две, очень небольших, н в одной из них стояло пианино. — О, здесь даже есть инструмент, — воскликнула Брике. Она уселась) у пианино и заиграла фокстрот. Яхта мерно покачивалась на волнах. Ларе стоял возле пиани¬но, внимательно смотрел на Брике и обдумывал, с чего начать свое следствие. — Спойте что-нибудь, — сказал он. Брике не заставила себя упрашивать. Она запела, ко¬кетливо поглядывая на Ларе.', Он ей правился. — Какой у вас. . . странный голос, — сказал Ларе, ис¬пытующе глядя в ее лицо. — В вашем горле как будто заключено два голоса: голоса двух женщин... Брике смутилась, но, быстро овладев собой, принуж¬денно рассмеялась. — О, да... Это^ у меня-с детства... Один- профессор пения нашел у меня контральто, а другой — меццо-со-прано. Каждый ставил голос по-своему, и-вышло... при¬том я недавно простудилась.. . <<Нс слишком ли много объяснений для одного фак¬та? — подумал Ларе. — И почему она так смутилась? Мон предположения оправдываются. Тут что-то есть». — Когда вы поете на низких нотах, — с грустью заго¬ворил он, — я будто слышу голос одной моей хорошей. знакомой.. . Она была известная певица. Бедняжка по¬гибла при железнодорожном крушении. Ко всеобщему удивлению, се тело не было найдено... Ее-фигура чрез¬вычайно напоминает вашу. . . как две капли воды. . . можно подумать, что, это ее тело.:. Брике посмотрела на Ларе с уже нескрываемым стра¬хом. Она поняла, что этот разговор ведется Ларе не¬спроста. — Бывают люди, очень похожие друг на друга... — сказала она дрогнувшим голосом. — Да, но такого сходства я не встречал. И потом... ваши жесты. .. вот этот жест кистью руки.. . И еще... Вы сейчас взялись руками за голову, как бы поправляя пышные пряди волос. Такие волосы были у Анжелики Гай. И так она поправляла капризный локон у виска. . . Но у вас нет длинных локонов. У вас короткие, остри-женные по последней моде волосы. — У меня раньше были тоже длинные волосы, — ска¬зала Брике, поднимаясь. Ее лицо побледнело, кончики пальцев заметно дрожали. — Здесь душно. . Пойдемте наверх... — Погодите, — остановил ее Ларе, также волнуясь. — Мне необходимо поговорить с вами. Он. насильно усадил ее в кресло у иллюминатора. — Мне дурно. . . Я не привыкла к качке, — восклик-нула Брике, порываясь уйти. Но Ларе как бы нечаянно коснулся руками ее шеи, отвернув при этом край колье. Он увидел розовевшие рубцы. Брике пошатнулась. Ларе едва успел подхватить ее: она была в обмороке. Художник, не зная, что делать, брызнул ей в лицо пря¬мо из стоявшего графина. Она скоро пришла в себя. Не¬передаваемый ужас засветился в ее глазах. Несколько долгих мгновений они молча смотрели друг на друга. Брике казалось, что наступил час возмездия. Страшный час расплаты за то, что она присвоила чужое тело. Гу¬бы Брике дрогнули, и она чуть слышно прошептала: — Не губите меня... Пожалейте... — Успокойтесь* я не собираюсь губить вас... но я должен узнать эту тайну. — Ларе поднял висевшую, как плеть, руку Брике й сильно сдавил ее. — Признайтесь, это не ваше тело? Откуда оно у вас? Скажите мне всю правду! — Жан! — попыталась крикнуть Брике, но Ларе за-жал ей рот ладонью, прошипев в самое ухо: — Если вы еще раз крикнете, вы не выйдете из этой каюты. Потом, оставив Ёрикс, ои быстро запер дверь каюты на ключ и плотно прикрыл раму иллюминатора. Брике заплакала, как ребенок. Но Ларе был неумолим. — Слезы вам не помогут! Говорите скорее, пока я не потерял терпения. — Я не виновата ни в чем, — заговорила Брике, всхлипывая. — Меня; убили... Но потом я ожила... Од¬на моя голова... на стеклянной подставке... это было так ужасно... И Тома голова стояла там же... Я не знаю, как это случилось... Профессор Керн, — это он оживил меня... Я просила его, чтобы он вернул мне тело... Он обещал.. . И привез откуда-то вот это тело... — Она почти с ужасом посмотрела на свои плечи и руки. — Но когда я увидела мертвое тело, то отказалась... мне было так страшно. .. Я не хотела, умоляла не приставлять моей головы к трупу... Это может подтвердить Лоран, — она ухаживала за нами, но Керн не послушал. Он усы¬пил меня, и я проснулась вот такой. Я не хотела оставать¬ся у Керна и убежала в Париж, а потом сюда.. . я знала, что Керн будет преследовать меня... Умоляю вас, не убивайте меня и не говорите никому... Теперь я не хочу остаться без тела, оно стало моим... Я никогда не чув¬ствовала такой легкости движений. Только болит нога... Но это пройдет. .. я не хочу возвращаться к Керну! Слушая эту бессвязную речь, Ларе думал: «Брике, ка¬жется, действительно не виновата. Но этот Керн... Как мог он достать тело Гай и использовать его для такого ужасного эксперимента? Керн! Я слышал об этом имени от Артура. Керн, кажется, был ассистентом его отца. Эта тайна должна быть раскрыта». — Перестаньте плакать и внимательно выслушайте ме¬ня, —■ строго сказал Ларе. — Я помогу вам, но при од¬ном условии, если п вы никому не скажете о том, что произошло с вами вплоть до настоящего момента. Ни¬кому, кроме одного человека, который сейчас придет сю¬да. Это Артур Доуэль, — вы уже знаете его. Вы должпы повиноваться мне во всем. Если только вы ослушаетесь, вас постигнет страшная кара. Вы совершили преступле¬ние, которое карается смертной казнью. И вам нигде не удастся спрятать вашу голову и присвоенное вами чу¬жое тело. Вас найдут и гильотинируют. Слушайте же меня. Во-первых, успокойтесь. Во-вторых, садитесь за пианино и пойте. Пойте как можно громче, чтобы было слышно там, наверху. Вам очень весело, ш вы не собпг раетесь подниматься на палубу. Брике подошла к пианино, уселась и запела, аккомпа¬нируя себе едва повинующимися пальцами. — Громче, веселее, — командовал Ларе, открывая ил¬люминатор и дверь. Эю было очень странное пение, — крик отчаяния и ужаса, переложенный на мажорный лад. — Громче, барабаньте >по клавишам! Так! Играйте и ждите. Вы поедете в Париж вместе с нами. Не взду-майте бежать. В Париже вы будете вне опасности, мы сумеем скрыть! вас. С веселым лицом Ларе поднялся на палубу. Яхта, наклонившись на правый борт, быстро скользи¬ла по легкой волне. Влажный морской ветер освежил Ларе. Он подошел к Артуру Доуэлю н, незаметно отведя его в сторону, сказал: — Пойдите вниз в каюту и заставьте мадемуазель Брике повторить вам все, что она сказала мне. А я зай¬му гостей. — Ну, как вам нравится яхта, мадам? — обратился он к Рыжей Марте и начал вести с нею непринужденный разговор. Жан, развалясь на плетеном кресле, блаженствовал вдали от полиции и сыщиков. Он не хотел больше ни ду¬мать, ни наблюдать, он хотел забыть о вечной насторо¬женности. Медленно потягивая из маленькой рюмки пре¬восходный коньяк, он еще больше погружался в созер¬цательное, полусонное состояние. Это было как нельзя более на-руку Ларе. Рыжая Марта также чувствовала себя великолепно. Слыша из каюты пение подруги, она сама, в перерывах между фразами, присоединяла свой голос к доносивше¬муся игривому напеву. Успокоила ли Брике игра, или Артур показался ей ме¬нее опасным собеседником, но на этот раз она более связно и толково рассказала ему историю своей смерти и воскресения. — Вот и все. Иу, разве я виновата? — уже с улыбкой спросила она и спела коротенькую шансонетку «Винова¬та ли я», повторенную на палубе Мартой. — Опишите мне третью голову, которая жила у про¬фессора Керна, — сказал Доуэль. —■ Тома? — Нет, ту, которой вас показал профессор Керн! Впрочем.. . Артур Доуэль торопливо вынул из бокового кармана бумажник, порылся в нем, достал оттуда фотографиче¬скую карточку и показал ее Брике. — Скажите, похож изображенный здесь мужчина на голову моего. . . знакомого, которую вы видели у Керна? — Да это совершенно он! — воскликнула Брике. Она даже бросила играть. — Удивительно! И с плечами! Голова с телом. Неужели и ему уже успели пришить тело? Что с вами, мой дорогой? — участливо н испуган¬но спросила она. Доуэль пошатнулся. Лицо его побледнело. Он, с тру¬дом владея собой, сделал несколько шагов, тяжело опу¬стился в кресло и закрыл лицо руками. — Что с вами? — еще раз спросила его Брике. Но он ничего не отвечал. Потом губы его-прошептали:—Бед¬ный отец, — но Брике не расслышала этих слов. Артур Доуэль очень быстро овладел собой. Когда он поднял голову, его лицо было почти спокойно. — Простите, В, кажется, напугал вас,— сказал он.— У меня иногда бывают такие легкие припадки на сер¬дечной почве. Вот все уже и прошло. — Но кто этот человек? Он так похож на. . . Ваш брат? — заинтересовалась Брике. — Кто бы он ни был, вы должны помочь нам разыс¬кать эту голову. Вы поедете с нами. Мы устроим пас в таком укромном уголке, где вас никто не найдет. Когда вы можете ехать? _ — Хот^—сегодня, — ответила Брике. — А вы. .. не от¬нимете ”у меня мое тело? Доуэль сразу не понял, потом улыбнулся к ответил: —— Конечно, нет... если только вы будете слушать нас и помогать нам. Идемте на палубу. — Ну, как ваше плавание? — весело спросил он, под¬нявшись на палубу. Затем посмотрел на горизонт с ви¬дом опытного моряка и, озабоченно покачав головой, ска¬зал: — Море мне не нравится.. . Видите эту темноватую по¬лосу у горизонта?.. Если мьг^ во-время нс вернемся, то. .. — О, скорее назад! Я не хочу утонуть, — полушутя, полусерьезно воскликнула Брике. Никакой бури не предвиделось. Просто Доуэль решил напугать своих сухопутных гостей, для того чтобы ско¬рее вернуться на берег. Ларе условился с Брике встретиться на теннисной площадке после обеда, «если не будет бури». Они рас¬ставались всего на несколько часов. — Послушайте, Ларе, мы неожиданно напали на след больших тайн, — сказал Доуэль, когда они вернулись в отель. — Знаете ли вы, чья голова находилась у Керпа? Голова моего отца, профессора Доуэля! Ларе, уже усевшийся на стуле, подскочил как мяч. — Голова? Живая голова вашего отца! Но возможно ли это? И это все Керн! О, я растерзаю его! Мы найдем голову вашего отца. — Боюсь, что мы не застанем ее в живых,—печаль¬но ответил Артур. — Отец сам доказал возможность ожи¬вления голов, отсеченных от тела, но головы эти жили не более полутора часа, затем они умирали,.потому что кровь свертывалась, искусствениые же питательные рас¬творы могли поддержать жизнь еще меньшее время. Артур Доуэль не знал, что его отец незадолго до смерти изобрел препарат, пазванный нм «Доуэль 217» и переименованный Керном в «Керн 217». Введенпый в кровь, ЭТОТ препарат совершенно устраняет свертывание крови и потому делает возможным более длительное су¬ществование головы. — Но, живою или мертвою, мы; должны разыскать го¬лову отца. Скорее в Париж! Ларе бросился в свой номер собирать вещи. В ПАРИЖ! ~г_ч Наскоро пообедав, Ларе побежал на теннисную пло¬щадку. Несколько запоздавшая Брике была очень обрадована, увидав, что он уже ждет ее. Несмотря па весь страх, ко¬торый внушил ей этот человек, Брике продолжала на¬ходить его очень интересным мужчиной. — А где же ваша ракетка?.. — разочарованно спро¬сила она его.—Разве вы сегодня не будете учить меня? Ларе уже в продолжение нескольких дней учил Брике играть в теннис. Она оказалась очень способной учени¬цей. Но Ларе знал тайну этой способности больше, чем сама Брике: она обладала тренированным телом Анжели¬ки, которая была прекрасной теннисисткой. Когда-то она сама учила Ларе некоторым ударам. И теперь Ларе оста¬валось только привести в соответствие уже тренирован¬ное тело Гай с еще не тренированным мозгом Брике,— закрепить >в ее мозгу привычные движения тела. Иногда движения Брике были неуверенные, угловатые. Но часто, неожиданно для себя, она делала необычайно ловкие движения. Она, например, чрезвычайно удивила Ларе, когда стала подавать «резаные мячи», — ее никто не учил этому. А этот ловкий и трудный прием был своего рода гордостью Анжелики. И, глядя на движения Брике, Ларе иногда забывал, что играет не с Анжеликой. Имен¬но во время игры в теннис у Ларе возникло нежное чув¬ство к «возрожденной Анжелике», как иногда называл он Брике. Правда, это чувство было далеко от того обожания и преклонения, которым он был преисполнен к Анжелике. Брике стояла возле Ларе, заслонившись ракеткой от заходящего солнца, — один из жестов Анжелики. — Сегодня мы не будем играть. . . — Как жалко. А я бы нспрочь поиграть, хотя у меня сильней, чем обычно, болит нога, — сказала Брике. — Идемте со мной. Мьг едем в Париж. — Сейчас? — Немедленно. — Но мне же необходимо хоть переодеться и захва¬тить кое-какие вещи. . . ' — Хорошо. Даю вам на сборы сорок минут, и ни ми¬нуты больше. Мы заедем за вами в автомобиле. Идите же скорее укладываться. «Она действительно прихрамывает» — подумал Ларе, глядя вслед удаляющейся Брике. По пути в Париж нога у Брике разболелась не на шут¬ку. Брике лежала в своем купе и тихо стонала. Ларе успокаивал ее, как умел. Это путешествие еще больше сблизило их. Правда, он ухаживал с такой заботливостью, как ему казалось, нс за Брике, а за Анжеликой Гай. Но Брике относила заботы Ларе целиком к себе. Это внимание очень трогало ее. а Л. Беляев—302 — Вы такой добрый, — сказала она сентиментально. —■ Там, на яхте, вы напугали меня. Но теперь я не боюсь вас. — И она улыбнулась так очаровательно, что Ларе не мог не улыбнуться в ответ. Эта ответная улыбка уже всецело принадлежала голове, — ведь улыбалась голова Брике. Она делала успехи, сама нс замечая того. А недалеко от Парижа случилось маленькое событие, еще больше обрадовавшее Брике и удивившее самого виновника этого события. Во время особенно сильного приступа боли Брике протянула руку и сказала: — Если бы вы знали, как я страдаю. . . Ларе невольно взял протянутую руку и поцеловал ее. Брике покраснела, а Ларе смутился. «Чорт возьми, — думал он, — я, кажется, поцеловал ее. Но ведь это была только рука, — рука Анжелики. Одна¬ко ведь боль чувствует голова, значит, поцеловав руку, я пожалел голову. Но голова чувствует боль потому, что бо-лит нога Анжелики, но боль Анжелики чувствует голова Брике. . .» Он совсем запутался и смутился еще больше. — Чем вы объяснили ваш внезапный отъезд вашей подруге? — спросил Ларе, чтобы скорее покончить с не¬ловкостью. — Ничем. Она привыкла к моим неожиданным поступ¬кам. Впрочем, она с мужем тоже скоро приедет в Париж. Я хочу ее видеть. Вы, пожалуйста, пригласите ее ко мне. — И Брике дала адрес Рыжей Марты. Ларе и Артур Доуэль решили поместить Брике в не¬большом пустующем доме, принадлежащем отцу Ларе, в конце авеню дю Мэн. — Рядом с кладбищем! — суеверно воскликнула Брике, когда автомобиль провозил ее мимо кладбища Монпарнас. — Значит, долго жить будете, — успокоил ее Ларе. — Разве есть такая примета? — спросила суеверная Брике. — Вернейшая. И Брике успокоилась. Больную уложили в довольно уютной комиате на ог¬ромной старинной кровати под балдахином. Брике вздохнула, откидываясь на горку подушек. — Вам необходимо пригласить врача н сиделку, — сказал Ларе. Но Брике решительно возражала. Она боя¬лась, что новые люди донесут на нее. С большим трудом Ларе уговорил ее показать ногу своему другу, молодому врачу, и пригласить в сиделки дочь/ консьержа, —■ Этот консьерж служит у нас двадцать лег. На него и на его дочь вполне можно положиться. Приглашенный врач осмотрел распухшую и сильно по¬красневшую ногу, предписал делать компрессы, успокоил Брике и вышел с Ларе в другую комнату. — Ну, как? — Опросил не без волнения Ларе. —■ Пока серьезного ничего нет, но следить надо. Я бу¬ду навещать се через день. Больная должна соблюдать абсолютный покой. Ларе каждое утро навещал Брике. Однажды он тихо вошел в комнату. Сиделки не было. Брике дремала или лежала с закрытыми глазами. Странное дело, ее лицо, казалось, все более молодело. Теперь Брике можно было дать не более двадцати лет. Черты лица как-то смягчи¬лись, стали нежнее. Ларе на цыпочках подошел к кровати, нагнулся, дол¬го смотрел на это лицо, и. . . вдруг нежно поцеловал в лоб. На этот раз Ларе даже не анализировал, целует ли он «останки» Анжелики, голову Брике или всю Брике. Брике медленно подняла веки и посмотрела на Ларе, бледная улыбка мелькнула на ее губах. — Как вы себя чувствуете? — спросил Ларе. — Я не разбудил вас? — Нет, -я не спала. Благодарю вас, я чувствую себя хорошо. Если бы не эта боль. . . — Доктор говорит, что ничего серьезного. Лежите спо¬койно, и скоро вы поправитесь. . . ‘ Вошла сиделка. Ларе кивнул головой и вышел. Брике проводила его нежным взглядом. В жизнь ее вошло что- то новое. Она хотела скорее поправиться. Кабаре, танцы, шансонетки, веселые, пьяные посетители «Ша-нуар» — все это ушло куда-то далеко, потеряло смысл и цену. В сердце ее рождались новые мечты о счастьи. Быть может, это было самое большое чудо «перевоплощения», о ко-тором не подозревала она сама, не подозревал и Ларе! Чистое, девственное тело Анжелики Гай не только омо¬лодило голову Брике, но и изменило ход ее мыслей. Развязная певица из кабаре превращалась в скромную девушку. ЖЕРТВА КЕРНА В то время как Ларе был всецело поглощен заботами о Брике, Артур Доуэль собирал сведения о доме Керна. От времени до времени друзья совещались с Брике, ко¬торая сообщила им все, что знала о доме и людях, на¬селявших его. Артур Доуэль решил действовать очень осторожно. С момента исчезновения Брике Керн должен быть насто¬роже. Застать его врасплох едва ли удастся. Необходимо вести дело так, чтобы до последнего момента Керн не подозревал, что на него уже ведется атака. — Мы будем действовать как можно хитрей, — сказал он Ларе. — Прежде всего нужно узнать, где живет ма¬демуазель Лоран. Если она не заодно с Керном, то во многом нам поможет, — гораздо больше, чем Брике. Разузнать адрес Лоран не представляло большого труда. Но когда Доуэль посетил квартиру, его ждало ра¬зочарование. Вместо Лоран он застал только ее мать, чистенько одетую благообразную старушку, заплакан¬ную, недоверчивую, убитую горем. — Могу я видеть мадемуазель Лоран? — спросил он. Старуха с недоумением посмотрела на него. — Мою дочь? .. Разве вы ее знаете? ..Ас кем я имею честь говорить и зачем вам нужна моя дочь? — Если разрешите... — Прошу вас. — И мать Лоран впустила посетителя в маленькую гостиную, уставленную мягкой старинной ме¬белью в белых чехлах с кружевными накидками на спин¬ках. На стене большой портрет. «Интересная девушка» — подумал Артур. — Моя фамилия Радье, — сказал он. — Я — медик из провинции, вчера только приехал из Тулона. Когда-то я был знаком с одной из подруг мадемуазель Лоран по университету. Уже здесь, в Париже, я случайно встретил эту подругу и узнал от нее, что мадемуазель Лоран ра¬ботает у профессора Керна. — А как фамилия университетской подруги моей до¬чери? — Фамилия? Риш!.. — Риш! Риш!.. Не слыхала такой, — заметила Лоран и уже с явным недоверием спросила:—А вы не от Керна? — Нет, я не от Керна, — с улыбкой ответил Артур. — Но очень хотел бы познакомиться с ним. Дело в том, что он работает в той области, которой я очень интере¬суюсь. Мне известно, что ряд опытов, и самых интерес¬ных, он производит на дому. Но он очень замкнутый че¬ловек и никого не желает пускать в свое святая святых. Старушка Лоран решила, что это похоже на правду: поступив на работу к профессору Керну, дочь говорила, что он живет очень замкнуто и никого не принимает. «Чем же он занимается?» — спросила она у дочери и получила неопределенный ответ: «Всякими научными опытами». — И вот, — продолжал Доуэль, — я решил познако¬миться сначала с мадемуазель Лоран и посоветоваться с нею, как мне вернее достигнуть цели. Она могла бы под¬готовить почву, предварительно поговорить с профессо¬ром Керном, познакомить меня с ним и ввести в дом. Вид молодого человека располагал к доверию, но все, что было связано с именем Керна, возбуждало в душе мадам Лоран такое беспокойство и тревогу, что она не знала, как вести дальше разговор. Она тяжело вздохну¬ла и, сдерживая себя, чтобы нс заплакать, сказала: — Моей дочери нет дома. Она в больнице. .. — В больнице? В какой больнице? Мадам Лоран нс стерпела. Она слишком долго остава¬лась одна со своим горем и теперь, забыв о всякой осто¬рожности, рассказала своему гостю все, — как ее дочь неожиданно прислала письмо о том, что работа заставля¬ет ее остаться некоторое время в доме Керна для ухода за тяжело-больными, как она, мать, делала бесплодные попытки повидаться с дочерью в доме Керна, как вол¬новалась, как, наконец, Керн сообщил ей, что ее дочь заболела нервным расстройством и отвезена в больницу для душевнобольных. — Я ненавижу этого Керна, — говорила старушка, вы¬тирая платком слезы. — Это он довел мою дочь до су¬масшествия. Я не знаю, что она видела в доме Керна и чем занималась, — об этом она даже мне не говорила, — но я знаю одно, что как только Мари поступила на эту работу, так и начала нервничать. Я не узнавала ее. Она приходила бледная, взволнованная, она лишилась аппети¬та и сна. По ночам ее душили кошмары. Она вскрики- пала и говорила сквозь сон, что голова какого-то про¬фессора Доуэля и: Керн преследуют ее... Керн присы¬лает мне по почте заработную плату дочери, довольно значительную сумму, присылает до сих пор. Но я не при¬касаюсь к деньгам. Здоровья не приобретешь ни за какие деньги... Я потеряла дочь. .. — И старушка залилась слезами. «Нет, в этом доме не может быть сообщников Кер¬на»— подумал Артур Доуэль. Он решил больше нс скрывать истинной цели своего прихода. — Сударыня, — сказал он, — я теперь' откровенно признаюсь, что имею не меньше основания ненавидеть Керна. Мне нужна была ваша дочь, чтобы свести с Кер¬ном кое-какие счеты и.. . обнаружить его преступле¬ния. .. Мадам Лоран вскрикнула. — О, не беспокойтесь, ваша дочь не замешана в этих преступлениях. — Моя дочь скорее умрет, чем совершит преступле¬ние, — гордо ответила Лоран. — Я хотел воспользоваться услугами мадемуазель Ло¬ран, но теперь вижу, что ей самой необходимо оказать услугу. Я имею основания предполагать, что ваша дочь не сошла с ума, а заключена в сумасшедший дом про¬фессором Керном... — Но почему? За что? — Именно потому, что ваша дочь скорее умрет, чем совершит преступление, как изволили вы сказать. Оче¬видно, она была опаспа для Керна. — Но о каких преступлениях вы говорите? Артур Доуэль еще недостаточно знал Лоран и опа¬сался ее старушечьей болтливости, а потому решил не раскрывать всего. — Керн делал незаконные операции. Будьте добры сказать, в' какую больницу отправлена Керном ваша дочь? Взволнованная Лоран едва собралась с силами, чтобы продолжать связно говорить. Прерывая свои слова ры¬даниями, она ответила: — Керн долго не хотел мне этого сообщать. К себе в дом он не пускал меня. Приходилось писать ему пись¬ма. Он отвечал уклончиво, старался успокоить меня и уверить, что моя дочь поправляется и скоро вернется ко мне. Когда мое терпение истощилось, я написала ему, что напишу на него жалобу, если он сейчас же не отве¬тит, где моя дочь. И тогда он сообщил адрес больницы. Она находится в окрестностях Парижа, в Ско. Больни¬ца принадлежит частному врачу Равино. Ох, я ездила туда! Но меня даже нс пустили во двор. Это настоящая тюрьма, обнесенная каменной стеной... «У нас такие по¬рядки, — ответил мне привратник, — что родных мы ни¬кого не пускаем, хотя бы и родную мать». Я вызвала де¬журного врача, но он ответил мне то же. «Сударыня, — сказал он, — поссщепие родственниками больных всегда волнует и ухудшает их душевное состояние. Могу вам только сообщить, что вашей дочери лучше». И он за¬хлопнул передо мной ворота. — Я все же постараюсь повидаться с вашей дочерью. Может быть, мне удастся и освободить се. Артур тщательно записал адрес и откланялся. — Я сделаю вес, что только будет возможно. Поверь¬те мне, что я заинтересован в этом так же, как если бы мадемуазель Лоран была моей сестрой. И, напутствуемый всяческими советами и добрыми по¬желаниями, Доуэль вышел из комнаты. Артур решил немедленно повидаться с Ларе. Его друг целые дни проводил с Брике, и Доуэль направился на авеню дю Мэн. Возле домика стоял автомобиль Ларе. Доуэль быстро поднялся на второй этаж и вошел в гостиную. — Артур, какое несчастье! — встретил его Ларе. Он был чрезвычайно расстроен, метался по комнате и еро¬шил свои; черпые курчавые волосы. — В чем дело, Ларе? — О.. . — простонал его друг. — Она бежала. . . — Кто? — Мадемуазель Брике, конечно! — Бежала?. Но почему? Говорите же, наконец, толком! Но нелегко было заставить Ларе говорить. Он продол¬жал метаться, вздыхать, стонать и охать. Прошло ие ме¬нее десяти минут, пока Ларе заговорил: — Вчера мадемуазель Брике с утра жаловалась ца усиливающиеся боли в ноге. Нога очень опухла и пост нела. Я вызвал врача. Он осмотрел ногу и оказал, ч.то положение резко ухудшилось. Началась гангрена. Необ¬ходима операция. Врач нс брался оперировать на дому и настаивал на том, чтобы больную немедленно пере¬везли в больницу. Но мадемуазель Брике ни за что не соглашалась. Она боялась, что в больнице обратят вни¬мание на шрамы на ее шее. Она плакала и говорила, что должпа вернуться к Керну. Керн предупреждал ее, что ей необходимо остаться у него до полного «выздоровле¬ния». Она не послушалась его, и теперь жестоко наказа¬на. И она верит Керну как хирургу. «Если он сумел вос¬кресить меня из мертвых и дать повое тело, то может вылечить и мою ногу. Для него это пустяк». Все мои уговоры не приводили ни к чему. Я нс хотел отпускать ее к Керну. И я решил прнмепнть хитрость. Я сказал, что сам Отправлю ее к Керну, предполагая перевезти в больницу. Но мне необходимо было принять меры к тому, чтобы тайна «воскресения» Брике в самом деле не рас¬крылась ранее времени, — я не забывал о вас, Артур. И я уехал на час, не более, чтобы сговориться с знако¬мыми врачами. Я хотел перехитрить Брике, но она пере-хитрила меня и сиделку. Когда я приехал, ее уже не бы¬ло. Все, что от нее осталось, — вот эта записка, лежав¬шая на столике возле ее кровати. Вот, посмотрите. — И. Ларе подал Артуру листок бумаги, на котором каранда¬шом наспех было написано несколько слов: «Ларе, простите меня, я не могу поступить иначе. Я возвращусь к Керну. Не навещайте меня. Керн поста¬вит меня на ноги, как уже сделал это раз- До скоро-с свиданья, — эта мысль утешает меня». — Даже подписи нет. — Обратите внимание, — сказал Ларе, — на почерк. Это почерк Анжелики, хотя несколько измепспньгй. Так могла бы написать Анжелика, если бы она писала в су¬мерки, или у нее болела рука: более крупно, более раз¬машисто. — Но, все-таки, как это произошло? Как она могла бежать? — Увы, она бежала от Керна, чтобы теперь беждть от меня к Керну. Когда я приехал сюда и увидел, что клет* на опустела, я едва не убил сиделку. Но она объяснила, что сама была введена в заблуждение. Брике, с трудом дрдвявщись, подошла к телефону и вызвала меня. Это была хитрость. Меня она нс вызывала. Поговорив по телефону, Брике заявила сиделке, что я, как будто, все устроил и прошу ее немедленно ехать в больницу. И Брике попросила сиделку вызвать автомобиль, затем с се помощью добралась до автомобиля и укатила, отказав¬шись от услуг сиделки. «Это недалеко, а там меня сни¬мут санитары» — сказала она. И сиделка была в полпой уверенности, что все делается по моему распоряжению и с моего ведома. Артур, — вдруг крикнул Ларе, вновь приходя в волнение. — Я еду к Керну немедленно. Я не могу ее оставить там. Я уже вызвал по телефону мой ав¬томобиль. Едем со много, Артур! Артур прошелся по комнате. Какое неожиданное осложнепнс! Положим,' Брике уже сообщила все, что знала о доме Керна. Но все же ее советы были бы не¬обходимы в дальнейшем, нс говоря о том, что она сама являлась уликой против Керна. И этот обезумевший Ларе. Теперь он — плохой помощник. — Послушайте, мой друг, — сказал Артур, опустив руки на плечи худржника. — Сейчас, больше чем когда- либо, нам необходимо крепко взять себя в руки и воз¬держаться от опрометчивых поступков. Дело сделано. Брике у Ксриа. Следует ли нам тревожить прежде време¬ни зверя в его берлоге? Как вы полагаете, расскажет ли Брике Керну обо всем, что произошло с нею с тех пор, как она бежала от него, о нашем знакомстве с нею и о том, что мы многое узиалп о Керне? ♦ — Могу поручиться, что она ничего не скажет, — убежденно ответил Ларе. — Она дала мне слово там, на яхте, и неоднократно повторяла, что сохранит тайну. Те¬перь она выполнит это, не только под влиянием страха, но и. . . и по другим мотивам. Артуру были понятны эти мотивы. Он уже давно за¬метил, что Ларе проявлял все большее внимание к Брике. «Несчастный романтик, — подумал Доуэль, — везет ему на трагическую любовь. На этот раз он теряет не только Анжелику, но и вновь зарождающуюся любовь. Однако еще не все потеряно». — Будьте терпеливы, Ларе, — сказал он. — Наши цели сходятся. Соединим наши усилия и будем вести осторож¬ную игру. У нас два пути: или нанести Керну немедлен¬ный удар, или ШР постараться сначала окольными путя- ми узнать о судьбе головы моего отца и о Брике. После того как Брике убежала от него, Керн должен держать¬ся настороже. Если он еще не уничтожил головы моего отца, то, вероятно, хорошо скрыл се. Уничтожить же го¬лову можно в несколько минут. Если только полиция начнет стучаться в его дверь, он уничтожит все следы преступления прежде, чем откроет дверь. И мы ничего не найдем. Не забудьте, Ларе, что Брике тоже «следы преступления». Керн совершал незаконные операции. Мало этого: он незаконно похитил тело Анжелики. А Керн — человек, который не остановится ни перед чем. Ведь осмелился же он, тайно от всех, оживить голову моего отца. Я знаю, что отец разрешил в завещании ана¬томировать его тело, но я никогда не слыхал, чтобы он соглашался на опыт с оживлением своей головы. Почему Керн скрывает от всех, даже от меня, о существовании го¬ловы? Для чего она нужна ему? И для чего нужна ему Брике? Быть может, он занимается вивисекцией над людьми, и Брике для него сыграет роль кролика? — Тем более ее надо скорее спасти, — горячо возра¬зил Ларе. — Да, спасти, но не ускорить сс смерть. А наш ви¬зит к Керну может ускорить этот роковой конец. — Но что же делать? — Итти вторым, более медленным путем. Постараем¬ся, чтобы и этот путь был возможно короче. Мари Ло¬ран нам может дать гораздо более полезные сведения, чем Брике. Лоран знает расположение дома, она ухажи¬вала за головами. Быть может, она говорила с моим от-цом. .. то есть с его головой. — Так давайте скорее Лоран. — Увы, ее тоже необходимо сначала освободить. — Она у Керна? — В больнице. Очевидно, в одной из тех больниц, где За хорошие деньги держат взаперти таких же больных людей, как мы с вами. Нам придется немало поработать, Ларе. — И Доуэль рассказал своему другу о своем сви¬дании с матерью Лоран. — Проклятый Керн! Он сеет вокруг себя несчастье и ужасы. Попадись он мне.. . — Постараемся, чтобы он попался. И первый ша? к этому — нам надо повидаться с Лоран. ! — Я немедленно еду туда. — Это было бы неосторожно. Нам лично нужно пока¬зываться только в тех случаях, когда ничего другого не остается. Пока будем пользоваться услугами других лю¬дей. Мы с вами должны представлять своего рода тай¬ный комитет, который руководит действиями надежных людей, но остается неизвестным врагу. Надо найти вер-ного человека, который отправился бы в Ско, завел зна¬комство с санитарами, сиделками, поварами, приврат¬никами, — с кем1 окажется возможным. Если удастся подкупить хоть одного, дело будет наполовину сде¬лано.. Ларе не терпелось. Ему самому хотелось немедленно приступить к действиям, но он подчинялся более рассу¬дительному Артуру и в конце концов примирился с по¬литикой осторожных действий. —■ Но кого же мы пригласил!? О, Шауб. Молодой ху¬дожник, недавно приехавший нз Австралии. Мой прия¬тель, прекрасный человек, отличный спортсмен. Для пего поручение будет тоже своего рода спортом. Чорт возь¬ми,— выбранился Ларе,—'Почему я сам не могу взяться за это? — Это так романтично?—с улыбкой спросил Доуэль. ЛЕЧЕБНИЦА РАВИНО Шауб, молодой человек двадцати трех лет, розоволи¬цый блондин атлетического сложения, принял предложе¬ние «заговорщиков» с восторгом. Его не посвящали пока во все подробности, но сообщили, что он может оказать друзьям огромную услугу. И он весело кивнул голо¬вой, не спроспв даже Ларе, нет ли во всей этой истории чего-нибудь предосудительного: он верил в честность Ларе и его друга. — Великолепно!—воскликнул Шауб.—Я еду в Ско немедленно. Этюдный ящик послужит прекрасным оправ¬данием появления нового человека в маленьком горо¬дишке. Я буду писать портреты санитаров и сиделок. Если они будут не очень безобразны, я даже немножко поухаживаю за ними. — Если потребуется, предлагайте руку и сердце, — сказал Ларе с воодушевлением. — Для этого я недостаточно красно, — скромно заме- '-.-Э?. тнл молодой человек. — Но свои бицепсы я охотно пущу в дело, если будет необходимо. Новый союзник отправился в путь. — Помните же, действуйте с возможной скоростью и предельной осторожностью, — дал ему Доуэль послед¬ний совет. Шауб обещал приехать через три дня. Но уже на дру¬гой день вечером он, очень расстроенный, явился к Ларе. — Невозможно, — сказал он. — Не больница, а тюрь¬ма, обнесенная каменной стеной. И за эту стену не вы¬ходит никто из служащих. Все продукты доставляются подрядчиками, которых нс пускают даже во двор. К во¬ротам выходит заведующий хозяйством и принимает все, что ему нужно. . . Я ходил вокруг этой тюрьмы,- как волк вокруг овчарни. Но мне не удалось даже одним глазом заглянуть за каменную ограду. Ларе был разочарован и раздосадован. — Я надеялся, — сказал, он с плохо скрытым раздра¬жением,— что вы проявите большую изобретательность и находчивость, Шауб. — Не угодно ли вам самим проявить эту изобретатель¬ность,— ответил нс менее раздраженно Шауб. — Я не оставил бы своих попыток так скоро. Но мне случайно удалось познакомиться с одним местным художником, ко-торый хорошо знает город и обычаи лечебницы. Он ска¬зал мне, что это совершенно особая лечебница. Много преступлений и тайн хранит она за своими стенами. Наследники помещают туда своих богатых родственни¬ков, которые слишком долго зажились и не думают уми¬рать, объявляют их душевнобольными и устанавливают над ними опеку. Опекуны несовершеннолетних отправля¬ют туда же своих опекаемых перед наступлением их со-вершеннолетия, чтобы продолжать «опекать», свободно распоряжаясь их капиталами. Это тюрьма для богатых лю¬дей, пожизненное заключение для несчастных жен, му¬жей, престарелых родителей и опекаемых. Владелец ле¬чебницы, он же главный врач, получает колоссальные доходы от заинтересованных лиц. Весь штат хорошо оплачивается. Здесь бессилен даже закон, от вторжения которого охраняет уже не каменная стена, а золото. Здесь рее держится на подкупе. Согласитесь, что при та- ких условиях я Мог просидеть в Ско целый год и ни на один сантиметр не продвинуться в больницу. — Надо было не сидеть, а действовать, — сухо заме¬тил Ларе. Шауб демонстративно поднял свою ногу и указал на порванные внизу брюки. — Действовал, как видите, — с горькой иронией ска¬зал он. — Прошлую ночь попытался перелезть через стену. Для меня это не трудное дело. Но не успел я спрыгнуть по ту сторону стены, как на меня набросились огромные дога, — и вот результат... Не обладай я обезь¬яньим проворством и ловкостью, меня разорвали бы на куски. Тотчас по всему огромному саду послышалась перекличка сторожей, замелькали зажженные электриче¬ские фонари. Но этого мало. Когда я уже перебрался обратно, тюремщики выпустили своих собак за ворота. Животпыс выдрессированы точно так же, как дрессиро¬вали в свое время собак на южноамериканских планта¬циях для поимки беглых негров. . . Ларе, вы знаете, сколько призов я взял в состязаниях на быстроту бега. Если бы я всегда бегал так, как улепетывал минувшей ночью, спасаясь от проклятущих псов, я был бы чемпи¬оном мира. Довольно вам сказать, что я без особого труда вскочил на подножку попутного автомобиля, мчав¬шегося по дороге с'о скоростью по крайней мере тридца¬ти километров в час, и только это спасло меня! — Проклятие! Что же теперь делать? — воскликнул Ларе, ероша волосы. — Придется вызвать Артура. — И он устремился к телефону. Через несколько минут Артур уже пожимал рукп сво¬их друзей. — Этого надо было ожидать, — сказал он, узнав о не¬удаче. — Керн умеет хоронить свои жертвы в надежных местах. Что же нам теперь остается делать? — повторил он вопрос Ларе. — Итти напролом, действовать тем же оружием, что и Керп, — подкупить главного врача и... — Я не пожалею отдать все мое состояние! — восклик¬нул Ларе. — Боюсь, что его будет недостаточно. Дело в том, что коммерческое предприятие почтенного доктора Равино зиждется на огромных кушах, которые он получает от своих клиентов, с одной стороны, и на том доверии, ко¬ торое питают к нему его клиенты, вполне уверенные, что уж если Равино получил хорошую взятку, то ни при ка¬ких условиях он не продаст их интересов. Равпно нс захочет подорвать свое реноме и тем самым пошатнуть все основы своего предприятия. Вернее, он сделал бы это, если бы мог сразу получить такую сумму, которая равнялась бы всем его будущим доходам лет на двадцать вперед. А на это, боюсь, исхватнт средств, если бы мы сло¬жили наши капиталы. Равино имеет дело с миллионерами,» нс забывайте этого. Гораздо проще и дешевле было бы- подкупить кого-нибудь из его служащих помельче. Но все несчастье в том, что Равино следит за своими служа¬щими не меньше, чем за заключенными. Шауб прав. Я сам наводил кое-какие справки о лечебнице Равино. Легче постороннему человеку проникнуть в каторжную тюрьму и устроить побег, чем проделать то же в тюрьме Равино. Он принимает к себе на службу с большим разбором, — в большинстве случаев людей, нс имеющих родных. Не брезгает он и теми, кто не поладил с законом и желает скрыться от бдительного ока полнцш. Он платит хорошо, но берет обязательство, что никто из служащих не будет выходить за пределы лечебницы во все время службы, а время это определяется в десять и двадцать лет, не меньше. — Но где же он найдет таких людей, которые реши¬лись бы на такое почти пожизненное лишение свободы? — спросил Ларе. — Находит. Многих соблазняет мысль обеспечить себя на старости. Большинство загоняет нужда. Но, конечно, выдерживают не все. У Равино случаются, — хотя и очень редко, раз в несколько лет, — побеги служащих. Не так давно один служащий, истосковавшийся по сво¬бодной жизни, бежал. В тот же день его труп нашли в окрестностях Ско. Полиция Ско — на откупе у Равино. Был составлен протокол о том, что служащий покончил жизнь самоубийством. Равино взял труп и перенес к себе в лечебницу. Об остальном можно догадаться. Равино, вероятно, показал труп своим служащим и произнес соответствующую речь, намекая на то, что такая же судьба ждет всякого нарушителя договора. Вот и все. Ларе был ошеломлен. — Откуда у вас такая информация? Артур Доуэль самодовольно улыбнулся. — Ну, вот видите, сказал повеселевший Шауб. — Я же говорил вам, что я не виноват. — Представляю, как весело живется в этом проклятом месте Лоран. Но что же нам предпринять, Артур? Взо¬рвать стены динамитом? Сделать подкоп? Артур уселся в кресло и задумался. Друзья молчали, поглядывая на пего. — Эврика! — вдруг вскрикнул Доуэль. «СУМАСШЕДШИЕ» Небольшая комната с окном в сад. Серые стены. Серая кровать, застланная светлосерым пушистым одеялом. Бе¬лый столик и два белых стула. Лоран сидит у окна и рассеянно смотрит в сад. Луч солнца золотит ее. русые волосы. Она очень похудела и побледнела. Из окна видна аллея, по которой гуляют группы боль¬ных. Между ними мелькают белые с черной каймой ха¬латы сестер. — Сумасшедшие.. . — тихо говорит Лоран, глядя на гуляющих больных. — Ия сумасшедшая.. . Какая неле¬пость! Вот все, чего я достигла. . . Она сжала руки, хрустнув пальцами. Как это произошло? . . Кери вызвал ее в кабинет и сказал: — Мне нужно поговорить с вами, мадемуазель Лоран. Вы помните наш первый разговор, когда вы пришли сюда, желая получить работу? Она кивнула головой. — Вы обещали молчать обо всем, что увидите и услы¬шите в этом доме, не так ли? — Да. — Повторите же сейчас это обещание и можете нттн навестить свою мамашу. Видите, как я доверяю вашему слову. Кери удачно нашел струну, на которой играл. Лоран была чрезвычайно смущена. Несколько минут она мол¬чала. Лоран привыкла исполнять данное слово, но после того, что она узнала здесь. .. Керн видел ее колебания н с тревогой следил за исходом ее внутренней борьбы. — Да, я дала вам обещание молчать, — сказала онй, наконец, тихо. — Но вы обманули меня. Вы многое скрыли от меня. Если бы вы сразу сказали всю правду, я не дала бы вам такого обещания. — Значит, вы считаете себя свободной от этого обе¬щания? — Да. — Благодарю за откровенность. С вами хорошо иметь дело уже потому, что вы, по крайней мере, не лукавите. Вы имеете гражданское мужество говорить правду. Керн говорил это не только для того, чтобы польстить Лоран. Несмотря на то, что честность Керн считал глу¬постью, в эту минуту он действительно уважал ее за мужественность характера и моральную стойкость. «Чорт возьми, будет досадно, если придется убрать с дороги эту девочку. Но что же поделать с нею?» — Итак, мадемуазель Лоран, при первой же возмож¬ности вы пойдете и донесете на меня? Вам должно быть известно, какие это будет иметь для меня последствия. Меня казнят. Больше того, мое имя будет опозорено. — Об этом вам нужно было подумать раньше, — отве¬тила Лоран. — Послушайте, мадемуазель, — продолжал Кери, как бы не расслышав ее слов. — Отрешитесь вы от своей узкой моральной точки зрения. Поймите, если бы не я, профессор Доуэль давно сгнил бы в земле или сгорел в крематории. Стала бы его работа. То, что сейчас делает голова, — ведь это, в сущности, посмертное творчество. И это создал я. Согласитесь, что при таком положении я имею некоторые' права на «продукцию» головы Доуэля. Больше того, без меня Доуэль — его голова — не смог бы осуществить свои открытия. Вы знаете, чго мозг не поддается оперированию и сращиванию. И, тем не менее, операция «сращения» головы Брнке с телом удалась прекрасно. Спинной мозг, проходящий через шейное позвонки, сросся. Над разрешением этой задачи рабо¬тали голова Доуэля и руки Керна. А эти руки, — Керн протянул руки, глядя на них, — тоже чего-нибудь стоят. Они спасли не одну сотню человеческих жизней и спасут еще много сотен, если только вы не занесете над моей головой меч возмездия. Но и это еще не все. Последние наши работы должны произвести переворот не только п медицине, но и в жизни всего человечества. Отныне медицина может восстановить угасшую жизнь человека. Сколько великих людей можно будет воскресить после их смерти, продлить им жизнь на благо человечества! Я удлиню жизнь гения, верну детям отца, жене — мужа. Впоследствии такие операции будет совершать рядовой хирург. Сумма человеческого горя уменьшится. . . — За счет других несчастных. .. — Пусть так, но там, где плакали двое, будет плакать один. Там, где было два мертвеца, будет один. Разве это нс великие перспективы? И что в сравнении с этим пред¬ставляют мои личные дела, пусть даже преступления?" Какое дело больному до того, что на душе хирурга, спа¬сающего его жизнь, лежит преступление? Вы убьете не только меня, вы убьете тысячи жизней, которые в буду¬щем я мог бы спасти. Подумали ли вы об этом? Вы со¬вершите преступление в тысячу раз большее, чем совер¬шил я, если только я совершил его. Подумайте же еще раз и скажите мне ваш ответ. Теперь идите. Я не буду торопить вас. —■ Я уже дала вам ответ. — И Лоран вышла из каби¬нета. Она пришла в комнату головы профессора Доуэля и передала ему содержание разговора с Керном. Голова Доуэля задумалась. — Нс лучше ли было скрыть ваши намерения или, по крайней мере, дать неопределенный ответ? — наконец прошептала голова. — Я не умею лгать, — ответила Лоран. — Это делает вам честь, но... ведь вы обрекли себя. Вы можете погибнуть, и ваша жертва не принесет никому пользы. — Я. . . иначе я не могу, — сказала Лоран н, грустно кивнув голове, удалилась. — Жребий брошен, — повторяла она одну и ту же фразу, сидя у окна своей комнаты. «Бедная мама, — Не¬ожиданно мелькнуло у нее в голове. — Но она поступила бы так же» — сама себе ответила Лоран. Ей хотелось на-писать матери письмо, в котором изложить все, что про¬изошло с нею. «Последнее письмо». Но нс было ника¬кой возможности переслать его. Лоран не сомневалась, что должна погибнуть. Она была готова спокойно ветре- 7 А. Беляев — 302 «г. ж-:,.' ■ 'гнть смерть. Ее огорчали только заботы о матери и мыслй о том, что преступление Керна останется неотомщенным. Однако она верила, что рано или поздно все же возмез¬дие не минует его. То, чего она ждала, случилось скорее, чем она пред¬полагала. Лоран погасила свет и улеглась в кровать. Нервы ее были напряжены. Она’ услышала какой-то шорох за шка¬пом, стоящим у стены. Этот шорох больше удивил, чем испугал ее. Дверь в ее комнату была заперта на замок. К ней не могли войти так, чтобы она не услышала. «Что же это за шорох? Быть может, мыши? ..» Дальнейшее произошло с необычайной быстротой. Вслед за шорохом послышался скрип. Чьи-то шаги быстро приблизились к кровати. Лоран испуганно при¬поднялась на локтях, но в то же мгновение чьи-то силь¬ные руки придавили ее к подушке и прижали к лицу маску с хлороформом. «Смерть!..» — мелькнуло в ее мозгу, и, затрепетав — всем телом, она инстинктивно рванулась. — Спокойнее, — услышала она голос Керна, совсем такой же, как во время обычных операций, а затем поте¬ряла сознание. Пришла в себя она уже в лечебнице. . . Профессор Керн привел в исполнение угрозу о «чрез¬вычайно тяжелых для нее последствиях», если она не сохранит тайны. От Керна она ожидала всего. Он ото¬мстил, а сам не получил возмездия. Мари Лоран принесла в жертву себя, но ес жертва была бесплодной. Сознание этого еще больше нарушало ее душевное равновесие. Она была близка к отчаянию. Даже здесь она чув¬ствовала влияние Керна. Первые две недели Лоран не разрешали даже выхо¬дить в большой тенистый сад, где гуляли «тихие» боль¬ные. Тихие — это были те, которые не протестовали про¬тив заключения, не доказывали врачам, что они совер¬шенно здоровы, не грозили разоблачениями и нс делали попыток к бегству. Во всей лечебнице было не больше десятка процентов действительно душевнобольных, да и тех свели с ума уже в больнице. Для этой цели у Равино была выработана сложная система «психического отрав¬ления». «ТРУДНЫЙ СЛУЧАЙ В ПРАКТИКЕ» Для доктора Равино Мари Лоран была «трудным слу¬чаем в практике». Правда, за время ее работы у Керна нервная система Лоран была сильно истощена, но воля не поколеблена. -За это дело и взялся Равпно. Пока он не принимался за «обработку психики» Ло¬ран вплотную, а только издали внимательно изучал ее. Профессор Ксрп еще не дал доктору Равино определен¬ных директив относительно Лоран: отправить ее прежде-временно в могилу или свести с ума. Последнего во вся¬ком случае в большей или меньшей степени требовала сама система психиатрической «лечебницы» Равино. Лоран в волнении ожидала того момента, когда ее судьба окончательно будет решена. Смерть или сумасше¬ствие — другого пути здесь для нее, как и для других, не было. И она собирала все душевные силы,-чтобы про-тивоборствовать, по крайней мере, сумасшествию. Она была очень кротка, послушпа и даже внешне спокойна. Но этим трудно было обмануть доктора Равино, обладавшего большим опытом и недюжинными способностями пси¬хиатра. Эта покорность Лоран возбуждала в нем лишь еще большее беспокойство и подозрительность. «Трудный случай» — думал он, разговаривая с Лоран во время обычного утреннего обхода. — Как вы себя чувствуете? — спрашивал он. .— Благодарю вас, хорошо, — отвечала Лоран. — Мы делаем все возможное для наших пациентов, но все же непривычная обстановка и относительное лише¬ние свободы действуют на некоторых больных угнетающе. Чувство одиночества, тоска. — Я привыкла к одиночеству. «Ее не так-то ■ легко вызвать на откровенность» —• поду¬мал Равино и продолжал: — У вас, в сущности говоря, все в полном порядке. Нервы немного расшатаны, и только. Профессор Керн говорил мне, что вам приходилось принимать участие а научных опытах, которые должны производить доволь¬но тяжелое впечатление на свежего человека. Вы так юны. Переутомление и небольшая неврастения... И про¬фессор Керв, который очень ценит вас, решил предо¬ставить вам отдых... — Я очень благодарна профессору Керну, > «Скрытная натура, — злился Равнно. — Надо свести ее с другими больными. Тогда она, может быть, больше рас* кроет себя, и таким образом можно будет скорее изучить ее характер». — Вы засиделись, — сказал он. — Почему бы вам не пройти в сад? У нас чудесный сад, даже не сад, а настоя¬щий парк в десяток гектаров. — Мне не разрешили гулять. — Неужели? — удивленно воскликнул Равино. — Это недосмотр моего ассистента. Вы не из тех больных, кото¬рым прогулки могут принести вред. Пожалуйста, гуляйте. Познакомьтесь с нашими больными, среди них есть инте¬ресные люди. — Благодарю вас, я воспользуюсь вашим разреше¬нием. . . И когда Равнно ушел, Лоран вышла из своей комнаты и направилась по длинному коридору, окрашенному в мрачный серый тон с черной каймой, к выходу. Из-за запертых дверей комнат доносились безумные завывания, крики, истерический смех, бормотание. . . — О. . . о. . . о. . . — слышалось слева. — У-у-у- Ха-ха-ха-ха,:— откликались справа. «Будто в зверинце» — думала Лоран, стараясь не под- . даваться этой гнетущей обстановке. Но она несколько ускорила шаги и поспешила выйти из дома. Перед нею расстилалась ровная дорожка, ведущая в глубь сада, и Лоран пошла по ней. «Система» доктора Равино чувствовалась даже здесь. На всем лежал мрачный оттенок. Деревья только хвой¬ные, с темной зеленью. Деревянные скамьи без спинок окрашены в темносерый цвет. Но особенно поразили Лоран цветники. Клумбы были сделаны наподобие могил, а среди цветов преобладали темносиние, почти черные, анютины глазки, окаймленные по краям, как белой траур¬ной лентой, ромашками. Темные туи дополняли картину. «Настоящее кладбище. Здесь невольно должны ро¬ждаться мысли о смерти. Но меня не проведете, господин Равино, я отгадала ваши секреты, и ваши «эффекты» не застанут меня врасплох» — подбадривала себя Лоран и, быстро миновав «кладбищенский цветник», вошла в сос¬новую аллею. Высокие стволы, как колонны храма, тяну- лись вверх, прикрытые темиоэелеными куполами. Вершины сосен шумели ровным, однообразным сухим шумом. В разных местах парка виднелись серые халаты больных. «Кто из них сумасшедший и кто нормальный?» — Это довольно безошибочно можно было определить, даже недолго наблюдая за ними. Те, кто еще не был безнаде¬жен, с интересом смотрели на «новенькую»—Лоран. Больные же с померкнувшим сознанием были углублены в себя, отрезаны от внешнего мира, на который смотрели невидящими глазами. К Лоран приближался высокий, сухой старик с длин¬ной седой бородой. Старик высоко поднял свои пушистые брови, увидал Лоран и сказал, как бы продолжая гово¬рить вслух, сам с собой: — Одиннадцать лет я считал, потом счет потерял. ' Здесь нет календарей, и время стало. И я не знаю, сколько пробродил я по этой аллее. Может быть два¬дцать, а может быть тысячу лет. Перед лицом бога депь один — как тысяча лет. Трудно определить время. И вы, вы тоже будете ходить здесь тысячу лет туда, до камен¬ной стены, и тысячу лет обратно. Отсюда нет выхода. Оставь всякую надежду, входящий сюда, как сказал гос¬подин Данте. Ха-ха-ха! Не ожидали? Вы думаете, я су¬масшедший? Я хитер. Здесь только сумасшедшие имеют право жить. Но в'ы не выйдете отсюда, как и я. Мы с вами. .. — И, увидав приближающегося санитара, па обязанности которого было подслушивать разговоры больных, старик, не изменяя тона, продолжал, хитро под¬мигнув глазом:—Я Наполеон Бонапарт, и мои сто дней еще нс наступили. Вы меня поняли? — спросил он, когда санитар прошел дальше. «Несчастный, — подумала Лоран, — неужели он при¬творяется сумасшедшим, чтобы избегнуть смертного при¬говора? Не я одна, оказывается, принуждена прибегать к спасительной маскировке». Еще один больной подошел к Лоран, — молодой чело¬век с черной козлиной бородкой, — п_ начал лепетать какую-то несуразицу об извлечении квадратного корня из квадратуры круга. Но па этот раз санитар не прибли¬жался к Лоран. — очевидно, молодой человек был вне подозрения у администрации. Он подходил к Лоран и говорил все быстрее и настойчивее, брызгая слюной: — Круг — это бесконечность. Квадратура круга — квадратура бесконечности. Слушайте внимательно. Из¬влечь квадратный корень пз квадратуры круга — значит извлечь квадратный корень из бесконечности. Это будет часть бесконечности, возведенная в энную степень, таким образом можно будет определить и квадратуру. . . но вы не слушаете меня, — вдруг разозлился молодой человек и схватил Лоран за руку. Она вырвалась и почти побе¬жала по направлению к корпусу, в котором жила. Не-далеко от двери она встретила доктора Равино. Он сдер¬живал довольную улыбку. Едва Лоран вбежала к себе в комнату, как в дверь постучали. Она охотно закрылась бы на ключ, но вну¬тренних запоров у двери нс было. Она решила пе отве¬чать. Однако дверь открылась, и на пороге показался доктор Равино. Его голова, по обыкновению, была откинута назад, вы¬пуклые глаза, несколько расширенные, круглые и внима¬тельные, смотрели сквозь стекла пенсне, черные усы и эспаньолка шевелились вместе с губами. — Простите, что вошел без разрешения. Мои врачеб¬ные обязанности дают некоторые права.. . Доктор Равино нашел, что наступил удобный момент начать «разрушение моральных ценностей» Лоран. В его арсенале имелись самые разнообразные средства воздей¬ствия — от подкупающей искренности, вежливости и обая¬тельной внимательности до грубости и циничной откро¬венности. Он решил во что бы то1’ ни стало вывести Ло¬ран из равновесия и потому взял вдруг тон бесцеремон¬ный и насмешливый. — Почему же вы не говорите: «войдите, пожалуйста, простите, что я не пригласила вас. Я задумалась и не слыхала вашего стука...», или что-нибудь в этом роде? — Нет, я слыхала ваш стук, но не отвечала потому, что мне хотелось остаться одной. ,— Правдиво, как всегда! — иронически сказал он. — Правдивость — плохой объект для иронии, — с не¬которым раздражением заметила Лоран. «Клюет» — весело подумал Равино. Он бесцеремонно уселся против Лоран и уставил на нее свои рачьи неми- № гающие глаза. Лоран старалась выдержать этот взгляд, в конце концов ей стало неприятно, она опустила веки, слегка покраснев от досады на себя. — Вы полагаете, — произнес Равино тем же ирониче¬ским тоном, — что правдивость — плохой объект для иронии. .. А я думаю, что самый подходящий. Если бы вы были такой правдивой, вы бы выгнали меня вон, по¬тому что вы ненавидите меня, а между тем стараетесь сохранить любезную улыбку гостеприимной хозяйки. — Это.. . только вежливость, привитая воспитанием, — сухо ответила Лоран. — А если бы не вежливость, то выгнали бы? — И Ра¬вино вдруг засмеялся неожиданно высоким, лающим сме¬хом.— Отлично! Очень хорошо! Вежливость не в ладу с правдивостью. Из вежливости, стало быть, можно поступаться правдивостью. Это раз. — И он загнул один палец. — Сегодня я спросил вас, как вы себя чувствуете, и получил ответ — «прекрасно», хотя по вашим глазам видел, что вам впору удавиться. Следовательно, вы и тогда солгали. Из вежливости? Лоран не знала, что сказать. Она должна была или еще раз солгать, или же сознаться в том, что решила скрывать свои чувства. И она 'молчала. —■ Я помогу вам, мадемуазель Лоран, — продолжал Равино. — Это была, если так можно выразиться, маски¬ровка самосохранения. Да или нет? — Да, — вызывающе ответила Лоран. — Итак, вы лжете во имя приличия — раз, вы лжете во имя самосохранения — два. Если продолжать этот разговор, боюсь, что у меня нехватит пальцев. Вы лжете еще из жалости. Разве вы не писали успокоительные письма матери? Лоран была поражена. Неужели Равино известно все? Да, ему действительно было все известно. Эго также вхо¬дило в его систему. Он требовал от своих клиентов, по¬ставляющих ему мнимых больных, полных сведений как о причинах их помещения в его больницу, так и обо всем, что касалось самих пациентов. Клиенты знали, что это необходимо в их же интересах, и не скрывали от Равино самых ужасных тайн. — Вы лгали профессору Керну во имя поруганной справедливости и желая наказать порок. Вы лгали во имя правды. Горький парадокс! И если подсчитать, то ока¬жется, что ваша правда все время питалась ложью. Равино метко бил в цель. Лоран была подавлена. Ей самой как-то не приходило в голову, что ложь играла такую огромную роль в ее жизни. — Вот н подумайте, моя праведница, на досуге о том, сколько вы нагрешили. А чего вы добились своей прав¬дой? Я скажу вам: вы добились вот этого самого пожиз¬ненного заключения. И никакие силы не выведут вас от-сюда — ни земные, ни небесные. А ложь? Если уважае¬мого профессора Керна считать исчадием ада и отцом лжи, то он ведь продолжает прекрасно существовать. Равино, не спускавший глаз с Лоран, внезапно замол¬чал. «На первый раз довольно, заряд дан хороший» — с удовлетворением подумал он и, не прощаясь, вышел. Лоран даже не заметила его ухода. Она сидела, закрыв лицо руками. С этого вечера Равино каждый вечер являлся к ней. чтобы продолжать свои иезуитские беседы. Расшатать моральные устои, а вместе с тем и психику Лоран сдела¬лось для Равино вопросом профессионального самолюбия. Лоран страдала искренно и глубоко. На четвертый день она не выдержала и, поднявшись, с пылающим лицом, крикнула: — Уходите отсюда! Вы не человек, вы демон! Эта сцена доставила Равино истинное удовольствие. — Вы делаете успехи, — ухмыльнулся он, не двигаясь с места. — Вы становитесь правдивее, чем раньше. —- Уйдите!—задыхаясь, проговорила Лоран. «Великолепно, скоро драться будет»—подумал доктор и вышел, весело насвистывая. Лоран, правда, еще не дралась и, вероятно, способна была бы драться только при полном омрачении сознания, но ее психическое здоровье подвергалось огромной опас¬ности. Оставаясь наедине с собой, она с ужасом созна-вала. что надолго ее нехватит. А Равино не упускал ничего,' что могло бы ускорить развязку. По вечерам Лоран начали преследовать звуки, жалобной песни, исполняемой на неизвестном ей инстру¬менте. Как будто где-то рыдала виолончель, иногда звуки поднимались до верхних регистров скрипки, потом вдруг, без перерыва, изменились не только высота, но и тембр. ц звучал уже как бы человеческий голос, чистый, пре¬красный, но бесконечно печальный. Ноющая мелодия совершала своеобразный круг, повторялась без конца. Когда Лоран услыхала эту музыку впервые, мелодия даже понравилась ей. Причем музыка была так нежна и тиха, что Лоран начала сомневаться, действительно ли где-то играет музыка или же у нес развивается слуховая галлюцинация. Минуты шли за минутами, а музыка про¬должала вращаться в своем заколдованном круге. Вио¬лончель сменялась скрипкой, скрипка — рыдающим чело¬веческим голосом... тоскливо звучала одна нота в акком¬панементе. Лерез час Лоран была убеждена, что этой музыки не существует в действительности, что она зву¬чит только в ее голове.' От унылой мелодии некуда было деваться. Лордн закрыла уши, но ей казалось, что опа продолжает слушать музыку — виолончель, скрипка, го¬лос. . . виолончель, скрипка, голос. .. — От этого с ума сойти можно, — шептала Лоран. Она начала напевать сама, старалась говорить с собой вслух, чтобы заглушить музыку, но ничего не помогало. Даже во сне эта музыка преследовала ее. «Люди не могут играть и петь беспрерывно. Это ве¬роятно механическая музыка. .. Навождснис какое-то» — думала она, лежа без сна с открытыми глазами п слушая бесконечный круг,—виолончель, скрипка, голос... виолон¬чель, скрипка, голос.. . Она не могла дождаться утра и спешила убежать в парк, но мелодия уже превратилась в навязчивую идею. Лоран действительно начинала слышать незвучавшую музыку. И только крики, стоны и смех гуляющих в парке умали¬шенных несколько заглушали ее. ИОВЕПЫШП Постепенно Мари Лоран дошла до такого расстройства нервов, что впервые в своей жизни стала помышлять о самоубийстве. На одной из прогулок она начала обду¬мывать способ покончить с собой и так углубилась в эти мысли, что- нс заметила сумасшедшего, который подошел близко к ней и, преграждая дорогу, сказал: — Те хороши, которые не знают о неведомом. Все это. конечно, сентиментальности.. Лоран вздрогнула от неожиданности и посмотрела на больного. Он был одет, как все, в серый халат. Шатен, высокого роста, с красивым, породистым лицом, он сразу привлек ее внимание. «Повидимому, новенький, — подумала она. — Брился в последний раз не более пяти дней тому назад. Но по¬чему его лицо напоминает мне кого-то? . .» И вдруг молодой человек быстро прошептал: — Я знаю вас, вы мадемуазель Лоран. Я видел ваш портрет у вашей матери. — Откуда вы знаете меня? Кто вы? — спросила удив¬ленно Лоран. — В мире — очень мало. Я — брат моего брата. А брат мой — я, — громко крикнул молодой человек. Мимо прошел санитар, незаметно, но внимательно по¬глядывая на него. Когда санитар прошел, молодой человек быстро про¬шептал: — Я — Артур Доуэль, сын профессора Доуэля. Я не безумный и представился безумным только для того, чтобы.. . Санитар опять приблизился к ним. Артур вдруг отбежал от Лоран с криком: — Вот мой покойный брат! Ты — я, я — ты. Ты вошел в меня после смерти. Мы были двойниками, но умер ты, а не я. И Доуэль погнался за каким-то меланхоликом, испуган¬ным этим неожиданным нападением. Санитар кинулся вслед за ними, желая защитить маленького, хилого ме¬ланхолика от буйного больного. Когда они добежали до конца парка, Доуэль, оставив свою жертву, повернул обратно к Лоран. Он бежал быстрее санитара. Минуя Лоран, Доуэль замедлил бег и докончил фразу: — Я явился сюда, чтобы спасти вас. Будьте готовы сегодня ночью к побегу. — И, отскочив в сторону, запля¬сал вокруг какой-то ненормальной старушки, которая не обращала на него ни малейшего внимания. Потом он сел на скамью, опустил голову и задумался. Он так хорошо разыграл свою роль, что Лоран недо¬умевала, действительно ли Доуэль только симулирует сумасшествие. Но! надежда уже закралась в ее душу. Что молодой человек был сыном профессора Доуэля, она не сомневалась. Сходство с его отцом бросалось теперь в глаза, хотя серый больничный халат и небритое лицо значительно «обезличивали» Доуэля. И потом он узнал ее по портрету. Очевидно, он был у ее матери. Все это было похоже на правду. Так или иначе, Лоран решила в эту ночь не раздеваться и ожидать своего неожидан¬ного спасителя. Надежда на спасение окрылила ее, придала ей новые силы. Она вдруг как будто проснулась после страшного кошмара. Даже назойливая песня стала звучать тише, уходить вдаль, растворяться в воздухе. Лоран глубоко вздохнула, как человек, выпущенный на свежий воздух из мрачного подземелья. Жажда жизни вдруг вспыхнула в ней с небывалой силой. Она хотела смеяться от ра¬дости. Но теперь, более чем когда-либо, ей необходимо было соблюдать осторожность. Когда гонг прозвонил к завтраку, она постаралась сде¬лать унылое лицо, — обычное выражение в последнее время, — и направилась к дому. Возле входной двери, как всегда, стоял доктор Равино.- Он следил за больными, как тюремщик за арестантами, возвращающимися с прогулки в свои камеры. От его взгляда не ускользала ни одна мелочь: ни камень, при¬прятанный под халатом, ни разорванный халат, ни цара¬пины на руках и лице больных. Но с особой вниматель-ностью он следил за выражением их лиц. Лоран, проходя мимо него, старалась не смотреть на него и опустила глаза. Она хотела скорее проскользнуть, но он на минуту задержал ее и еще внимательнее по¬смотрел в лицо. — Как вы себя чувствуете? — спросил он. — Как всегда, — отвечала она. — Это какая по счету ложь и во имя чего? —ирони¬чески спросил он и, пропустив ее, прибавил вслед: — Мы еще поговорим с вами вечерком. «Я ждал меланхолии, неужели она впадет в состояние экстаза? Очевидно, я что-то просмотрел в ходе ее мыс¬лей и настроений. Надо будет доискаться...»—поду¬мал он. И вечером он пришел доискиваться. Лоран очень боялась этого свидания. Если она выдержит,'— оно может быть последним- Если це выдержит, — она погибла. № Теперь она в душе называла доктора Равнно «великий инквизитор». И действительно, живи он несколько сто¬летий тому назад, он мог бы с честыо нести это звание. Она боялась его софизмов, его допроса с пристрастием, неожиданных вопросов-ловушек, поразительного знания психологии, его дьявольского анализа. Он быт поистине «великий логик», современный Мефистофель, который может разрушить все моральные ценности и убить со¬мнениями самые непреложные истины. И, чтобы не выдать себя, чтобы не погибнуть, она ре¬шила, собрав всю силу воли, молчать, молчать, что бы он ни говорил. Это был тоже опасный шаг. Это было объявление открытой войны, последний бунт самосохра¬нения, который должен был вызвать усиление атаки. Но выбора нс было. И когда Равнно пришел, уставился, по обыкновению, своими круглыми глазами на нее и спросил: — Итак, во имя чего вы солгали? — Лоран не произ¬несла ни звука. Губы ее были плотно сжаты, а глаза опу¬щены. Равино начал свой инквизиторский допрос. Лоран то бледнела, то краснела, но продолжала молчать. Равино — что с ним случалось очень редко — начал терять терпе¬ние и злиться. — Молчание — золото, — сказал он насмешливо. — Растеряв все свои ценности, вы хотите сохранить хоть эту добродетель безгласных животных и круглых идио¬тов, но вам это нс удастся. За молчанием последует взрыв. Вы лопнете от злости, если не откроете предо-хранительного клапана обличительного красноречия. И какой смысл молчать? Как будто я не могу читать ваши мысли? «Ты хочешь свести меня с ума, — думаете вы сейчас, — но это тебе не удастся». Будем говорить откровенно. Нет, удастся, милая барышня. Испортить человеческую душонку для меня не труднее, чем повре¬дить механизм карманных часов. Все винтики этой не-сложной машины я знаю наперечет. Чем больше вы бу¬дете сопротивляться, тем безнадежнее и глубже будет ваше падение во мрак безумия. «Две тысячи четыреста шестьдесят один, две тысячи четыреста шестьдесят два...» — продолжала Лоран счи¬тать, чтобы не слышать того, что говорит ей Равино. Неизвестно, как долго продолжалась бы эта Пытка, # если бы в дверь тихо не постучалась сиделка. — Войдите, — недовольно сказал Равиио. — В седьмой палате больная, кажется, кончается, — сказала епделка. Равиио неохотно поднялся. — Кончается, тем лучше, — тихо проворчал он. — Завтра мы докончим наш интересный разговор, — сказал он и, приподняв голову Лоран за подбородок, насмешливо фыркнул и ушел. Лоран тяжело вздохнула -и почти без сил склонилась над столом. А за стеной уже играла рыдающая музыка безнадеж¬ной тоски. И власть этой колдовской музыки была так велика, что Лоран невольно поддалась этому настроению. Ей уже казалось, что встреча с Артуром Доуэлем — толь¬ко бред ее больного воображения, что всякая борьба бес¬полезна. Смерть, только смерть избавит се от мук... Она огляделась вокруг. .▲ но самоубийства больных не вхо¬дили в систему докфра Равиио. Здесь не на чем было даже повеситься. Л<?раи вздрогнула. Неожиданно ей пред¬ставилось лицо матери. «Нет, нет, я не сделаю этого, ради нес не сделаю... хотя бы эту последнюю ночь. .. Я буду ждать Доуэля. Если он не придет. . .» — Она не додумала мысли, но чув¬ствовала всем существом то, что случится с нею, если он не выполнит данного ей обещания. ПОБЕГ Это была самая томительная ночь из всех, проведен¬ных Лоран в больнице доктора Равино. Минуты тянулись бесконечно и пудно, как доносившаяся в комнату знако¬мая музыка. Лоран нервно прохаживалась от окна к двери. Из ко¬ридора послышались крадущиеся шаги. У нее забилось сердце. Забилось и замерло, — она узнала шаги дежур¬ной сиделки, которая подходила к двери, чтобы загля¬нуть в волчок. Двухсотсвечовая лампа не гасла в ком¬нате всю ночь. «Это помогает бессоннице» — решил док- — тор Равиио. Лоран поспешно, не раздеваясь,, легла в кро¬вать, прикрылась одеялом и притворилась спящей. И с ней случилось необычное: она, не спавшая в продол¬жение многих ночей, сразу уснула, утомленная до послед¬ней степени всем пережитым. Она спала всего несколько минут, но ей показалось, что прошла целая ночь. Испу-ганно вскочив, она подбежала к двери и вдруг столкну¬лась с входящим Артуром Доуэлем. Он не обманул-. Она едва удержалась, чтобы ие вскрикнуть. — Скорей, — шептал он. — Сиделка в западном кори¬доре. Идем. Он схватил ее за руку и осторожно повел за собой. Их шаги заглушались стонами и криками больных, стра¬дающих бессонницей. Бесконечный коридор кончился. Вот наконец и выход из дома. — В парке дежурят сторожа, но мы прокрадемся мимо них. . . — быстро шептал Доуэль, увлекая Лоран в глу¬бину парка. -— Но собаки. . . — Я все время кормил их остатками от обеда, и они знают меня. Я здесь уже несколько дней, но избегал вас, чтобы не навлечь подозрения. Парк тонул во мраке. Но у каменной стены, на неко¬тором расстоянии друг от друга, как вокруг тюрьмы, были расставлены горящие фонари. — Вот там есть заросли... туда.. . Внезапно Доуэль лег на- траву и дернул за руку Лоран. Она последовала его примеру. Один из сторожей близко прошел мимо беглецов. Когда сторож удалился, они на¬чали пробираться к стене. Где-то заворчала собака, подбежала к ним и завиляла хвостом, увидев Доуэля. Он бросил ей кусок хлеба. — Вот видите, — прошептал Артур. — Самое главное.^-., сделано. Теперь нам осталось перебраться через стену. Я помогу вам. — А вы? — спросила с тревогой Лоран. — Не беспокойтесь, я — за вами, — ответил Доуэль. — Но что же я буду делать за стеной? — Там нас ждут мои друзья. Все приготовлено. Ну, прошу вас, немного гимнастики. Доуэль прислонился к стене и одной рукой помог Лоран взобраться на гребей»* ' Но в этот момент один из сторожей увидел ее и под¬нял тревогу. Внезапно весь сад осветился фонарями. НО Сторожа, сзывая друг друга й собак, приближались к бег¬лецам. — Прыгайте! — приказал Доузль. — А вы? — испуганно воскликнула Лоран. — Да прыгайте же!—уже закричал он, и Лоран прыг¬нула. Чьи-то руки подхватили ее. Артур Доузль подпрыгнул, уцепился руками за верх стены и начал подтягиваться. Но два санитара схватили его за ноги. Доузль был так силен, что почти приподнял их на мускулах рук. Однако руки соскользнули, и он упал вниз, подмяв под себя санитаров. За стеной послышался шум заведенного автомобиль¬ного мотора. Друзья, очевидно, ожидали Доузля. — Уезжайте скорее! Полный ход! — крикнул он, бо¬рясь с санитарами. Автомобиль ответно прогудел, и слышно было, как он умчался. I — Пустите меня, я сам пойду, — сказал Доузль, пере¬став сопротивляться. Однако санитары не отпустили его. Крепко сжав ему руки, они вели его к дому. У дверей стоял доктор Равино в халате, попыхивая папироской. — В изоляционную камеру. Смирительную рубашку! — сказал он санитарам. Доузля привели в небольшую комнату без окон, все стены и пол которой были обиты матрацами. Сюда поме¬щали во время припадков буйных больных. Санитары бросили Доузля на пол. Вслед за ними в камеру вошел Равино. Он уже не курил. С руками, заложенными в кар¬маны халата, он наклонился над Доузлем и начал рас¬сматривать его в упор своими круглыми глазами. Доузль выдержал зтот взгляд. Потом Равино кивнул головой санитарам, и они вышли. — Вы — неплохой симулянт, — обратился Равино к Доуэлю, — но меня трудно обмануть. Я разгадал вас в первый же день вашего появления здесь и следил за вами, но, признаюсь, не угадал ваших намерений. Вы и Лоран дорого поплатитесь за зту проделку. — Нс дороже, чем вы, —^ответил Доузль. Равино зашевелил своими тараканьими усами. — Угроза? 111 — На угрозу, — лаконически бросил Доуэль. — Со мною трудно бороться, — сказал Равино. — Я ломал пе таких молокососов, как вы. Жаловаться влас¬тям? Не поможет, мой’ друг. Притом вы можете исчезнуть прежде, чем нагрянут власти. От вас не останется и следа. Кстати, как ваша настоящая фамилия? Дюбарри — ведь это выдумка. — Артур Доуэль, сын профессора Доуэлл. Равино был явно удивлен. — Очень приятно познакомиться, — сказал он, желая скрыть за насмешкой свое смущение. — Я имел честь быть знакомым с вашим почтенным папашей. — Благодарите бога, что у меня связаны руки, — отве¬чал Доуэль, — иначе вам плохо пришлось бы. И не смейте упоминать о моем отце. . . негодяй! — Очень благодарю бога за то, что вы крепко свя¬заны, п надолго, мой дорогой гость! Равино круто повернулся и вышел. Звонко щелкнул замок. Доуэль остался один. Он не очень беспокоился о себе. Друзья не оставят его и вырвут из этой темницы. Но все же он сознавал опас¬ность своего положения. Равино должен был прекрасно понимать, что от исхода борьбы между ним и Доуэлем может зависеть судьба всего его предприятия. Недаром Равино оборвал разговор и неожиданно ушел из камеры. Хороший психолог, он сразу разгадал, с кем имеет дело, н даже не пытался применять свои инквизиторские та¬ланты. С Артуром Доуэлем приходилось бороться не психо¬логией. не словами, а только решительными действиями. МЕЖДУ жизнью И СМЕРТЬЮ Артур ослабил узлы, связывавшие его. Это ему уда¬лось, потому что, когда его связывали смирительной ру¬башкой, он умышленно напружил свои мышцы. Медленно начал он освобождаться из своих пеленок. Но за ним сле¬дили. И, едва он сделал попытку вынуть руку, замок щелкнул, дверь открылась, вошли два санитара и пере¬вязали его заново, на этот раз наложив поверх сми¬рительной рубашки еще несколько ремней. Санитары грубо обращались с ним и угрожали побить, если он возобновит попытки освободиться. Доуэль не отвечал. Туго перевязав его, санитары ушли. Так как в камере окон не было и освещалась она элек¬трической лампочкой на потолке, Доуэль нс знал, насту¬пило ли утро. Часы тянулись медленно. Равнно пока ни¬чего не предпринимал и нс являлся. Доуэлю хотелось пить. Скоро он почувствовал приступы голода. Но никто не входил в его камеру и не приносил еды и питья. «Неужели он хочет уморить меня голодом?»—поду¬мал Доуэль. Голод мучил его все больше, но он нс про¬сил есть. Если Равнно решил уморить его голодом, то незачем унижать себя просьбой. Доуэль ие знал, что Равияо испытывает силу его характера. И, к неудо¬вольствию Равино, Доуэль выдержал этот экзамен. Несмотря на голод и жажду, Доуэль, долгое время проведший без сна, незаметно для себя уснул. Он спал безмятежно н крепко, нс подозревая, что этим самым доставит Равино новую неприятность. Ни яркий свет лампы, ни музыкальные эксперименты Равино не произ-водили на Доуэля никакого впечатления. Тогда Равино прибегнул к более сильным средствам воздействия, кото¬рые он применял к крепким натурам. В соседней ком¬нате санитары начинали бить деревянными молотами по железным листам и трещать на особых трещотках. При этом адском грохоте обычно просыпались самые крепкие люди и в ужасе осматривались по сторонам. Но Доуэль, очевидно, был крепче крепких. Он спал как младенец. Этот необычайный случай поразил даже Равино. «Поразительно, — удивлялся Равино, — и ведь этот че¬ловек знает, что жизнь его висит на волоске. Его не разбудят и трубы архангелов». -— Довольно, — крикнул он санитарам, и адская му¬зыка прекратилась. Равино не знал, что невероятный грохот пробудил Доуэля. Но, как человек большой воли, он овладел собой при первых проблесках сознания и пи одним вздо¬хом, ни одним движением не обнаружил, что он уже не спит. .«Доуэля можно уничтожить только физически»—таков был приговор Равино. ‘А Доуэль, когда грохот прекратился, вновь уснул по- настоящему и проспал до вечера. Проснулся он свежим и бодрым. Голод уже меньше мучил его. Он лежал с от- 113 крытыми глазами и,. улыбаясь, смотрел на волчок двери. Там виднелся чей-то круглый глаз» внимательно наблю¬давший за ним. Артур, чтобы подразнить своего врага, начал напевать веселую песенку. Это было слишком даже для Равнно. Первый раз в жизни он почувствовал, что не в состоянии овладеть чужой волей. Связанный, беспомощно лежащий на полу человек издевался над ним. За дверью разда¬лось какое-то шипение. Глаз исчез. Доуэль продолжал петь все громче, но вдруг поперх¬нулся. Что-то раздражило его горло. Доуэль потянул носом и почувствовал запах. В горле и носоглотке щеко¬тало, скоро присоединилась к этому режущая боль в гла¬зах. Запах усиливался. Доуэль похолодел. Он понял, что настал его смертный час. Равино отравил его хлором. Доуэль знал, что он не в силах вырваться из туго связывавших его ремней и смирительной рубашки. Но в этот раз инстинкт самосо¬хранения был сильнее доводов разума. Доуэль начал делать невероятные попытки освободиться. Он извивался всем телом как червяк, выгибался, скручивался, катался от стены к стене. Но он не кричал, не молил о помощи, он молчал, крепко стиснув зубы. Омраченное сознание уже] не управляло телом, и оно защищалось инстинк-тивно. .. Затем свет погас, и Доуэль словно куда-то прова¬лился. . . Очнулся он от свежего ветра, который трепал его во¬лосы. С необычайным усилием воли он постарался рас¬крыть глаза: на мгновение перед ним мелькнуло чье-то знакомое лицо, — как будто Ларе, но в полицейском ко¬стюме. До слуха дошел шум автомобильного мотора. Го¬лова трещала от боли. «Бред, но я, значит, еще жив» — подумал Доуэль. Веки его опять сомкнулись, но тотчас открылись вновь. В глаза больно ударил дневной свет. Артур прищурился и вдруг услышал женский голос: — Как вы себя чувствуете? По воспаленным векам Доуэля провели влажным ку¬ском ваты. Окончательно открыв глаза, Артур увидел склонившуюся над ним Лоран. Он улыбнулся ей и, осмотревшись, увидел, что лежит в той самой спальне, в которой некогда лежала Брике. — Значит, я не умер? — тихо спросил Доуэль. — К счастью, не умерли, но вы были на волоске от смерти, — сказала Лоран. В соседней комнате послышались быстрые шаги, и Ар¬тур увидел Ларе. Он размахивал руками и кричал: — Слышу разговор. Значит, ожил. Здравствуйте, мой друг! Как себя чувствуете? — Благодарю вас, — ответил Доуэль и, почувствовав боль в груди, сказал:—Голова болит... и грудь... — Много не говорите, — предупредил его Ларе, — вам вредно. Этот висельник Равино едва не отравил вас газом, как крысу в трюме корабля. Но, Доуэль, как мы великолепно провели его! И Ларе начал смеяться так, что Лоран посмотрела на него с укоризной, опасаясь, как бы его слишком шумная радость пс потревожила больного. — Не буду, не буду, — ответил он, поймав ее взгляд. — Я сейчас расскажу вам все по порядку. Похитив маде¬муазель Лоран и немного подождав, мы поняли, что вам не удалось последовать за нею... — Вы... слышали мой крик? — спросил Артур. — Слышали, — молчите. И поспешили укатить, прежде чем Равино вышлет погоню. Возня с вами задержала его свору, и этим вы очень помогли нам скрыться незамечен¬ными. Мы прекрасно знали, что вам там не поздоровится. Игра в открытую. Мы, то есть я и Шауб, хотели воз¬можно скорее притти к вам на помощь. Однако необхо¬димо было сначала устроить мадемуазель Лоран, а уж затем придумать и привести в исполнение план вашего спасения. Ведь ваше пленение было непредвиденным.. . Теперь и нам надо было во что бы то ни стало про¬никнуть за каменную ограду, а это, вы сами знаете, — не легкое дело. Тогда мы решили поступить так: я и Шауб достали себе полицейские костюмы, подъехали на авто¬мобиле и заявили, что мы явились для санитарного осмо¬тра. Шауб изобразил даже мандат со всеми печатями. На наше счастье, у ворот стоял не постоянный приврат¬ник, а простой санитар, который, очевидно, не был зна¬ком'с инструкцией Равино, требовавшей при впуске кого бы то ни было предварительно созвониться с ним по телефону. Мы держали себя на высоте положения и... — Значит, это был не бред. . . — перебил Артур. — Я вспоминаю, что видел вас в форме полицейского и слышал шум автомобиля. — Да, да, на автомобиле вас обдул свежий ветер, и вы . пришли в себя, но потом впали в беспамятство. Так слу¬шайте дальше. Санитар открыл нам ворота, мы вошли. Остальное сделать было нетрудно, хотя и не так легко, как мы предполагали. Я потребовал, чтобы нас провели в кабинет Равино. Но второй санитар, к которому мы обратились, был, очевидно, опытный человек. Он подо¬зрительно оглядел нас, сказал, что доложит, и вошел в дом. Через несколько минут к нам вышел какой-то горбоносый человек в белом халате, с черепаховыми очками на носу... — Ассистент Равино, доктор Буш. . . Ларе кивнул головою и продолжал: — Он объявил нам, что доктор Равино занят и что мы можем переговорить с ним, Бушем. Я настаивал на том, что нам необходимо видеть самого Равино. Буш по¬вторял, что сейчас это невозможно, так как Равино на¬ходится у тяжело-больного. Тогда Шауб, недолго думая, взял Буша за руку вот так, — Ларе правой рукой взял за запястье своей левой руки, — и повернул вот этак. Буш вскрикнул от боли, а мы прошли мимо него и вошли •- в дом. Чорт возьми, мы не знали, где находится Равино, и были в большом затруднении. По счастью, он сам в это время шел по коридору. Я узнал его, так как виделся с ним, когда привозил вас в качестве моего душевно¬больного друга. «Что вам угодно?» — резко спросил Ра¬вино. Мы поняли, что нам нечего больше разыгрывать комедию, и, приблизившись к Равино, быстро вынули револьверы и направили их ему в лоб. Но в это время носатый Буш — кто бы мог ожидать от этой развалины такой прыти — ударил по руке Шауба, причем так сильно и неожиданно, что выбил револьвер, а Равино схватил меня за руку. Тут началась потеха, о которой, пожалуй, трудно и рассказать связно. На помощь к Ра¬вино и Бушу уже бежали со всех сторон санитары. Их было много, и они, конечно,- быстро справились бы с нами. Но, на наше счастье, многих смутила полицейская форма. Они знали , о тяжелом наказании за сопротивление поли¬ции, а тем более, если оно сопряжено с насильственными действиями над представителями власти. Как Равйпо ни кричал, что наши полицейские костюмы — маскарад, большинство санитаров предпочитали роль наблюдателей, и только немногие осмелились положить руки на священ¬ный и неприкосновенный полицейский мундир. Вторым нашим козырем было огнестрельное оружие, которого не было у санитаров. Ну, и, пожалуй, не меньшим козырем были наша сила, ловкость и отчаянность. Это и уравняло силы. Один санитар насел на Шауба, наклонившегося, чтобы поднять упавший револьвер. Шауб оказался боль¬шим мастером по части всяческих приемов борьбы. Он стряхнул с себя врага и, нанося ловкие удары,’ отбросил ногою револьвер, за’ которым уже протянулась чья-то рука. Надо отдать ему справедливость, он боролся с чрез¬вычайным хладнокровием и самообладанием. На моих плечах тоже повисли два — санитара. И неизвестно, чем окончилось бы это сражение, если б не Шауб. Он оказался молодцом. Ему удалось-таки поднять револьвер, и, недолго думая, он пустил его в ход. Несколько вы¬стрелов сразу охладпли пыл санитаров. После того как один из них заорал, хватаясь за свое окровавленное пле¬чо, остальные мигом ретировались. Но Равиио не сда¬вался. Несмотря на то, что мы приставили к обоим его вискам револьверы, он крикнул: «У меня тоже найдется оружие. Я прикажу своим людям стрелять в вас, если вы сейчас не уйдете отсюда!» Тогда Шауб, не говоря лишнего слова, стал выворачивать Равиио руку. Этот прием вы¬зывает 'такую чертовскую боль, что даже здоровенные бандиты ревут, как бегемоты, н становятся кроткими и послушными. У Равино кости хрустели, на глазах появи¬лись слезы, но он все еще не сдавался. «Что же вы смо-трите?— кричал он стоявшим в отдалении санитарам.— К оружию!» Несколько санитаров побежали, вероятно, за оружием, другие снова подступили к нам. Я отвел на мгновение револьвер от головы Равино и сделал пару выстрелов. Слуги опять окаменели, кроме одного, кото¬рый упал на пол с глухим стоном. . . Ларе передохнул и продолжал: — Да, горячее было дело. Нестерпимая боль все более обессиливала Равино, а Шауб продолжал выкручивать его руку. Наконец, Равино, корчась от боли, прохрипел: «Чего вы хотите?» — «Немедленной выдачи Артура Доуэля» — сказал я. «Разумеется,— скрипнув зубами, от- ветил Равпно, — я узнал ваше лицо. Да отпустите же руку, чорт возьми! Я проведу вас к нему. . .» Шауб отпу¬стил руку ровно настолько, чтобы привести его в себя: он уже терял сознание. Равипо провел нас к камере, в ко-торой вы были заключены, и указал глазами на ключ. Я отпер двери и вошел: в камеру в сопровождении Ра- внно и Шауба. Глазам нашим представилось невеселое зрелище: спеленатый, как младенец, вы корчились в по-следних судорогах, подобно полураздавленному червю. В камере стоял удушливый запах хлора. Шауб, чтобы не возиться больше с Равипо, нанес ему легонький удар снизу в челюсть, от которого доктор покатился на пол как куль. Мы сами, задыхаясь, вытащили вас из камеры и захлопнули дверь... — А Равино? Он... — Если задохнется, то беда не великая, — решили мы. Но его, вероятно, освободили и привели в чувство после нашего ухода... Выбрались мы из этого осиного гнезда довольно благополучно, если не считать, что нам при-шлось расстрелять оставшиеся патроны в собак. .. И вот вы здесь. — Долго я пролежал без сознания? — Десять часов. Врач только недавно ушел, когда ваш пульс и дыхание восстановились и он убедился, что вы вне опасности. Да, дорогой мой, — потирая руки, про¬должал Ларе, — предстоят громкие процессы. Равино ся¬дет на скамью подсудимых вместе с профессором Кер-ном. Я этого дела не оставлю. — Но прежде надо найти — живую или мертвую — го-' лову моего отца, — тихо произнес Артур. ОПЯТЬ БЕЗ ТЕЛА Профессор Керн был так обрадован неожиданным возвращением Брике, что даже забыл побранить ее. Впрочем, было и пе до того. Джону пришлось внести Брике на руках, причем она стонала от боли. — Доктор, простите меня, — сказала она, увидав Кер¬на. — Я не послушалась вас... — И сами себя наказали, — ответил Керн, помогая Джону укладывать беглянку на кровать. — Боже, я не сняла даже пальто... — Позвольте, я помогу вам сделать это. Керн начал осторожно снимать с Брике пальто, в то же время наблюдая за ней опытным глазом. Лицо ее не¬обычайно помолодело и посвежело. От морщинок не оста¬лось следа. «Работа желез внутренней секреции, — поду¬мал он. — Молодое тело Анжелики Гай омолодило го¬лову Брике». Профессор Керн уже давно знал, чье тело похитил он в морге. Он внимательно следил за газетами и ирониче¬ски посмеивался, читая о поисках «безвестно пропавшей» Анжелики Гай. — Осторожнее... Нога болит, — поморщилась Брике, когда Керн повернул ее на другой бок. — Допрыгались! Ведь я предупреждал вас. Вошла сиделка — пожилая женщина с туповатым вы¬ражением лица. — Разденьте ее, — кивнул Керн! на Брике. — А где же мадемуазель Лоран? — удивилась Брике. — Ее здесь нет. Она больна. Керн отвернулся, побарабанил пальцами по спинке кровати и вышел из комнаты. — Вы давно служите у профессора Керна? — спро¬сила Брике новую сиделку. Та промычала что-то непонятное, показывая на свой рот. «Немая, — догадалась Брике. — И поговорить не с кем будет...» Сиделка молча убрала пальто и ушла. Вновь появился Керн. — Покажите вашу ногу. — Я много танцевала, — начала Брике свою покаян¬ную исповедь. — Скоро открылась ранка на подошве ноги. Я не обратила внимания... — И продолжали танцовать? — Нет, танцовать было больно. Но несколько дней я еще играла в теннис. Это такая очаровательная игра. Керн, слушая болтовню Брике, внимательно осматри¬вал ногу и все более хмурился. Нога распухла до колена и почернела. Он нажал в нескольких местах. — О, больно!.. — вскрикнула Брике. — Лихорадит? , — Да, со вчерашнего, вечера. — Так. . . — Керн вынул сигару и закурил. — Положе¬ние очень серьезное. . . Вот до чего доводит непослуша¬ние. С кем это вы изволили играть в теннис? Брике смутилась. — С одним. . . знакомым молодым человеком. — Не расскажете ли вы мне, что вообще произошло с вами с тех пор, как вы убежали от меня? — Я... была у своей подруги. Она очень удивилась, увидав меня живою. Я сказала ей, что рана моя оказа¬лась не смертельной и что меня вылечили в больнице. — Про меля и. .. головы вы ничего не говорили? — Разумеется, нет, — убежденно ответила Брике. — Странно было бы говорить. Меня сочли бы сумасшедшей. Керн вздохнул с облегчением. «Все обошлось лучше, чем я мог предполагать» — подумал он. — Но что же с моей ногой, профессор? —“Боюсь, что ее придется отрезать! Глаза Брике засветились ужасом. — Отрезать ногу! Мою ногу? Сделать меня калекой? Керну самому не хотелось уродовать тело, добытое и оживленное с таким трудом. Да и эффект демонстрации много потеряет, если придется показывать калеку. Хо¬рошо было бы обойтись без ампутации ноги. Но едва ли это возможно. — Может быть мне можно будет приделать новую ногу? — Не волнуйтесь, подождем до завтра. Я еще навещу вас, — сказал Керн и вышел. На смену ему вновь пришла безмолвная сиделка. Она принесла чашку с бульоном и гренки. У Брике не было аппетита. Ее лихорадило, и она, несмотря на настойчи¬вые мимические уговаривания сиделки, не смогла съесть' больше двух ложек. — Унесите, я не могу. Сиделка вышла. — Надо было измерить сначала температуру, — услы¬шала Брике голос Керна, доносившийся из другой ком¬наты. — Неужели вы не знаете таких простых вещей? Я же говорил вам. Вновь вошла сиделка и протянула Брике термометр. Больная безропотно поставила термометр. И когда вынула его и взглянула, он показывал тридцать девять, Сиделка записала температуру и уселась возле боль¬ной. Брике, чтобы не видеть тупого и безучастного лица сиделки, повернула голову к стене. Даже этот незначи¬тельный поворот вызвал боль в ноге и внизу живота. Брике глухо застонала и закрыла глаза. Она подумала о Ларе: «Милый, когда я увижу его?..» * В девять часов вечера лихорадка усилилась^ начался бред. Брике казалось, что она находится в каюте яхты. Волнение усиливается, яхту качает, и от этого в груди поднимается тошнотворный клубок и подступает к гор¬лу. .. Ларе бросается на нее и душит. Она вскрикивает, мечется по кровати... Что-то влажное и холодное прика¬сается к ее лбу и сердцу. Кошмары исчезают. Она видит себя на теннисной площадке вместе с Ларе. Сквозь легкую заградительную сетку синеет морс. Солнце палит немилосердно, голова болит и кружится. «Если бы не так болела голова. . . это ужасное солнце... я не могу пропустить мяч.. .»— И она с напряжением следит за движениями Ларе, поднимающего ракетку для удара. «Плей» — кричит Ларе, сверкая зубами на ярком солнце, и, прежде чем она успела ответить, бро¬сает мяч. «Аут» — громко отвечает Брике, радуясь ошибке Ларе... — Продолжаете играть в теннис? — слышит она чей- то неприятный голос и открывает глаза. Перед нею, на¬клонившись, стоит Керн и держит ее за руку. Он считает пульс. Потом осматривает се ногу и неодобрительно ка¬чает головой. — Который час? -г- спрашивает Брике, с трудом воро¬чая языком. — Второй час ночи. Вот что, милая попрыгунья, вам придется ампутировать ногу. — Что это значит? — Отрезать. — Когда? — Сейчас. Медлить больше нельзя ни одного часа, иначе начнется общее заражение. Мысли Брике путаются. ■ Она слышит голос Керна,-как во сие, и с трудом понимает его слова. — И высоко отрезать? — говорит она почти безуча¬стно. — Вот так, — Керн быстро проводит ребром ладони внизу живота. От этого жеста у Брике холодеет живот. Сознание ее все больше проясняется. — Нет, нет, нет, — с ужасом говорит она. — Я не позволю! Я не хочу! — Вы хотите умереть? — спокойно спрашивает Керн. — Нет. — Тогда выбирайте одно из двух. — А как же Ларе? Ведь он меня любит...—лепе¬чет Брике. — Я хочу жить и быть здоровой. А вы хо¬тите отнять все.. . Вы страшный, я боюсь вас! Спасите! Спасите меня!.. Она уже вновь бредила, кричала и порывалась встать. Сиделка с трудом удерживала ее. Скоро на помощь был вызван Джон. Тем временем Керн быстро работал в соседней ком¬нате, приготовляясь к операции. Ровно в два часа ночи Брике положили на операцион¬ный стол. Она пришла в себя и молча смотрела на Керна так, как смотрят на своего палача приговоренные к смерти. — Пощадите, — наконец прошептала она. — Спасите... Маска опустилась на ее лицо. Сиделка взялась за пульс. Джон все плотнее прижимал маску. Брике поте¬ряла сознание. Она пришла в себя в кровати. Голова кружилась. Ее тошнило. Смутно вспомнила об операции и, несмотря на страшную слабость, приподняв голову, взглянула на ногу и тихо простонала. Нога была отрезана выше колена и туго забинтована. Керн сдержал слово: он сделал все, чтобы возможно меньше изуродовать тело Брике. Он по¬шел на риск и произвел ампутацию с таким расчетом, чтобы можно было сделать протез. Весь день после операции Брике чувствовала себя удо¬влетворительно, хотя лихорадка не прекращалась, что очень озабочивало Керна. Он заходил к ней каждый час и осматривал ногу. — Что же я теперь буду делать без ноги?—'Спраши¬вала его Брике. — Не беспокойтесь, я вам сделаю новую ногу, лучше прежней, — успокаивал ее Керн. — Танцовать будете. — Но лицо его хмурилось. Нога покраснела выше ампути- т рованного места и опухла. К вечеру жар усилился. Брике начала метаться, стонать и бредить. В одиннадцать часов вечера температура поднялась до сорока и шести десятых. Керн сердито выбранился: ему стало ясно, что нача¬лось общее заражение крови. Тогда, не думая о спасе¬нии тела Брике, Керн решил отвоевать у смерти хотя бы часть экспоната. «Если промыть ее кровеносные сосуды антисептическим, а затем физиологическим рас¬твором и пустить свежую, здоровую кровь, — голова бу¬дет жить». И он приказал вновь перенести Брике на операцион¬ный стол.. . Брике лежала без сознания и не почувствовала, как острый скальпель быстро сделал надрез на ее шее, выше красных швов, оставшихся от первой операции. Этот надрез отделял не только голову Брике от ее. прекрас¬ного молодого тела. Он отсекал от Брике весь мир, все радости и надежды, которыми она жила. ТОМА УМИРАЕТ ВО ВТОРОЙ РАЗ Голова Тома хирела с каждым днем. Тома не был при¬способлен для жизни одного сознания. Чтобы чувство¬вать себя хорошо, ему необходимо было работать, дви¬гаться, поднимать тяжести, утомлять свое могучее тело, потом много есть » крепко спать. Он часто закрывал глаза и представлял, что, напрягая свою спину, поднимает и носит тяжелые мешки. Ему казалось, что он ощущает каждый напряженный мускул. Ощущение было так реально, что он открывал глаза в надежде увидеть свое сильное тело. Но под ним по- прежнему виднелись только ножки стола. Тома скрипел зубами и вновь закрывал глаза. Чтобы развлечь себя, он начинал думать о деревне. Но тут же он вспоминал и о своей невесте, которая навсегда была потеряна для него. Нс раз он просил Керна по¬скорее дать ему новое тело, а тот с усмешкой отгова¬ривался: — Все еще нс находится подходящего, потерпи не¬много. — Уж хоть какое-нибудь завалящее тельце, — про¬сил Тома: так велико было его желание вернуться к жизни. — С завалящим телом ты пропадешь. Тебе надо здо¬ровое тело... — отвечал Керн. Тома ждал, дни проходили за дпями, а его голова все еще торчала на высоком столике. Особенно были мучительны ночи без сна. Он начал галлюцинировать. Комната вертелась, расстилался туман, и из тумана показывалась голова лошади. Всходило солнце. На дворе бегала собака, куры поднимали возню. . . И вдруг откуда-то вылетал ревущий грузовой автомобиль и устремлялся на Тома. Эта картина повто¬рялась без конца, и Тома умирал бесконечное количе-ство раз- Чтобы избавиться от кошмаров, Тома начинал шептать песни, — ему казалось, что он пел,—или считать. Как-то его увлекла одна забава. Тома попробовал ртом задержать воздушную струю. Когда он затем внезапно открыл рот, воздух вырвался оттуда с забавным шумом. Тома это понравилось, и он начал свою игру снова. Он задерживал воздух до тех пор, пока тот сам нс про¬рывался через стиснутые губы. Тома стал поворачивать при этом язык: получались очень смешные звуки. А сколько секунд он может держать струю воздуха? Тома начал считать. Пять, шесть, семь, восемь. .. Ш-ш-ш — воздух прорвался. Еще. .. Надо довести до дюжины... Раз, два, три. . . шесть, семь. . . . девять, одиннадцать... двенад... Сжатый воздух вдруг ударил в нёбо с такой силой, что Тома почувствовал, как голова его приподнялась на .своей подставке. «Этак, пожалуй, слетишь со своего шестка» — по¬думал Тома. Он скосил глаза и увидел, что кровь разлилась по стеклянной поверхности подставки и капала на пол. Оче¬видно, воздушная струя, подняв его голову, ослабила труб¬ки, вставленные в кровеносные сосуды шеи. Голова Тома пришла в ужас: неужели конец? И действительно, сознание начало мутиться. У Тома появилось такое чувство, будто ему иехватает воздуха: это кровь, питавшая его голову, уже не могла проникнуть в его мозг в достаточном коли- честве, принося живительный кислород. Он видел свой кровь, чувствовал свое медленное угасание. Он не хотел умирать! Сознание цеплялось за жизнь. Жить во что бы то ни стало! Дождаться нового тела, обещанного Кер¬ном. . . Тома старался осадить свою голову вниз, сокращая мьпицы шеи,, пытался раскачиваться, но только ухудшал свое положение, — стеклянные наконечники трубок еще больше выходили из вен. . . С последними проблесками сознания Тома начал кричать, кричать так, как он не кри¬чал никогда в ЖИЗНИ. Но это уже не был крик. Это было предсмертное хри¬пение. . . Когда чутко спавший Джон проснулся от этих незна¬комых звуков и вбежал в комнату, голова Тома едва шевелила губами. Джои, как умел, установил голову на место, всадил трубки поглубже и тщательно вытер кровь, чтобы профессор Керн не увидел следов ночного проис¬шествия. Утром голова Брике, отделенная от тела, уже стояла на своем старом месте, на металлическом столике с стек¬лянной доской, и Кери приводил ее в сознание. Когда ом «промыл» голову от., остатков испорченной крови и пустил струю нагретой до тридцати семи граду¬сов свежей, здоровой крови, лицо Брике порозовело. Через песколько минут она открыла глаза и, еще не по¬нимая, уставилась на Керна. Потом с видимым усилием посмотрела вниз, и глаза се расширились. — Опять без тела. .. — прошептала голова Брике, и глаза ее наполнилась слезами. Теперь она могла только шипеть: горловые связки были перерезаны выше ста¬рого сечения. «Отлично, — подумал Керн, — сосуды быстро напол¬няются влагой, если только это не остаточная влага в слезных каналах. Однако на слезы не следует терять драгоценную жидкость». — Не плачьте и ие печальтесь, мадемуазель Брике. Вы жестоко наказали сами себя за ваше непослушание. Но я вам сделаю новое тело, лучше прежнего, потерпите еще несколько дней. И, отойдя от головы Брике, Керн подошел к голове Тома. № / — Ну, а как поживает наш фермер? Керн вдруг нахмурился и внимательно посмотрел на голову Тома. Она имела очень плохой вид. Кожа потем¬нела, рот был полуоткрыт. Керн осмотрел трубки и на¬пустился с браныо на Джона. — Я думал, Тома спит, — оправдывался Джон. — Сам ты проспал, осел! Керн стал возиться около головы. — Ах, какой ужас!.. — шипела голова Брике. — Он умер. . . Я так боюсь покойников. . . Я тоже боюсь уми-рать. . . Отчего он умер? . . — Закрой у нее кран с воздушной струей! — сердито приказал Кери. Брике умолкла на полуслове, но продолжала испу-ганно и умоляюще смотреть в глаза сиделки, беспомощно шевеля губами. — Если через двадцать минут я не верну голову к жизни, ее останется только выбросить, — сказал Керн. Через пятнадцать минут голова подала некоторые признаки жизни. Веки и губы ее дрогнули, но глаза смотрели тупо, бессмысленно. Еще через две минуты голова произнесла несколько бессвязных слов. Керн уже торжествовал победу. Но голова вдруг опять замолкла. Ни один нерв не дрожал на лице. Керн посмотрел на термометр: — Температура трупа. Кончено! И, забыв о присутствии Брике, он со злобой дернул голову за густые волосы, сорвал со столика и бросил в большой металлический таз- — Вынести ее на ледник. . . Надо будет произвести вскрытие. Негр быстро схватил таз и вышел. Голова Брике смо¬трела на него расширенными от ужаса глазами. В кабинете Керна зазвонил телефон. Керн со злобой швырнул на пол сигару, которую собирался закурить, и ушел к себе, сильно хлопнув дверью. Звонил Равино. Оп сообщал о том, что отправил Керну с нарочным письмо, которое им должно быть уже получено. Керн сошел вниз и сам вынул письмо из дверного почтового ящика. Поднимаясь по лестнице, Керн нервно разорвал конверт и начал читать. Равино сообщал, что Артур Доуэль, проникнув в его лечебницу под видом больного, похитил мадемуазель Лоран и бежал сам. Керн оступился и едва не упал на лестнице. — Артур Доуэль!.. Сын профессора... Он здесь? И он, конечно, знает все... Объявился новый враг, который не даст ему пощады.. . В кабинете Керн сжег письмо и зашагал по ковру, обду¬мывая план действий. Уничтожить голову профессора Доуэля? Это он может всегда сделать в одну минуту. Но голова еще нужна ему. Необходимо только будет при¬нять меры к тому, чтобы эта улика нс попалась на глаза посторонним. Возможен обыск, вторжение врагов в его дом. . . Потом. . . потом необходимо ускорить демонстра-цию головы Брике. Победителей не судят. Что бы ни говорили Лоран и Артур Доуэль, Керну легче будет бороться с ними, когда его имя будет окружено ореолом всеобщего призпания и уважения. Керн снял телефонную трубку, вызвал секретаря науч¬ного общества и просил заехать к нему для переговоров об устройстве заседания, па котором он, Керн, будет демонстрировать результаты своих новейших работ. Затем Кери позвонил в редакции крупнейших газет и просил прислать интервьюеров. «Надо устроить газетную шумиху вокруг величайшего открытия профессора Керна... Демонстрацию можно будет произвести дня через три, когда голова Брике не¬сколько придет в себя после потрясения и привыкнет к мысли о потере тела... Ну-с, а теперь...» Керн прошел в лабораторию, порылся в шкапчиках, вынул шприц, бунзеновскую горелку, взял вату, коробку с надписью «парафин» и отправился к голове профессора Доуэля. ЗАГОВОРЩИКИ Домик Ларе служил штаб-квартирой «заговорщиков»: Артура Доуэля, Ларе, Шауба и Лоран. На общем совете было решено, что Лоран рискованно возвращаться в свою квартиру. Но так как Лоран хотела скорее повидаться с матерью, то Ларе отправился к мадам Лоран и привез ее в свой домик. Увидев дочь живой и невредимой, старушка едва не лишилась чувств от радости; Ларё пришлось Под-хватить ее под-руку и усадить в кресло. Мать и дочь поместились в двух комнатах третьего этажа. Радость мадам Лоран омрачалась только тем, что Артур Доуэль, «спаситель» ее дочери, все еще лежал больной. К счастью, он не слишком долго подвергался действию удушливого гада. Брал свое и его исключи¬тельно здоровый организм. Мадам Лоран и ее дочь по очереди дежурили у по-стели больного. За это время Артур Доуэль очень по-дружился с Лоранами, а Мари Лоран ухаживала да ним более чем внимательно; не будучи в силах помочь голове отца, Лоран переносила свои заботы на сына. Так ей казалось. Но была еще причина, которая заставляла ее неохотно уступать своей матери место сиделки. Артур Доуэль был первый мужчина, поразивший ее девичье воображение. Знакомство с ним произошло в романти¬ческой обстановке, — он, как рыцарь, похитил ее, осво¬бодив ид страшного дома Равино. Трагическая судьба его отца налагала и на него печать трагичности. А его личные качества — мужественность, сила и молодость — завершали очарование, которому трудно было не под¬даться. Артур Доуэль встречал Мари Лоран не менее ласко-вым взглядом. Он лучше разбирался в своих чувствах и не скрывал от себя, что его ласковость — не только долг больного по отношению к своей внимательной сиделке. Нежные взгляды молодых людей не ускользали от окружающих. Мать Лоран делала вид, что ничего' не замечает, хотя, повидимому, она вполне одобряла выбор своей дочери. Шауб, в своем увлечении спортом пре¬зрительно относившийся к женщинам, улыбался насмеш¬ливо и в душе жалел Артура, а Ларе тяжело вздыхал, видя зарю чужого счастья, и невольно вспоминал пре¬красное тело Анжелики,. причем теперь на этом теле он чаще представлял голову Брике, а не Гай. Он даже сам досадовал на себя за эту «измену», но оправдывал .себя тем, что здесь играет роль только закон ассоциации: голова Брике всюду следовала за телом Гай. Артур Доуэль не мог дождаться того времени, когда доктор разрешит ему ходить. Но Артуру было разре- шено только говорить, не поднимаясь с кровати, при¬чем окружающим был дан приказ беречь легкие Доу- эля. Ему волей-неволей пришлось взять на себя роль пред¬седателя, выслушивающего мнение других и только кратко возражающего или резюмирующего «прения». А премия бывали бурные. Особенную горячность вно¬сили Ларе и Шауб. Что делать с Равино и Керном? Шауб почему-то облю¬бовал себе в жертву Равино и развивал планы «разбой¬ных нападений»! на него. — Мы не успели добить эту собаку. А ее необходимо уничтожить. Каждое дыхание этого пса оскверняет землю! Я успокоюсь только тогда, когда удушу его соб¬ственными руками. Вот вы говорите, —. горячился он, обращаясь к Доуэлю, — что лучше предоставить все это дело суду и палачу. Но ведь Равино сам нам говорил, что у него власти на откупе. — Местные, — вставлял слово Доуэль. — Подождите, Доуэль, — вмешался в разговор Ларе. — Вам вредно говорить. И вы, Шауб, не о том толкуете, о чем нужно. С Равино мы всегда сумеем по-' считаться. Ближайшей нашей целью должно быть раскры¬тие преступления Керна и обнаружение головы. профес¬сора Доуэля. Нам надо каким бы то ни было способом проникнуть к Керну. — Но как вы проникнете? — спросил Артур. — Как? Ну, как проникают взломщики и воры. — Вы — не взломщик. Это тоже искусство не малое. ' Ларе задумался, потом хлопнул себя по лбу. — Мы пригласим на гастроли Жана. Ведь Брике от¬крыла мне, как другу, тайну его профессии. Он будет польщен! Единственный раз в жизни совершит взлом дверных замков не из корыстных побуждений. — А если он не столь бескорыстен? — Мы уплатим ему. Он может только проложить нам дорогу и скрыться с театральных подмостков прежде, чем мы вызовем полицию, — а это мы, конечно, сделаем. Но здесь его пыл охладил Артур Доуэль. Тихо и мед¬ленно он начал говорить: — Я думаю, что вся эта романтика в данном случае не нужна. Керн, вероятно, уже знает от Равино о моем О А. Беляев — 302 прибытии в Париж и участии в похищении мадемуазель Лоран. Значит, мне больше нет оснований хранить инкогнито. Это первое. Затем, я сын. . . покойного про¬фессора Доуэля и потому имею законное право, как го¬ворят юристы, вступить в дело, потребовать судебного расследования, обыска... — Опять судебного, — безпадежно махнул рукой Ларе. — Запутают вас судебные крючки, и Кери вывер¬нется. Артур закашлял и невольно поморщился от боли в груди. — Вы слишком много говорите, — заботливо сказала мадам Лоран, сидевшая подле Артура. — Ничего. . . — ответил он, растирая грудь. — Это сейчас пройдет;. .. В этот момент в комнату вошла Мари Лоран, чем-то сильно взволнованная. — Вот, читайте, — сказала она, протягивая Доуэлю газету. На первой странице крупным шрифтом было напеча¬тано: С Е II С А Ц И О И И О К О Т К Р Ь1 Т И К ПРОФЕССОРА К Е Р II А Второй подзаголовок — более мелким шрифтом: ДЕМОНСТРАЦИЯ о ж и ПЛЕННОЙ чЕ л о иЕ Ч Е С К ОИ ГОЛО» м В заметке сообщалось о том, что завтра вечером в на¬учном обществе выступает с докладом- профессор Керн. Доклад будет сопровождаться демонстрацией оживлен¬ной человеческой головы. Далее сообщалась история работ Керна, перечислялись его научные труды и произведенные им блестящие опе¬рации. ч Под первой заметкой была помещена статья за под¬писью самого Керна. В ней в общих чертах излагалась история его опытов оживления голов — сначала собак, а затем людей. * Лоран с напряженным вниманием следила То за выра¬жением лица Артура Доуэля, то за взглядом его глаз, переходивших со строчки на строчку. Доуэль сохранял внешнее спокойствие. Только в конце чтения на лице его появилась и исчезла скорбная улыбка. — Не возмутительно ли? — воскликнула Мари Лоран, когда Артур молча вернул газету. — Этот негодяй ни одним словом нс упоминает о роли вашего отца во всем этом «сенсационном открытии». Нет, этого я так не могу оставить!—Щеки Лоран пылали. — За все, что сделал Керн со мной, с вашим отцом, с вами, с теми несча-стными головами, которые он воскресил для ада бесте¬лесного существования, он должен понести наказание. Он должен дать ответ не только перед судом, но и перед обществом. Было бы величайшей несправедливостью допустить его торжествовать хотя бы один час. ... — Что же вы хотите? — тихо спросил Доуэль. — Испортить ему триумф! — горячо ответила Ло¬ран. — Явиться на заседание научного общества и все¬народно бросить в лицо Керну обвинение в том, что он убийца, преступник, вор. . . Мадам Лоран нс на шутку была встревожена. Только теперь она поняла, как сильно расшатаны нервы ее дочери. Впервые мать видела свою кроткую, сдержан¬ную дочь в таком возбужденном состоянии. Мадам Лоран пыталась ее успокоить, но девушка как будто ничего не замечала вокруг. Она вся горела негодованием и жаждой мести. Ларе и Шауб с удивлением глядели на нее. Своей горячностью и неукротимым гневом она превзошла их. Мать Лоран умоляюще посмотрела на Артура Доуэля. Он поймал этот взгляд и сказал: — Ваш поступок, мадемуазель Лоран, какими бы бла¬городными чувствами он ни диктовался, беэрассу... Но Лоран прервала его: — Есть безрассудство, которое стоит мудрости... Не подумайте, что я хочу выступить в роли героини-обличи¬тельницы. Я просто не могу поступить иначе. Этого тре¬бует мое нравственное чувство. - — Но чего вы достигнете? Ведь вы не можете сказать обо всем этом судебному следователю? — Нет, я хочу, чтобы Керн был посрамлен публично! * Ш « Керн воздвигает себе славу на несчастьи других, на пре¬ступлениях и убийствах! Завтра оп хочет пожать лавры славы. И он должен пожать славу, заслуженную им. — Я против этого поступка, мадемуазель Лоран, — сказал Артур Доуэль, опасаясь, что выступление Лоран может слишком потрясти ее нервную систему. — Очень жаль, — ответила она. — Но я не откажусь от него, если бы даже против меня был целый мир. Вы еще не знаете меня! Артур Доуэль улыбнулся. Эта юная горячность нрави¬лась ему, а сама Мари, с раскрасневшимися щеками, еще больше. — Но ведь это же будет необдуманным шагом, — на¬чал он снова. — Вы подвергаете себя большому риску. .. — Мы будем защищать ее, — воскликнул Ларе, под¬нимая руку с таким видом, как будто он держал шпагу, готовую для удара. — Да, мы будем защищать вас, — громогласно под¬держал друга Шауб, потрясая в воздухе кулаком. Мари Лоран,- видя эту поддержку, с упреком посмо¬трела на Артура. — В таком случае я также буду сопровождать вас, — сказал он. В глазах Лоран мелькнула радость, но тотчас же она нахмурилась. — Вам нельзя... Вы еще нездоровы. — А я все-таки пойду. .. — Но... — И не откажусь от этой мысли, если бы целый мир был против меня! Вы еще не знаете меня, — улыбаясь, повторил он ее слова. ИСПОРЧЕННЫЙ ТРИУМФ В день научной демонстрации Керн особенно тща¬тельно осмотрел голову Брике. — Вот что, — сказал он ей, закончив осмотр. — Се¬годня в восемь вечера вас повезут в многолюдное со¬брание. Там вам придется говорить. Отвечайте кратко на вопросы, которые вам будут задавать. Не болтайте лишнего. Поняли? Керн открыл воздушный кран, и Брике прошипела: — Поняла, но п просила бы. . . позвольте. . . Кери вышел, не дослушав ее. Волнение его все увеличивалось. Предстояла нелегкая задача — доставить голову в зал заседания научного общества. Малейший толчок мог оказаться роковым для жизни головы. Был приготовлен специально приспособленный авто¬мобиль. Столик, на котором помещалась голова со всеми аппаратами, поставили на особую площадку, снабжен¬ную колесами для передвижения по ровному полу и ручками для переноса по лестницам. Наконец все было готово. В семь часов вечера отправились в путь. . . . Громадный белый зал был залит ярким светом. В партере преобладали седины и блестящие лысины мужей науки, облеченных в черные фраки и сюртуки. Поблескивали стекла очков. Ложи и амфитеатр предо¬ставлены были избранной публике, имеющей) то или иное отношение к ученому миру. Роскошные наряды дам, сверкающие бриллианты на¬поминали обстановку концертного зала при выступле¬нии мировых знаменитостей. Сдержанный шум ожидающих начала зрителей напол¬нял зал. Возле эстрады за своими столиками оживленным мура¬вейником хлопотали корреспонденты газет, очиняя карандаши для стенографической записи. Справа был установлен ряд киноаппаратов, чтобы за¬печатлеть на ленте все моменты выступления Керна и оживленной головы. На эстраде разместился почетный президиум из наиболее крупных представителей уче¬ного мира. Посреди эстрады возвышалась1 кафедра. На ней микрофон для передачи по радио речей по всему миру. Второй микрофон стоял перед головой Брнкс. Она возвышалась на правой стороне эстрады. Умело и умеренно наложенный 1рим придавал голове Брпке свежий и привлекательный вид, сглаживая тяжелое впе¬чатление, которое должна была производить голова на неподготовленных зрителей. Сиделка и Джон стояли возле ее столика. Мари Лоран, Артур Доуэль, Ларе и Шауб сидели в пер¬вом ряду, в двух шагах от помоста, на котором стояла кафедра. Один только Шауб, как никем нс «расшифро- 1 ванный», был в своем обычном виде. Лоран явилась в вечернем туалете и в шляпе. Она низко держала голову, прикрываясь полями шляпы, чтобы Керн, при случай¬ном взгляде, не узнал ее. Артур Доуэль н Ларе явились загримированными. Их черные бороды и усы были сде¬ланы артистически. Для большей конспиративности было решено, что они друг с другом «не знакомы». Каждый сидел молча, рассеянным взглядом окидывая соседей. Ларе был в подавленном состоянии: он едва не потерял сознания, увидев голову Брике. Ровно в восемь часов на кафедру взошел профессор Керн. Он был бледнее обычного, но полон достоинства. Собрание приветствовало его долго не смолкавшими аплодисментами. Киноаппарат затрещал. Газетный муравейник затих. Профессор Керн начал доклад о мнимых своих откры¬тиях. Это была блестящая по форме и ловко построенная речь. Керн не забыл упомянуть о предварительных, очень ценных работах безвременно скончавшегося профессора Доуэля. Но, воздавая дань работам покойного, он не забывал и о своих «скромных заслугах». Для слушате¬лей не должно было оставаться никакого сомнения в том, что вся честь открытия принадлежит ему, профессору Керну. Его речь несколько раз прерывалась аплодисментами. Сотни дам направляли па него бинокли и лорнеты. Бинокли и монокли мужчин с не меньшим интересом устремлялись на голову Брике, которая принужденно улыбалась. По знаку профессора Керна сиделка открыла кран,, пустила воздушную струю, и голова Брике получила воз¬можность говорить. — Как вы себя чувствуете? — спросил ее старичок- ученый. — Благодарю вас, хорошо. Голос Брике был глухой и хриплый, сильно пущенная струя воздуха издавала свист, звук был почти лишен модуляций, тем не менее выступление головы произвело необычайное впечатление. Такую бурю аплодисментов не всегда приходилось слышать и мировым артистам. Но Брике, которая когда-то упивалась лаврами от своих вы- стуилений в маленьких кабачках, на этот раз только устало опустила веки. Волнение Лоран все увеличивалось. Ее начинала трясти нервная лихорадка, и она крепко сжала зубы, чтобы они нс стали отбивать дробь. «Пора» — несколько раз гово¬рила она себе, но каждый раз ей нехватало решимости. Обстановка подавляла ее. После каждого пропущенного момента она старалась успокоить себя мыслью, что чем выше будет вознесен профессор Керн, тем ниже будет его падение. Начались речи. На кафедру взошел седенький старичок, один из круп¬нейших ученых. Слабым, надтреснутым голосом он говорил о гениаль¬ном открытии профессора Керна, о всемогуществе науки, о победе над смертью, о счастьи общаться с такими умами, которые дарят миру величайшие научные дости¬жения. И в тот момент, когда Лоран меньше всего этого ожи¬дала, какой-то вихрь долго сдерживаемого гнева и нена¬висти подхватил и унсс ее. Она уже нс владела собой. Она бросилась на кафедру, едва нс сбив с ирг оше¬ломленного старичка, почти сбросила его, заняла его место и со смертельно бледным лицом и лихорадочно горящими глазами фурии, преследующей убийцу, зады¬хающимся голосом начала свою пламенную, сумбурную речь. Весь зал всколыхнулся при ее появлении. В первое мгновепис профессор Керн смутился и сде¬лал невольное движение в сторону Лоран, как бы желая удержать ее. Потом он быстро обернулся к * Джону и шепнул ему на ухо несколько слов. Джои выскользнул » дверь. В общем замешательстве никто на это не обратил вни¬мания. — Не верьте ему, — кричала Лоран, указывая на Керна. — Он вор и убийца! Он украл труды профессора Доуэлл! Он убил До'уэля! Он п сейчас работает с его головой. Он мучает се* и пыткой заставляет продолжать научные опыты, гг потом выдает их за Свои открытия. . . Мне сам Доуэль говорил, что Кери отравил его. . . В публике смятение переходило в панику. Многие повскакали с мест. Даже некоторые корреспонденты уронплн карандаши и застыли в ошеломленных позах. Только кинооператор усиленно крутил ручку аппарата, радуясь неожиданному трюку, который обеспечивал ленте успех сенсации. Профессор Керн вполне овладел собой. Он стоял спокойно, с улыбкой сожаления на лице. Дождавшись момента, когда нервная спазма сдавила горло Лоран, он воспользовался наступившей паузой, повернулся к стояв¬шим у дверей контролерам аудитории и сказал им властно: — Уведите ее! Неужели вы нс видите, что она в при¬падке безумия? Контролеры бросились к Лоран. Но, прежде чем они успели пробраться к ней через толпу, Ларе, Шауб и Доуэль подбежали к ней и вывели в коридор. Керн про¬водил всю группу подозрительным взглядом. В коридоре Лоран пытались задержать полицейские, но молодым людям удалось вывести се на улицу и уса¬дить в автомобиль. Огги уехали. Когда волнение несколько улеглось, профессор Керн взошел на кафедру и извинился перед собранием «за печальный инцидент». — Лоран — девушка нервная и истерическая. Она нс вынесла тех сильных переживаний, которые ей прихо¬дилось испытывать, проводя день за днем в обществе искусственно оживленной мною головы трупа Брике. Психика Лоран надломилась. Она сошла с ума.. . Эта речь была прослушана при жуткой тишине зала. Раздалось несколько хлопков, но они были заглушены шиканьем. Будто веяние смерти пронеслось над залом. И сотни глаз теперь уже смотрели на голову Брике с ужасом и жалостью, как на выходца из могилы. .. На¬строение собравшихся было испорчено безнадежно. Многие из публики ушли, не ожидая окончания. Наскоро прочитали заранее заготовленные речи, приветственные телеграммы, акты об избрании профессора Керна почет¬ным членом и доктором различных институтов и акаде¬мий наук — и собрание было закрыто. За спиною профессора Керна появился негр и, неза¬метно кивнув ему, стал готовить к обратной отправке голову Брике, сразу поблекшую, усталую и испуганную. Оставшись один в закрытом автомобиле, профессор Керн дал волю своей злобе. Он сжимал кулаки, скрипел зубами и так бранился, что шофер несколько раз сдер¬живал ход автомобиля и спрашивал по слуховой трубке: — Алло? ПОСЛЕДНЕЕ СВИДАНИЕ Утром, на другой день после злополучного выступле¬ния Керна в научном обществе, Артур Доуэль явился к начальнику полиции, паэвал себя и заявил, что он про¬сит произвести обыск в квартире Керна. — Обыск в квартире профессора Керна уже был про¬изведен минувшей ночью, — сухо ответил начальник полиции. — Никаких результатов этот обыск не дал. Заявление мадемуазель Лоран, как и следовало ожидать, оказалось плодом ее расстроенного воображения. Разве вы не читали об этом в утренних газетах? — Почему вы так легко предположили, что заявление мадемуазель Лоран является плодом расстроенного вооб¬ражения? — Потому что, сами посудите, — отвечал начальник полиции, — это совершенно немыслимая вещь, и потом обыск подтвердил.. . — Вы допрашивали голову мадся1уазель Брике? — Нет, мы не допрашивали никаких голов, — ответил начальник полиции.* — Напрасно! Она также могла бы подтвердить, что видела голову моего отца. Она лично сообщила мне об ртом. Я настаиваю на производстве вторичного обыска. — Не имею к этому никаких оснований, — резко отве¬тил начальник полиции.^ «Неужели подкуплен Керном?» — подумал Артур. — И потом, — продолжал начальник полиции, — вто¬ричный обыск может только возбудить общественное не¬годование. Общество достаточно уже возмущено выступ¬лением этой сумасшедшей Лоран. Имя профессора Керна у всех на устах. Он получает сотни писем и теле¬грамм с выражением соболезнования ему и негодования- на поступок Лоран. — И тем нс менее я настаиваю, что Керн совершил несколько преступлений. — Нельзя: необоснованно бросать такпе обвинения,— нравоучительно сказал начальник полиции. — Так дайте же мне возможность обосновать их, -гг- возразил Доуэль. — Эта возможность уже была предоставлена вам. Властями был произведен обыск. . . ' — Если вы категорически отказываетесь, я принужден буду обратиться к прокурору, — сказал Артур реши¬тельно и поднялся. — Ничего не могу для вас сделать, — ответил началь¬ник полиции, тоже поднимаясь. Упоминание о прокуроре, однако, произвело свое действие. Немного подумав, он сказал: — Я, пожалуй, мог бы сделать распоряжение о произ¬водстве вторичного обыска, но, так сказать, неофициаль¬ным порядком. Если обыск даст новые данные, тогда я донесу об ртом прокурору. — Обыск должен быть произведен в присутствии моем, мадемуазель Лоран и моего друга Ларе. .. — Не слишком ли много? — Нет, все эти лица могут оказать существенную ■пользу. Начальник полиции развел руками и, вздохнув, сказал: — Хорошо! Я командирую несколько агентов полиции в ваше распоряжение. Приглашу и следователя. В одиннадцать часов утра Артур уже звонил у двери Керна. Негр Джон приоткрыл тяжелую дубовую дверь, не ■снимая цепочки. — Профессор Керн не принимает. Выступивший полицейский заставил Джона пропу¬стить неожиданных гостей в квартиру. Про фессор Керн встретил их в своем кабинете, при¬няв вид оскорбленной добродетели. — Прошу вас, — сказал он ледяным тоном, широко распахнув двери лаборатории и бросив мельком уничто¬жающий взгляд на Лоран. Следователь, Лоран, Артур Доуэль, Керн, Ларе и двое полицейских вошли. Знакомая обстановка, с которой было связано столько тягостных переживаний, взволновала Лоран. Сердце ее сильно забилось. В лаборатории находилась только голова Брике. Ее щеки, лишенные румян, были темножелтого цвета мумии. Увидя Лоран и Ларе, она улыбнулась и заморгала гла- I зами. Ларе с ужасом и содроганием отвернулся. I Вошли в смежную с лабораторией комнату. Там находилась наголо обритая голова пожилого чело- ; века с громадным мясистым носом. Глаза этой головы были скрыты за совершенно черными очками. Губы слегка подергивались. — Глаза болят... — пояснил Керн. — Вот и все, что я могу вам предложить, — добавил он с иронической улыбкой. И действительно, при дальнейшем осмотре дома, от подвала до чердака, других голов не обнаружили. На обратном пути вновь пришлось проходить через комнату, где помещалась толстоносая голова. Разочаро¬ванный Доуэль направился уже было к следующей двери, а за ним двинулись к выходу следователь и Керн. — Подождите! — остановила их Лоран. Подойдя к ■ голове с толстым носом, она открыла воз¬душный кран и спросила: — Кто вы? Голова шевелила губами, но голос! не звучал. Лоран пустила более сильную струю воздуха.) Послышался шипящий шопот: — Кто это? Вы, Керн? Откройте же мне уши! Я не слышу вас. . . Лоран заглянула в уши головы и вытащила) оттуда плотные куски ваты. ' — Кто вы? — повторила она вопрос. — Я был профессором Доуэлем. .'. — Но ваше лицо?.. — задохнулась Лоран от волнения. -— Лицо?.. — голова говорила с трудом. — Да... меня лишили даже моего лица... Маленькая операция... Чгчу)афин введен под кожу носа... Увы. .. моим остался тейъ^ко мой мозг в этой изуродованной черепной ко- роботь-^. но и он отказывается служить... Я умираю.... наши ОПь^ы несовершенны... хотя моя голова прожила больше, ч«, я рассчитывал теоретически. — Зачем У улс очки? — спросил следователь, прибли¬зившись. — Последнее КОЛЛега не доверяет мне, — и V. * голова попыталась улыбнуться. — Он лишает меня воз¬можности слышать и видеть. Очки не прозрачные... чтобы я не выдал себя перед нежелательными для него посетителями... Снимите же мне очки... Лоран дрожащими руками сняла очки. — Мадемуазель Лоран. . . вы? Здравствуйте, друг мой!.. А ведь Керн сказал, что вы уехали... Мне плохо. .. работать больше не могу.. . Коллега Керн только вчера милостиво объявил мне амнистию... Если я сам не умру сегодня, он обещал завтра освободить меня. . . У с тооои сделали: Оп пошатнулся. Ларе поддержал его. — Вот. . . хорошо. .. Еще раз мы свиделись с тобой... после моей смерти. .. — просипела голова профессора Доуэля. Горловые связки почти не работали, язык плохо дви¬гался. В паузах воздух со свистом вылетал из горла. — Артур, поцелуй меня в лоб... если тебе. .. не... неприятно... Артур наклонился и поцеловал. — Вот так... теперь хорошо. . . — Профессор Доуэль, — сказал следователь, — мо¬жете ли вы сообщить пам об обстоятельствах вашей смерти? Голова перевела на следователя потухающий взгляд, гидимо плохо понимая, в чем дело. Потом, поняв, мед¬ленно скосила глаза на Лоран и прошептала: — Я ей... говорил... она знает все. , Губы головы перестали шевелиться, а глаза заволок¬лись' дымкой. — Конец!. . — сказала Лоран. Некоторое время все стояли молча, подав~нные про¬исшедшим. — Ну, что ж, — прервал тягостное »'-'чаиие следова¬тель и, обернувшись- к Керну, про* иес: Прошу сле- "Ль довать за мною в кабинет! Мне надо снять с вас допрос. Когда дверь за ними захлопнулась, Артур тяжело опустился на стул возле головы отца и закрыл лицо ла¬донями. — Бедный, бедный отец! Лоран мягко положила ему руку на плечо. Артур поры¬висто поднялся и крепко пожал ей руку. Из кабинета Керна раздался выстрел. Конец. Ответств. редактор П.'Капица. Техн. редактор А. Кггрнарская. Корректор Р. Бекетова. Художник М. Кирнарский. г Леноб.порлнт Ле 2962. С.Н.—446/Л. Тираж 10 ООО. Сдано в набор //VI •1938 г. Под-, писано к печати 7/IX 1938 г. Форм, бумаги 82x4401,«. Бум. л. 21/,. Колич. знаков в 4 б. л. 432600. Печ. л. 9. У. а. .г. Я1/,. А. л. 7,7. Заказ № 302. Отпеча¬тано во 2-й типографии ОГПЗа РСФСР треста аИолиграфкнигап- а Печатный /Iвор» н.и. А. А/. Горь-кого. Ленинград, Гатчинская, 26. 2 р. 30 к. Переплет 4 р. 30 к. ИЗДАТЕЛЬСТВО ПРОСИТ ЧИ-ТАТЕЛЕЙ П БИБЛИОТЕКИ ОТЗЫВЫ ОБ ЭТОЙ КНИГЕ ■ ПРИСЫЛАТЬ по АДРЕСУ: ЛЕНИНГРАД, ВНУТРИ Го-СТИНОГО ДВОРА, ПОМЕЩЕНИЕ Л1? 122, ИЗДАТЕЛЬСТВУ «СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ». https://fantlab.ru/edition137290 https://disk.yandex.ru/i/Zicc8iyEYVFazw
|
| | |
| Статья написана 21 марта 2021 г. 19:43 |
А. БЕЛЯЕВ. Прыжок в ничто. НАУЧНО-ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РОо ги а — М ОЛОДА.Я Г НАРД II Я —.1 ЕНИН ГРАД—МО С К II V — I 053 Редактор Г. Мчшкевич. Технический редактор И. Родченко. Книга сдана и набор 12/УШ 1933 г. Подписана к печати 26/Х 1933 г/*Д-29. Огиз №2546. Тираж 20Я25 экз. Ленгорлит № 22162. Зак. № <36. Бум. 82><110 см., 151/4 п. л. (145900 тип знаков в 1 бумаж. листе.1 Бум. л. 313/1в* 2-я типограф. „Печатный Двор“ треста „Полиграфкиига". Ленин¬град. Гатчинская, 26.
Многим- из сиДяЩих здесь молодых людей приготовлен ужасный жребий. Многие из вас будут расстреляны, или уничтожены,, или изувечены, или отравлены, "или обречены на голодную смерти. Мир, как мы видим; явно обречен. Капиталистическая система рушится. Признаки этого видны повсюду. И нет выхода. Разве... построить ковчег подобно библейскому Ною, в котором мы могли бы укрыться от угрожающего нам разрушения... Из речи Герберта Уэллса в Лондонской Скул Оф Икономикс. Май 1932 года. эпиграф ОГЛАВЛЕНИЕ Часть первая. ЗЕМЛЯ. Глава I — Читатель знакомится с почтенным обществом леди Хинтон, ее племянницей. Эллен, а также узнает о том, что н в домах с двойными шторами нельзя укрыться от хода истории 5 Глава II — На сцену выступают новые герои, почти ничего общего с обществом леди Хинтон не имеющие 15 Глава III — В ней описывается город, не отмеченный ни па какой карте и не похожий на другие города мира 25 Глава IV — Достойный ученик Циолковского 48 Глава V — Как можно многое вместить в малом "52 Глава VI — О небесных ученых, которые служат земным де¬лам, и о том, нужны ли на Венере зонты и галоши .... 67 Г л а в а VII—«О гробах» и о том, что появилось нового в СтОрмер-сити, пока Ганс сидел в шаре 79 Глава VIII — Веселый старик Пуччи и его «драконы» .... 90 Глава IX — Маленький пробный полет 95 Глава X — Первый «ковчег» оставляет Землю 97 Часть вторая. В МИРЕ НЕВЕСОМОГО. Глава I — Начало путешествия едва не превратилось в его конец 120 Глава II — Происходят окончательное «воскрешение мертвых» и некоторые «небесные чудеса» 127 Глава III — Как Лео Цандер, вместо завтрака, накормил пас¬сажиров «ковчега»... уроком астрофизики 135 Глава IV — Пленники машины 141 Глава V — О плохо устроенном космосе, теории относитель¬ности и прочих вещах , 146 Глава VI — И в небе капиталисты остаются сами собой, когда узнают о «некоторых» земных делах 159 Глава VII — Как осрамилась леди Хинтон 166 Глава VIII — Невеселыэ для пассажиров дни, занятые устрой¬ством оранжереи и солнечного двигателя 171 Глава IX — Пинч побивает рекорды Шерлока Холмса 178 2^2 Г п а в а X — Пассажиры овладевают техникой 184 Глава XI — «Тррр — и готово!!» * ■ . 194 Глава XII — «На всех парах» к Венере 197 Часть третья. «НОВАЯ ЗЕМЛЯ». Глава I — Венера принимает гостей 202 Глава II —'Странные приключения, случай с осетром и поро- - сен ком . 209 Глава III — Экскурсия в каменноугольный период 222 Глава IV — Некоторые события — одним приятные, для других роковые 228 ПОСЛЕСЛОВИЕ 235 ГЛАВА 1 Читатель зпакомитея с почтенным обществом леди Хинтон, ее племянницей Эллен, а также узнает о том, что и в домах с двой- ными шторами нельзя укрыться от хода истории. Несмотря на теплый вечер, высокие узкие готические окна гостиной роскошного особняка были плотно закрыты. За толстыми стенами дома глухо гудел Лондон, но гул гигантского города почти не проникал сквозь двойные шторы. Не то, чтобы хозяйка боялась свежего воздуха. Дород¬ная,. высокая, похожая на королеву Викторию, облику и привычкам которой она старалась подражать, хозяйка дома леди Хинтон, как и покойная королева, любила сквозняк. Но открытые окна приносили не только освежающую струю воздуха. Сквозь них в этот аристократический квартал в последнее Время все чаще и чаще стали доноситься гул «черни», революционные песни, речи охрипших уличных агитаторов и иногда выстрелы. Все это волновало обитателей солидного особняка. И прислуге был дан приказ: натлухо закрыть окна, выходящие на улицу. Вечерами спускались плотные, двойные шторы. В доме становилось так тихо, что тиканье часов было слышно в смежных комнатах. Эллен, племянница хозяйки дома, в черном платье, с ко¬роткими манжетами и воротничком, сидела прямо, словно проглотив аршин, и смотрела в сад, где доцветали Последние цветы. Ее близорукие, несколько выпуклые глаза цвета увяд¬шего василька были прищурены, и это придавало лицу брез¬гливое выражение. Она вздохнула и- медленно осмотрела комнату, одну из гостиных, где по четвергам устраивался традиционный файф-о-кдок, на который приглашались наи¬более близкие люди, Бронза, мрамор, французские гобелены, японские стату¬этки слоновой кости, картины итальянских мастеров, — в одной этой комнате заключалось богатство, на которое сот¬ни голодных рабочих семейств могли бы просуществовать несколько лет. Единственная наследница, Эллен привыкла смотреть на эту роскошь глазами будущей хозяйки. Но... ко всем этим сокровищам уже протягивают руки не¬прошенные наследники... Железная ограда, сторожа, поли¬ция, двойные занавески были весьма кстати в это беспо¬койное время. — Скажи, как пришла тебе в голову эта уличная мысль — остричь волосы? — волновалась старая леди. — Генри сказал, что короткая прическа была бы мне к лицу... — Я так и знала! — с торжеством следователя, вырвав¬шего признание у преступника, воскликнула леди Хинтон.— А ты и уши развесила? У твоего Генри ветер свищет в голове. Нашла кого слушать! Он мот, а мотовство — мать пороков. Промотал два состояния — отцовское и теткино. Каждый день у него новые выдумки. Сколько одно дерби ему стоило! Но дерби ему надоело. Продал скаковых лошадей и накупил, как купчишка какой-нибудь, автомобилей Целую -коллек¬цию всяких марок. И шевроле, и паккард, и бьюик, и рольс- ройс, и кадильяк, и мак-магон... — Мак-Магон был французский маршал, а не автомобиль, тетя... — Молчи! Что у него за вкус! Фи! А еще лорд. Ну разве можно променять такое благородное животное, как чисто¬кровная лошадь, на эти вонючие, ревущие чудовища? Ездить на горяшем примусе—то-то удовольствие! Того и гляди, взо-рвется. Потом и это ему надоело. В Индию махнул. Какие- то папирусы собирать начал. — Папирусы в Египте, тетя. — Не противоречь старшим! Противоречие от гордости, а гордость мать пороков. На папирусах его сумасбродство не окончилось. Автомобили и папирусы променял на аэропланы. И во всем-то, видите ли, ему рекорды ставить надо. Рекордс¬мен! Сейчас рекорды высоты ставит. Выше, да выше, и те¬перь ему уж в страс... тосферу, лететь, видишь ли, надо! — Эллен приоткрыла рот, но сдержалась. — К звездам, на Луну лететь собирается. Связался с каким-то немцем-инже- нером, тот из него последние Фунты И вщтягцвщц'. Дурак твой Генри! — • Олл райт! ДуракI Дурак! — заорал попугай, висев¬ший в клетке справа, и замахал крыльями. — Он мой жених, тетя! — сказал Эллен, и глаза ее со¬всем сощурились* — Ну, что ж, что жених? — более миролюбиво продолжа¬ла старуха.— Он—все-таки не совсем глуп. Лорд Генри Блот- тон на приданое твое рассчитывает, в этом он не дурак... Он тебе — титул, ты ему — деньги. Хотя и браки по расчету бывают счастливые, — заметила она тоном высокого специ¬алиста.— Не беспокойся, милая Эллен, теперь он твоего со¬стояния не просвищет. Я его возьму в руки. Однако который час? — Без четырех минут пять. —• Фу, как я заболталась с тобой. Все ли на столе в порядке? Мед есть? Его преосвященство мёд любит — пищу пустын¬ников... Нет? Ах, эта несносная Мэри. Мэри! Мэри! Хинтон зазвонила в колокольчик. Вошла девушка в сером платье и белой наколке. — Шери-бренди для сэра Генри — есть? Бенедиктин для епископа? Белое вино? Сыр? Кекс? Ну, как будто все! Возьми книгу и дай мне воздух, Эллен! Леди Хинтон уже пять месяцев вышивала полотом и шел¬ками цветы и херувимов на «воздухе» для алтаря церкви, в которой служил епископ Иов Уэллер, духовник леди, ее старый друг и советчик. Гости приходили аккуратно, — всякое опоздание хозяйка дома считала за проявление неуважения к ней и тонко да¬вала понять это провинившемуся. — Читай, Эллен. Хинтон принялась вышивать, а Эллен, раскрыв книгу с вышитой закладкой, начала читать несколько монотонным голосом. «... Тогда только чувствуют они себя в счастливом состоянии дружественного товарищества и взаимного доброжелатель¬ства, являющегося источником самого чистого, непорочного блаженства...» — О чем это оп? Ах, да, о святках. — Хинтон вздохнула.— Милая, добрая старая Англия!.. Продолжай. Но продолжать не пришлось. Часы медленно и глухо, словно звуки доносились с далекой башни, пробили пять. В дверях бесшумно появился лакей в ливрее и почтительно доложил: — Доктор мистер Артур Текер. Леди Хинтон нахмурилась. По четвергам домашний врач Текер должен был являться в четыре часа пятьдесят минут, чтобы закончить вечерний визит до прихода гостей. Сегодня он опоздал на целых десять минут. — Проси. В комнату вошел, кланяясь еще от дверей, плотный че¬ловек средних лет в черном, наглухо застегнутом сюртуке и белом галстуке. Сюртук вместо смокинга — традици¬онного вечернего костюма! Осторожно, словно боясь по¬скользнуться на паркета, Текер прошел расстояние от двери до троноподобного кресла, еще раз поклонился и осторожно, как хрупкую драгоценность, взял протянутую толстую руку достопочтенной- пациентки, чтобы прощупать- пульс. — Мне говорили, — тягуче начала леди Хинтон, отки¬нувшись на спинку своего трона, — что врачи отличаются пунктуальностью, немецкие — в особенности. Оказывается, мне сказали неправду. Коротко остриженные, жесткие волосы доктора с седею¬щими висками шевельнулись вместе с кожей, передвинув¬шейся ко лбу, словно у испуганного ежа. — Шестьдесят шесть... шестьдесят семь... — отсчитывал Текер, глядя на секундную стрелку карманных часов. — Пульс нормальный. Простите, леди, — продолжал он, бе¬режно опуская руку пациентки,:— домашние обстоятельства задержали меня. У меня жена... разрешилась от бремени. Мальчиком! — И глаза его вспыхнули радостью, а колючие волосы стали на место. — Наступление родов не должно являться неожиданно¬стью'для опытного врача. — Но ни один врач не может с точностью определить мо¬мент... — И, чтобы перевести разговор на другую тему, он спросил: — Утренний стул был? — Ни-ка-кого! — отчеканила леди.—-НЪвое лекарство никуда негодно. Вы уморите меня вашими немецкими патен¬тованными снадобьями. Их изобретают только для того, чтобы вытягивать деньги из карманов больных. Садитесь!— И леди принялась за вышиванье, с ожесточением втыкая иглу. Доктор осторожно пробрался к стулу и сел с видом ученика, провалившегося на экзамене. Текер был немцем, прошедшим тяжелую жизненную школу и полосу острой голодовки у себя на родине, где большинство его коллег давно уже не имело, как и он, никакой практи- ки. Счастливый случай помог ему устроиться домашним врачом леди Хинтон. Он очень дорожил этим местом и терпе¬ливо переносил все капризы и грубости леди Хинтон. Чтобы прервать тягостную паузу, Текер, тронув пальцем колючие, низко подстриженные усы, после некоторого коле¬бания сказал: — Я прочел вчера о том, что когда-то в лондонской экономи¬ческой школе выступал знаменитый писатель Уэллс. Ои обратился к слушателям с такой речью: «Многим из здесь сидящих молодых людей уготована ужасная участь. Одни из вас будут удушены газами, другие искалечены, третьи умрут от голода. Надвигается мировая катастрофа. Цивили¬зация гибнет, и нет выхода. Остается разве только построить ковчег вроде Ноева...» — Перестаньте говорить такие вещи! — нетерпеливо пре¬рвала его леди Хинтон. — Вы нарочно рассказываете мне вся¬кие ужасы, чтобы расстроить мои нервы и потом лечить их! Вошел слуга. — Его преосвященство епископ Иов Уэллер, его сиятель¬ство барон Маршаль де Терлонж и профессор мистер Освальд Шнирер. Первым вошел епископ—полный, здоровый мужчина с породистым лицом. Его глава и сочные, красные губы улы¬бались. Вслед за ним проковылял Маршаль де Терлонж, француз ский банкир, делец с темным прошлым, нажившийся на войне и купивший титул барона. Ему было ва пятьдесят, но выглядел он совершенной развалиной. Последним вошел профессор философии Освальд Шнирер. Он недоуменно огляделся кругом, словно попал не по адресу. После взаимных приветствий йсе уселись за чайный стол. В этот момент у подъезда проревел гудок автомобиля. Леди Хинтон недовольно поморщилась («позже всех являете л а Эллен легко покраснела. Она узнала гудок блоттоновского авто. Черев две минуты лорд Генри Блоттон уже входил в го¬стиную в черном смокинге, модном жилете и'галстуке, свер¬кая моноклем. Он был раздушен, отлично выбрит. —■ Я не опоздал? Здравствуйте, ма тант!—так называл он леди Хинтон, которой приходился отдаленным родствен¬ником. Как только все уселись за стол, леди заговорила на лю¬бимую тему о падении нравов, распущенности молодежи, современных книгах, «которые нельзя дать в руки благо¬воспитанной девушкр», об отсутствии должного уважнния к авторитетам и старшим... — Скажите, дорогой барон, — обратилась она к банкиру,— вы приехали к нам выкачивать английское золото? Хотите об¬мелить наш золотой бассейн? Лицо банкира перекосилось. — Хь... хь... хь...—начал он, сильно заикаясь,— я для этого селишком мммаломощный насос, леди. Ссс таким же успехом.я мог бы обмелить Атлантический океан. Леди Хинтон неохотно принимала у себя «этого выскочку», но была с ним любезна по настоянию своего юрисконсульта и управляющего делами Чарльза Смиггерса, который вел с банкиром крупные дела. Не забыла леди Хинтон, как гостеприимная хозяйка, и старого философа. — А где же ваша прелестная дочь, мистер Шнирер? — А? Что? — спросил профессор, словно пробуждаясь от сна. —Амели? Да! На футбольном матче. Каково? Фут¬бол! А! — И он снова погрузился в свое обычное созерцатель¬ное состояние. — Очень жаль! — протянула леди Хинтон, хотя в душе была рада: она предиочйтала мужское общество, при том в Амели многое шокировало ее. — Доктор Текер рассказывал мне странные вещи, — про¬должала она, обращаясь уже ко всем и бросая колючий взгляд на Текера. — О том, как писатель Уэллс предсказывал гибель нашей цивилизации. Неужели это возможно? Текер сидел как, на иголках. Он думал о своей жене и но¬ворожденном и ежеминутно порывался встать, откланяться и уйти, но не решался сделать это. Шнирер, услышав о своей любимой теме,.неожиданно пре¬вратился из созерцательного Будды в пламенного оратора. — Гибель цивилизации? — воскликнул он, сверкнув гла¬зами, и продолжал, все повышая тон: — Да, цивилизация гибнет. Она обречена, и ее губит машина, это железное чу¬довище, порожденное человеком и теперь пожирающее своего 'творца. Хозяин земли становится рабом машины. Она за-ставляет нас, всех без исключения, знаем ли и хотим ли мы этого или нет, итти по ее пути. Бешено несущаяся колесница волочит за собой сверженного победителя, пока он не погиб¬нет... Машины зачали и начали плодиться и размножаться по своим собственным законам. Человеческие существа, столр Ю заботливо вскормившие их, проснулись и нашли себя в окру¬жении новой расы диких и опасных зверей, господствующих над ними... Шнирер уже не говорил, а вопил, потрясая сухим кулаком: — Необходимо взнуздать развивающуюся науку, задер¬жать рационализацию, зажать технику, удушить изобрета¬тельство, иначе гибель цивилизации неизбежна... Еще чашку чая, покрепче, если позволите! — неожиданно закончил он. Эллен молча разливала чай, незаметно поглядывая на жени¬ха. Но тот больше интересовался ликерами, усиленно под¬ливая епископу, лицо которого сияло светом земных наслаж¬дений. — Фф..* ффвы правы, профессор, — возразил банкир, — технику надо держать в крепкой узде. Но цивилизации угро¬жают не только ммаш... машины. Есть звери более опасные, коварные и беспощадные... — Большевики! — взвизгнула леди Хинтон. Точно декабрьским холодом повеяло в августе. Общество, собравшееся за» столом, всколыхнулось. Все заговорили разом, забыв во Ъшювеййе об этикете. Лица налились нена¬вистью, злобой и страхом. Слово было произнесено. Общая болезнь, которая подтачивала их всех, омрачала, отравляла радости жизни, навевала кдшмарные сны, была названа... Каждый спешил облегчить свою душу, излить то, что давно переполняло сердце. Говорили разно, но об одном и том же: о проклятых большевиках, исчадиях ада, разрушителях культуры и цивилизации, коварных фанатиках, обезумевших тиранах. Тут было все: и национализация женщин, и Ком¬интерн, и демпинг, и «ужасы ГПУ», и разрушение храмов, и голод, и поджоги... Никогда еще общество леди Хинтон не былотак единодушно, так искренно в выражении чувств и мыслей. Никогда за круг¬лым чайным столом не звучала так гармонично «симфония» ненависти и животного страха перед революцией. В салоне леди Хинтон считалось плохим тоном говорить о политике, тем более в такой резкой форме. Это было почти скандалом, но вышло само собой после того, как сама хозяй¬ка дома первая неожиданно для себя открыла щлюзы, не будучи больше в силах сдерживать напор одолевавших ее чувств. Окаянные, красные звери!'Разве не они угрожают отнять у нее все—титул, власть, положение, богатство, скопленное всеми правдами и неправдами? И Пеонили ух'рожают планам Генри о сверхвысотных нолетах в небе и беспечальной жизни .на земле? Их безбожные агитаторы разлагают стадо Христово и грозят мерзостью запустения божьим храмам, угрожая го¬лодной смертью епископу Иову Уэллеру. А философ Шнирер, — что иное, кроме безграничной не¬нависти, он мог чувствовать «к покорителям техники и эн¬тузиастам индустриализации, заставившим служить себе ма-шины, которые своими зубьями рвут человеческие существа и угрожают раздавить своими шестернями современную куль¬туру...»? Люди, сидевшие за круглым столом, принадлежали к одному обществу, — потому все они мыслили одинаково. Один только виновник всего этого бунта страстей против «нарушителей порядка» доктор Текер, рассказавший в недобрый час о «Ноевом ковчеге», не присоединил своего голоса к общему хору. Он не был большевиком — сохрани бог! Но у него не было капиталов, и он хорошо знал цену зависимости, подневольного труда и нужды. Когда волнение несколько улеглось, леди Хинтон наконец овладела разговором и ввела его в нормальное русло. — Я недавно пожертвовала два миллиона фунтов на борьбу с большевиками, но этого, конечно, мало. Каждый из нас должен понять, что лучше сейчас, пока не поздно, добро¬вольно отказаться от части своего имущества, чем потерять все. ■ — Я читал о докладе Уэллса п его «Ноевом ков-чеге» и полагаю, что он вполне своевременно ставит вопрос большой важности, -— сказал Генри, наматывая и разматы¬вая па пальце ленточку с моноклем. —Когда в стране побеж¬дает революция, побежденные, бешено сопротивляясь, сходят со сцены и, как крайнее, средство, ищут спасения в бегстве. Но куда бежать, если вот-вот наступит мировой пожар? Об этом нам, побежденным, давно пора поду¬мать! Надо действовать! — Олл райт1 — прокричал попугай, поглядывая па са¬харницу с высоты верхней жердочки. — Не примите моих слов, — сказал барон, — за преждевременное капитулянтство, панику, неверие в на¬шу победу. С большевиками мы будем бороться не на жизнь, а на смерть, беспощадно, до последней возможности, и мы им еще покажем, на что способен «разлагающийся» капитализм. Но счастье наше, скажу прямо, проблематично. М плох тот пбЛНоводбц, который, ведй войска к победе, пб позаботится в то же время обеспечить пути отступления. Вопрос серьезный. Уже сейчас мы озабочены тем, в какую страну перемещать наши капиталы, где большая гарантия их безопасности. Однако может наступить момент — и ско¬рее, чем многим Это кажется, — когда придется думать уже не столько о капиталах, сколько о самих себе. — И люди будут метаться из страны в страну, как в доме, объятом плам нем,—вновь ожил в Шнирере пророк.—Из ком¬наты в комнату, из страны в страну будут бежать они и всюду встретят всепожирающее пламя, губительное пламя, неукро¬тимое, неизбежное, как судьба. И не спасут от него ни стража, ни железные решетки оград, ни эти толстые стены. Все по¬гибнет. Все обратится в пепел. И мы погибнем. — И, вновь перейдя на визгливый крик, Шнирер закончил:—А кто ви¬новат? Машины! м шины, машины, проклятое порождение техники!.. Еще чашечку чая покрепче, если позволите. — Машины и стачки начали, докончат большевики, — внес реплику банкир. — Да минет нас чаша сия! — воскликнул епископ, мгно¬венно сделав постное лицо, и перекрестился. — Тут дей¬ствительно пора подумать о каком-то... ковчеге, в котором, с божьей помощью, могли бы укрыться праведники — цвет нашей цивилизации и культуры. Не Сам ли милосердный гос¬подь внушил эту мысль, как во времена Ноевы? — Построить этакий «Титаник», ковчег современного масштаба, оборудованный по последнему слову техники? — иронически спросил Генри. — Ну, а дальше? Куда на нем направите вы путь? К южным морям? К необитаемому ост-рову,.затерянному в океане и не наг военному даже на карту? Нет, ведь, больше белых пятен на карте мира. Нет почти та- ких*островов. А если и есть, их скоро обнаружат. Постройка «ковчега» и его отплытие не могут пройти незамеченными. Нас разыщут, настигнут и раздавят как клопа вместе с на¬шим «ковчегом». Наступило молчание. — Так неужели, же нет выхода? — спросила леди Хинтон. — Почему же нет? Выход есть и не плохой, как мне ка¬жется, ,— спокойно ответил Генри. — Вот вы, господин про¬фессор философии, бранили технику, и, со своей точки зреягя, вы, конечно, правы. Но эта же техника может дать нам и выход, открыть путь к спасению. Мы заставим технику ока¬зать нам эту‘.последнюю услугу, а затем я ничего не имею против, если она будет уничтожена к вашему удовольствию, профессор. Все насторожились, внимательно слушая. Генри, доволь¬ный произведенным эффектом, сделал паузу и не спеша про¬должал: — Идея Уэллса верна. Но «ковчег» может спасти не всех принадлежащих к нашемуклассуикругу, а лишь некоторых... Могий спастись да спасется, так, кажется, говорится в писа¬нии, лорд епископ? Итак, «ковчег» может и должен быть по¬строен. Но «ковчег» совершенно особого сорта, который унес бы нас подальше от этой мятежной планеты — ну, хотя бы па время, .пока большевизм не будет разбит на-голову, уничтожен с корнем. Или же, в противном случае... навсегда! Слушатели разочарованно откинулись на спинки стульев, а епископ, воспринявший слова Генри как ловкий маневр отвлечь общество от мрачных мыслей, сбросил постную маску, засиял и добродушно расхохотался. — Великолепно! Ковчег, плывущий по волнам эфирного океана. Бесподобно! — Да, по волнам эфирного океана, — серьезно ответил Генри. — Это могло прийти в голову только Генри!—воскликнула почтенная леди далеко не лестным для него тоном. — Менее всего в мою голову, ма тант. Признаюсь, я мало понимаю Ь технике. Но вы, господа, знаете, что в последнее время я отдаю дань увлечения стратосферным полетам вме¬сте с моим ‘другом, инженером, крупным теоретиком звездоплавания и талантливым конструктором Лео Цан¬дером. И если бы вы знали о его работах, его достижениях... — Но, ведь, это же химера! — Фантазия! — А как же мы там будем дышать? — И чем питаться? Эфиром? — Мы окоченеем от мирового холода, который уничтожит нас так же скоро и верно, как и большевики! — Он хочет преждевременно отправить нас на небо! — А вы сами полетите? — послышались восклицания, шутки, смех. • — Леди и джентльмены, — не унимался Генри, — ваши вопросы и восклицания свидетельствуют лишь о полном ва¬шем, мягко выражаясь, незнакомстве с предметом. Я ут¬верждаю, что если бы вы... и Но его уже не слушали. Нервное напряжение нашло выход. Общество развеселилось. Даже Шнирер вышел из своей мрачной сосредоточенности и открыл, что в этом мире, кроме крепкого чая и страшных машин, существуют еще изуми¬тельно приятные жидкости, заключенные в изящные буты¬лочки, а епископ покраснел больше обыкновенного и сме¬ялся громче*, чем надлежало при его сане. Леди Хинтон была довольна и уже милостиво поглядывала на Генри, вольно или невольно оказавшего ей услугу. — Не будем, господа, думать о мрачных вещах, — ска¬зала она. — Бог милостив, английский народ благоразумен, власть в надежных руках, и нам, надеюсь, не придется при¬бегать к воздушным кораблям и искать спасения в воздуш¬ных 'замках. Почему вы не попробуете этого ликера, барон? Генри, раздосадованный провалом агитации звездопла¬вания, — он рассчитывал получить несколько чеков на про¬должение опытов Цандера, — подошел к окну. Вся улица была запружена толпой возбужденных лю¬дей. Сквозь смех и шутки сидящих за чайным столом до слуха Генри долетал глухой гул и отдельные выкрики. Блоттон торжествовал. Теперь он мог отплатить веселя¬щимся ва осмеяние его проекта, казавшегося ему единствен¬ным средством спасения от гибели. Каждую минуту он мог расстроить их веселье, обратив внезапно их внимание па то, что происходит за окном. ГЛАВА II. На сцену выступают новые герои, почти ничего общего с общество и леди Хинтон не имеющие. Ганс Фингер сидел у окна кабины и улыбался. Он пере¬живал восторг первого полета на стратоплане. Десятки километров отделяли его от земли. Несколько высоких земных гор надо поставить одну на другую, чтобы добраться до него. На этой высоте небо казалось полусферой глубокого темно- аспидного цвета, и на нем — в полдень — сияли немер- цающис звеэды. По краям солнечного диска вихрились про¬туберанцы, словно огненно золотые кудри. Нижний край полусферы бледнел, голубел, растворялся, терял свою округлую форму, словно плавился и из «твердого» Становился газообразным. Млечный путь, вверху купола ярко выделявшийся тысячами разноцветных звезд. Стекая с зенита к краям горизонта, выцветал и исчезал, как степная река, выпитая песком и зноем. В сизоватой дымке тонул и горизонт. А внизу темно-синйМ полированным щйтом лежал океан, и на нем ослепительно ярко блестел кружок отражен¬ного солнца. А давно ли?.. Фридрихсгафен, утренний завтрак у Боденско¬го озера, и вот уже они приближаются к целй. Чудовищный прыжок через Европу, Атлантический океан, Южную Америку. Гигантским снарядом стратоплан перелетел ее от края до края над бассейном Амазонки, перевалил Анды на такой высоте, что Фингер не мог хорошо разглядеть их, сделал широкий полукруг над побережьем Великого океана и теперь идет на снижение' к тем же Андам, виднеющимся на горизонте, едва заметной зазубринкой. Старший механик' Альфред Винклер попыхивает коротень¬кой трубкой, с которой-расстается только в постели, и наблю¬дает за своим молоды^ спутником. Улыбка— редкий гость — появляется на суровом лице Винклера. Его большие, серые, стального блеска глаза смягчены выражением почти отече-ской ласки. «Выйдет толк из парня!» — Да, здесь спокойнее, чем на аэроплане. Летим .быстрее звука. — Быстрее трехсот сорока метров в секунду? ■— Четыреста. Сейчас мы замедляем' ход и снижаемся. Летим на высоте двадцати километров. — Но, ведь, здесь температура должна быть значительно ниже, чем на поверхности земли, а скорость звука, ведь, уменьшается с понижением температуры. Винклер кивнул утвердительно. — Доходя при нуле до трехсот тридцати двух метров в се¬кунду. Но ты упустил из виду, что мы летим в очень раз¬реженной атмосфере. На высоте тридцати пятидесяти кило, метров содержание кислорода — около десяти процентов, а водорода уже до трех. В легких же гайах'скорость звука увеличивается. Здесь она равна примерно тремстам шести¬десяти метрам в секунду. Температура минус шестьдесят. Плотность воздуха — шесть сотых. Если бы даже звуки и обгоняли нас, мы едва услышала бы их: в таком разрежен¬ном воздухе они долетали бы до нас ослабленными раз в. де¬сять. Сейчас, вероятно, дюзы уже выключены. — А каков потолок? — Максимум рЯтьДесЯт, и Среднем —■ тридцать пять ки¬лометров. Эго самая выгодная высота, если не гоняться за рекордной скоростью. — Комариный взлет! Двести-триста километров — куда пн шло. Пятьсот-шестьсот — это настоящая высота! — по- слышался голос третьего пассажира. С египетской сигареткой в янтарном мундштуке с золотым ободком на конце к креслу Винклера подошел Генри Блот- тон, принеся с собой пряный аромат сигареты и тонких фран¬цузских духов. Лорд был одет в светло-коричневый спортив¬ный комбинезон, хотя в такой «прозодежде» не было никакой необходимости: кабина стратоплана хорошо отапливалась электричеством и снабжалась чистым воздухом. В пей было тепло, уютно, комфортабельно, словно в купе пульманов-ского вагона. — Аэропланные рекордсмены высоты, разумеется, копо¬шились в пыли по сравнению с нами. Для всех этих саун- дерс-валькирий, фарман-1 уперголиф, юнкерсов, клам- тов семь-восемь-десять тысяч метров были уже почти пре¬дельной высотой. Исследователи стратосферы поднимались повыше. Пикар в третий полет поднялся немного выше сем¬надцати километров, Браун—на двадцать, русские ученые— на двадцать, двадцать пять. Но они поднимались на аэро¬статах. А вот недавно в «Таймсе» я читал... Блоттон оседлал своего любимого конька и начал нескон¬чаемый разговор о рекордах высоты, о соперниках, которые могут оспорить его лавры, о шансах на победу таких же ре¬кордсменов, как он. Ганс Фингер рассеянно слушал и невольно улыбался, думая о том, как круто повернулась его жизнь в последнее время. Работа на сталелитейном заводе, "забастовка, в которой он принимал, как комсомолец, живейшее участие, закрытие за¬вода, безработица, голод, демонстрации, стычки с фашистски¬ми оголтелыми бандами, тюрьма, побег, подполье, неожидан¬ная помощь Винклера, таинственная работа с ним у инженера Цандера. Ночи напролет за учебой, чертежами. В короткий период — какая смена событий и лиц! Штрейкбрехеры, фа¬шисты, шуцманы, тюремщики, друзья, Винклер, Цандер и вот теперь —- неожиданный полет... в обществе лорда... куда и зачем? Он сам еще хорошенько не знал. Куда-то в Южную Америку, в Анды... Вес ото вышло так неожиданно, что Ганс не успел даже поговорить как следует с Винклером. Фингер не оченЬ-то охотно принял Эту поездку. В Ёвропс назревали решительные и, быть может, последние бои. Гансу чудились баррикады, море знамен, шпокидать в этот самый момент свою страну ему было не легко. Но Винклер заявил категорически: «Этого требует партия. Красный фронт вовсе не ограничивается одной лишь улицей, заводом. Т амты будешь не менее нужен!..» И Фингер в полчаса собрал свои пожитки.Винклер успел только сказать ему, немало удивив: «Помни, что отныне ты сын сельского пастора. Держи себя так, как подобает добродетельному благовоспитанному по¬повичу. Вид у тебя подходящий: беленький, розовенький, и нос пятачком*... — Вот отправитесь в межпланетное путешествие и сразу побьете всех своих соперников, — уловил Фингер насмеш¬ливую реплику Винклера. — Да, но... опасаюсь, что об этом не будет напечатано в «Таймсе», и мои соперники просто не узнают о новом рекор¬де 1 — меланхолически заявил Блоттон. Стратоплан снижался и замедлял ход. Горы на горизонте росли, темный цвет неба бледнел, голубел, одна за другой гасли звезды, как на рассвете. Далеко внизу, у подножия гор, как ярко-зеленый океан, разлилась буйная, тропическая растительность. — Анды, южноамериканское продолжение Кордильер, — сказал Винклер. — За ними пустынная низменность, а дальше—Скалистые горы. Республика Эквадор. — Удивительно! К этому трудно привыкнуть. Какая ско¬рость, какая победа над пространством! — воскликнул Фии- гер и еще раз пережил весь полет. Европа словно большая карта. Германия, Франция, Испания... Густо-синяя гладь Атлантического океана... Справа — Азорские острова, слева острова Зеленого мыса, едва различимые даже в сильнейший морской бинокль, Южная Америка... Бассейн Амазонки с ее притоками, похожими на ветви дерева... Полукруг «атмо¬сферного тормошения» над Великим океаном, и вновь берега Южной Америки — уже западные. — Да, не плохой способ изучения географии. Это получше наших школьных книг и карт! — сказал Генри. — Но скорость • черепашья. Иное дело — космический полет. — Космический полет? Черепашья скорость! — в тоне Блоттона продолжал Винклер. — Что значат какие-то двенадцать-восемнадцать километров в секунду космического полета по сравнению хотя бы с тридцатью километрами по- — Только спешите, иначе советские ученые действительно опередят вас, — прибавил Винклер, улыбаясь. — Я не думаю, чтобы европейская и американская наука оказалась в хвосте, — сказал Блоттон. — Мне приходилось читать о работах нашего Резерфорда... — А о советских ученых Гамове, Капице, а о группе харьков¬ских физиков, разложивших уже давным-давно ядро лития — о них вы не слыхали?—спросил Винклер.—А целый ряд дру¬гих молодых талантливых советских ученйх-экспериментато- роч 1... — Эту фразу Винклер проговорил с некоторой го¬рячностью и, спохватившись, продолжал уже, как бы сокру¬шаясь о буржуазной науке: — Дело, к сожалению, не в от-дельных лицах, а в различных условиях научной работы. Тяжелый экономический кризис лишает европейскую и аме¬риканскую науку возможности разрабатывать и переносить сложнейшие и точнейшие научные достижения в практику. Вы знаете, что в некоторых европейских государствах объяв¬лено запрещение не только вводить, но и опубликовывать но¬вые технические изобретения. И научная мысль по необхо¬димости ушла в глубокое абстрагирование и теоретизирова¬ние, являющиеся, несомненно, следствием загнивания науки. Сейчас просто невозможно сказать, когда достижения те-оретической мысли мы сможем в наших условиях переклю¬чить в практику. Иное положение там—в Советском Союзе, где теория крепко увязана с практикой, где наука поставлена на службу кровным экономическим и политическим интересам страны. Практика там подхватывает, что называется, на лету достижения теоретической мысли. Все это введено в строгое плановое русло. Поверьте, что советские ученые, не в пример нашим схоластам, уже серьезно работают над тем, как ис¬пользовать практически свои успехи. Советские ученые од- I , I Повременно ведут работу над соединением, ассоциацией, син¬тезом атомов, что, в сущности говоря, и должно дать, в случае успеха, внутриатомную энергию... Но мы говорили о полете на звезды. Заманчивая цель. Бою'сь, что нам не удастся опередить их и лететь на звезды. — Не-пре-менно 1 — отчеканил насторожившийся от ти¬рады Винклера Блоттон. — Увы, даже со скоростью света вам придется лететь до ближайшей звезды четыре года и четыре месяца. До других же солнц-звезд, которые мы считаем нашими «сосе¬дями» в мировом пространстве, — 10 — 15 лет. Лишь не¬сколько десятков звезд находится от нас на таком близком расстоянии. До остальных пришлось бы лететь сотни и ты¬сячи лет. Вас окружала бы необъятная пустыня в течение месяцев, годов, десятков лет. Всякое понятие о.времени утра¬тило бы смысл. При том, если бы вы летели со скоростью света, то едва ли бы вы даже увидали звезды. Если бы мы со скоростью света оставляли Землю и летели от Солнца, то оно багровело бы, тускнело, пока совсем не погасло бы для нас. При встречном же полете звезды все синели бы, потом стали бы фиолетовыми и наконец совсем погасли. Почему? — Со светом или, вернее, его цветовой окраской происхо¬дило бы то же, что со звуком. Приходилось ли вам обращать внимание на то, что высота тона паровозного гудка прибли¬жающегося поезда становится все выше по мере приближе¬ния? Когда же встречные поезда разойдутся, то эта высота сразу понижается? — В самом деле! — заинтересовался Бл'ттон. — Но от¬чего это происходит? — Вы знаете, что звук порождается вибрацией упругих тел в какой-нибудь весомой среде, скажем — в воздухе. От этой вибрации рождаются звуковые волны. Чем они в единицу времени чаще, тем звук выше. Представьте эти следующие друг за другом звуковые волны ну хотя бы в виде спиральной пружины. Когда звук быстро приближается к вам, то есте¬ственно, что в определе! -ный промежуток времени, скажем — в секунду, в. ше ухо воспримет большее количество звуко¬вых волн, — «пружина» звуковых волн как бы сжимается. Частота волн увеличивается, — значит, увеличивается и высота звука. Наоборот, когда поезда удаляются друг от друга, то звуковые волны удаляющегося поезда приходят к вам замедленно потому, что с каждым мгновением расстоя- ние между вами и источником звука увеличивается. «Пру¬жина» растягивается, в единицу времени вы воспринимаете меньшее количество звуковых волн, и тон «понижается». Свет — то же явление — волнообразное колебание эфира, производимое источником света. Продолжая это сравне¬ние дальше, можно сказать, что различная окраска, различные цвета спектра — это как. бы «ноты» света. Самой низкой «нотой» сректра является красный цвет: число его колебаний в секунду... всего 484 триллиона. Самый вы¬сокий световой «тон» — фиолетовый... 709 триллионов коле¬баний в секунду. Между ними идут от красного к фиолето-вому — желтый, зеленый, голубой, сине-голубой, синий, фио¬летовый. Вот в таком порядке и будут изменяться цвета не¬бесных светил в зависимости от того, приближаетесь ли вы к ним, или отдаляетесь. -Ну, если все зависит только от скорости, то я от времени до времени мог бы задерживать полет моей ракеты, чтобы увидать цель моего путешествия и не сбйться с пути. Какая ближайшая звезда? — Альфа Центавра. Всего около сорока триллионов ки¬лометров. — Четыре года с небольшим — не так уж много. Лечу!.. —- И, помолчав, он вернулся к земным делам. — А почему, собственно, для старта выбрано это дикое, пустынное место? — Именно потому, что оно дикое, пустынное, нелюдимое. Таково желание акционеров вашего дикого общества «Ноев ковчег». — Фингер с удивлением посмотрел на Винклера. — Конспирация! — продолжал он с насмешкой. — Но, ведь, пустынных мест немало на земном шаре, — взять хотя бы Южный полюс. Там нам ни-кто не помешал бы, даже вездесущие репортеры. По¬чему именно здесь? Я хотел бы знать, чем определялся выбор. — На это были свои, и немаловажные, основания, — серь¬езно ответил Винклер. — Именно здесь существуют наиболее благоприятные условия для взлета. Вам, вероятно, известно, что ракете при взлете с Земли необходимо пробиться через двойной панцырь: атмосферы и земного тяготения. Наиболь¬шее тяготение существует на полюсах, наименьшее — на эк¬ваторе, так как Земля несколько сплющена к экватору. Поэтому же на полюсах наименьшая, а на экваторе наиболь¬шая центробежная сила, — на полюсах до центра Земли — «фокуса притяжения» — ближе, чем на экваторе. Поэтому и «панцырь тяготения» на экваторе минимальный. — Все-таки я не понимаю. При чем тут центробежная сила? Винклер терпеливо стал разъяснять, как туповатому школь¬нику: — Привяжите камень к бечеве и вращайте его. Бечева на¬тянется тем больше, чем быстрее вы будете'вращать камень, и она даже может оборваться. Что удерживает камень в его круговом полете? Бучева. Чем вызывается стремление камня сорваться с круга и улететь? Центробежной силой, вызван¬ной вращением. Земля также вращается. И от этого вращения все тела, находящиеся на поверхности Земли, стремятся уле¬теть от нее в мировое пространство. Так оно и было бы, если бы их не держала «бечева» земного притяжения. Если бы это притяжение было меньше, или движение быстрее, с Земли начали бы срываться в мировое пространство камни, глыбы, песок, улетела бы атмосфера, «вылились» в мировое про¬странство океаны. Ученые говорят, что Земля в отдаленней¬шие времена и переживала такой . опасный момент — она вращалась гораздо скорее. Сутки ее были на несколько ча¬сов короче теперешних. — И тогда камни падали с Земли? — И даже такие «кусочки», как Луна. Но она, как и камни, в те времена была в полужидком состоянии. Оторвавшись от Земли, этот ком собрался в шар и сделался известной нам Луной. — Да, да, я читал что-то подобное. — Ив настоящее время благодаря центробежной силе на экваторе вес всякого тела меньше, чем на полюсах. — Но все-таки — почему на экваторе? Винклер выпустил клуб дыма. Его терпение истощалось. — Потому, что чем ближе к полюсу, тем меньший круг де¬лает тело, лежащее на поверхности Земли, а, значит, тем меньше и центробежная сила. Камень, лежащий на полюсе п кружащийся вместе с Землей, совершает суточный оборот всего только вокруг себя. На него почти не действует центро-бежная сила, здесь она равна нулю. На экваторе же камень за сутки пробегает сорок тысяч километров. Есть разница? Ясно, что должна быть разница и в весе. — И какова она? — На экваторе тело весит на одну двестидевяностую часть менее, чем на полюсе. — Только-то!—разочарованно сказал Блоттон. —■ Да, толькб-то. Благодаря центробежной силе и «взду¬тию» земного шара у экватора, тела здесь весят на полпро¬цента меньше, чем у полюсов. Как будто, в самом деле, не много. Но посчитайте. Ракета, весящая на нолюсе, скажем, нять тысяч тонн, на экваторе будет иметь вес па двадцать тонн меньше. Вам станет ясно все значение этого факта, если сказать, что для переброски одного кило-грамма в небесное пространство требуется затратить работу более шести миллионов килограммометров! Поднимите килограмм на высоту метра шесть миллионов раз, и вы поймете, что это не шутка. Это все равно, что втащить мо-ментально броненосец на купол вашего лондонскогоо собора святого Петра. При полете ракеты движущую силу дает го¬рючее. Жидкое горючее ракеты составляет девяносто пять процентов общего веса ракеты. Представляете, что это зна¬чит? Каждый лишний килограмм вызывает необходимость взять девяносто пять лишних килограммов горючего. И ваши двадцать тонн вырастают уже в четыреста, считая двад¬цать тонн «лишнего» веса и триста восемьдесят горючего. Какое огромное увелич ние объема и тяжести ракеты, не говоря уже о расходах. Этого увеличения можно избежать, если ракета будет подниматься с экватора. Как видите, пол- ироцепта веса — совсем не маленькая величина в нашем предприятии. — Хорошо. Экватор. Согласен. Но почему ото именно Место на экваторе? — Чтобы ответить и на этот вопрос, нам придется погово¬рить уже о другом панцыре — атмосферном. Воздух, которого мы на глаз не замечаем, представляет почти непреодолимое препятствие для быстро движущегося тела. Чем быстрее дви-жение, тем больше сопротивление.- При очень больших ско¬ростях сопротивление воздуха почти так же велико, как твер¬дого тела— настоящего стального панцыря. Это не только образное выражение. Метеориты, падающие с неба камни, летят с космической быстротой. Врезаясь в атмосферу, эти железные глыбы, нагреваясь трением об атмосферу, часто сгорают, осаждаясь тончайшей пылью. Вот с каким препят¬ствием нам придется иметь дело в нашем полете. Жюль- верновские герои, вылетевшие из пушки в ядре, должны были бы разбиться в лепешку в первое же мгновение вы¬стрела о дно снаряда. Нам следует постараться избегнуть этой печальной участи. Для этого мы будет постепенно увеличивать скорость нашей ракеты. Мы должны выбрать такое место на земном шаре, где атмосферный панцырь обла¬дает наименьшей «мощностью» — толщиной. Относительная плотность воздуха зависит от давления, температуры, влаж¬ности, а все это в свою очередь — от высоты над уровнем моря. Чем выше над уровнем моря, тем нанцырь атмосферы тоньше, тем легче, следовательно, пробить его, тем меньше надо затратить горючего. На высоте шести километров плотность воздуха пример но уже вдвое меньше, чем на уровне моря. Теперь, надеюсь, в;.м понятно, что межпланетному кораблю выгоднее всего старто¬вать с возможно высокого места, с какой-нибудь горной поверхности. «Итак, что же нам нужно? Экватор и наибольшая высота на нем. Возьмите глобус и, поворачивая ех’о, отметьте, какие горные местности пересекает экватор. Острова Суматра и Борнео п Южноамериканские Кордильеры — Анды. Острова гористы. Там имеются высоты выше четырех тысяч метров. Возможно, что Суматра и Борнео станут «ракетодромами» будущих регулярных межпланетных путешествий, как н Анды. Но на этих островах... слишком людно: нефть, камен¬ный уголь, тропические пряности и фрукты и прочие заманчи-вые вещи привлекли туДа капитал и люден, и острова стали колониями целого ряда держав. Притом Суматра и Борнео находятся сравнительно далеко от тех фабрик и заводов, па которых изготовляются части ракеты. Переброска обо¬шлась бы дорого. Следовательно, остаются Анды. Здесь все, что нам — вернее, вам — нужно: экватор, высокие горы, безлюдье, бездорожье, пустыня, тлушь. «Вполне подходяща и топография местности. Полет будет направлен по наклонной в двенадцать градусов, на восток, то есть в том же направлении, в каком вращается и земной шар. Это для того, чтобы воспользоваться «бесплатной» до¬бавочной скоростью вращения земли, — нриложить эту ско-рость к скорости ракеты. Как видите, если умело взяться, то и центробежную силу из врага можно сделать союзником. Между Андами и Скалнстамн горами лежит долина. Там, где Анды обрываются к этой долине, удобно устроить пло¬щадку для разбега ракеты. Набрав скорости, ракета «со¬рвется» с обрыва, чтобы оставить Землю. «Ну, теперь все «почему» разрешены?» Блоттон кивнул головой. — Благодарю вас, все понятно. Не сетуйте на меня за мою тупость, мне не приходилось заниматься этими высо¬кими материями. — Однако мы так заболтались, что едва не провевали по¬садку, — сказал Винклер. — Уже Стормер-сити виднеется •— цель нашего путешеств — я. На всякий случай, пристегни¬тесь к креслу ремнями. Стратодром здесь не вполне обору¬довал. Фингер молча выполнил этот совет, но Блотаон, присте¬гиваясь, небрежно сказал с видом бывалого человека: — Излишняя предосторожность! ГЛАВА Ш. К ней оцисываетсн город, це отмеченный ни на какой карте п не похожий на другие города мира. Стратоплан накренился. На мгновение Фингер увидал словно падающую на пего горную площадку с расположен¬ным на ней городом. Этот город имел несколько необычный вид. На централь¬ной площади возвышались странные сооружения. Посре¬дине стояла гигантская подкова, прикрепленная к земле закругленной частью. Ни один собор в мире не мог сравняться с. нею по высоте. Фингер не видал американских небоскре-бов, но имел представление о них по карликам в журналах. И он решил, что подкова намного должна превосходить са¬мый высокий небоскреб. Вокруг подковы расположились не менее странные соору¬жения. Шарообразные здания, гигантские цилиндры, лежа¬щие на боку или стоящие на своем основании. Один шар был стеклянный и, как показалось Фингеру, быстро вра-щался. Другой был совершенно черным. Лежащий цилиндр, или «цистерна», имел поверхность наполовину черную, ма¬товую, наполовину блестящую, серебристую. Мелькнули ка¬кие-то странные карусели, мостки, висящие в вовдухе, рель¬совые круги. В следующий момент стратоплан выравнялся, площадка провалилась. Фингер вытянул шею, чтобы посмотреть вниз. — Любуешься па «Луна-парк»? — спросил Винклер с улыбкой. Второй небольшой крен, и Ганс увидел одноэтажные сос¬новые дома, за ними — двухэтажные длинные стандартные бараки, еще дальше — палатки. Пересекая весь город, шла насыпь, полого поднимавшаяся в направлении обрыва. На самом краю города виднелись фабричные корпуса и трубы, из которых вал1 л дым. Узкоколейки в разных направлениях перерезали город. Сновали грузовики. Насыпь чернела от ра¬бочих, копошившихся, словно муравьи. Вдоль насыпи воро¬чались длинные шеи экскават1 ров.. — Неужели здесь устроен «Луна-парк»? — хотел спросит!» Фиигер, но не успел. Стратоплан резко пошел на посадку, сел на землю, подпрыгнул, покатился и неожиданно круто остановился, заторможенный сильными электромагнитами, установленными под полотном посадочной площадки. •— Прилетели! — сказал Ганс. Путешественники быстро оделись в меховые нальто н шапки. Герметически закрывавшаяся дверь стратоплана от¬крылась. Пахнуло морозным воздухом. У дверей прилетев¬ших встретил главный инженер строительства Лео Цапдер. Он был в шлеме, кожаной куртке с меховым воротником и теплых перчатках. ■— Здравствуйте, дорогой Цандер! — сказал Блоттон.— У вас здесь настоящий ледник. Наша «Пикколо» готова? Как идут работы? Как доставляется материал? Прилетел ли Хоп¬кинс? — забросал он вопросами главного инженера. К стратоплану подошел быстрой, семенящей походкой тол¬стенький человечек в дохе. Этот был коммерческий директор Коллинз. — Вы прилетели на десять минут раньше! — сказал он, здороваясь. — Я услышал адский треск вашего страто¬плана и по.спешил сюда. Вы ранены, сэр? У вас на лбу кровь! ■—■ Пустяки! — ответил Блоттон. — Врачебной помощи нс потребуется. Просто ушиб о косяк. А вот если вы накор¬мите меня хорошим бифштексом, я буду вам весьма призна¬телен. Голоден так, словно не ел со вчерашних суток, а между тем перед отлетом я плотно позавтракал. ■ — Недаром теория относительности говорит, что чем быст¬рее движется тело, тем медленнее на нем протекает время, — с улыбкой сказал Цандер. ■—■ Вы в три-четыре чдса покрыли такое пространство, на протяжении которого пассажиры,са¬мого быстролетного аэроплана успели бы несколько раз по¬обедать, -— с улыбкой сказал Цандер. — Я думаю, сэр Генри Блоттон сейчас предпочтет горячий грог и бифштекс теории Эйнштейна! — заметил Коллинз. Цандер, Коллинз и Блоттон пошли вперед, Винклер и Фингер — па некоторой! расстоянии позади их. Стратоплан летел над странным городом. Это был Стормер-сити. — Я покажу тебе наше жилище, — сказал Винклер- — >1 думаю, тебе удобнее всего будет поместиться в комнате рядом со мной'. — Разумеется! —• ответил Фингер и, понизив голос, до¬бавил: — Я ... ведь... не привык к обществу лордов. — Привыкай! — смеясь, говорил Винклер. — Ничего но поделаешь! Тебе, может быть, очень долго придется делить с ними общество. — Не хочешь ли ты этим сказать, что мне придется жить в обществе еще более неприятных для меня людей, чем лорд? — Увы, да. Но об этом мы еще поговорим. Они шли по улицам Стормер-сити, поддерживая друг друга. В этом городе, повидимому, еще не успели позабо¬титься о благоустройстве. Тротуаров не было, лед не скалы¬вался, слежавшийся снег обледенел под ногами, и люди не¬редко падали. — Стормер-сити. Почему город так назван? — По имени и прихоти одного из акционеров — амери¬канского миллиардера Стормера. Он поставил это непремен¬ным условием вложения капитала. Это был город, вся жизнь которого была приспособлена для осуществления одной грандиозной строительной цели. Холодный горный воздух был наполнен гулом, шумом, кри¬ками, гудками... Глухо, как голодные львы в зверинце, ревели экскаваторы, резко перекликались маленькие паро¬возы-кукушки, хлопотливо сновавшие по узкоколейке, виз¬жали иа закруглениях вагонетки. От времени до времени гулкие выстрелы потрясали воздух, — то динамитом рвали скалы при прокладке пути для подъемной площадки. Звуко¬вой канвой однотонно пели лесопилки. Пахло сосной, газоли¬новым перегаром. Где-то трещали воздушные перфораторы. Всюду слышалась гортанная, разноязычная речь рабочих. Они сновали взад и вперед но улицам, перенося на плечах тя¬жести, наполняли город гамом и движением. На этой горной площадке словно встретились века и народы. Экскаваторы, сделанные по последнему слову техники, и люди — «вьючные животные», — перетаскивавшие тяжести, как во времена фараонов. «Мускульная сила вдесь, очевидно, дешевле и выгодней, чем машины!» думал Фингер, присматриваясь к рабочим. Кого только здесь не было! И желтолицые китайские кули, н темные негры, н шоколадпые малайцы, и бронзовые индусы, Истрепались и делые лица, —■ чаще всего Это были над¬смотрщики. Несмотря на снег, покрывавший улицу города, и холодный, резкий горный ветер, рабочие были одеты легко. У многих сквозь рубища просвечивало тело. — Настоящий интернационал! — сказал Фингер. — Да, и интернационал нищеты, — ответил Винклер. — Все они куплены за гроши агентами общества и законтракто¬ваны на несколько лет. Люди соглашались на любые усло¬вия, только бы избежать голодной смерти, вечной безработицы на родине, и все же встретили здесь худшее, нежели ожи¬дали. А отсюда пути отступления отрезаны. Неприступные снеговые горы со снежными буранами, обрывы скал, про¬пасти, безлюдные, голые пустыни, охраняют этот голодный люд лучше всяких сторожей. Немногие из рабочих решаются на побег, и почти все платятся жизнью за это нарушение контракта. Забастовки здесь беспощадно подавляются, но и не прекращаются. Фипгер нетерпеливо крякнул. Винклер поглядел на него, потрепал по плечу и продолжал: — Я вижу, тебя охватывает уже зуд агитатора. Да, здесь благодарная почва, и надо приложить совсем немного труда, чтобы весь этот пороховой погреб взорвался. Но, — продолжал он многозначительно, — сын пастора не должен заниматься агитацией! — Почему? — Он будет работать и учиться. Выдержка, Ганс, и тер¬пение столь же необходимы настоящему революционеру, как и отчаянная храбрость. Все -г- в свое время, а сейчас об этом думать рано. Вот и наш домик! Они вонцщ в небольшой.дом, сложенный из неотесанных бревен горной сосны. Стены комнаты Винклера были покрыты фанерными ли¬стами. В углу стояла железная печь. Два стола — обеденный и рабочий с телефоном и лампой на нем, пара стульев, кро¬вать, рукомойник и небольшой шкапчик составляли всю обстановку. Цветной ковер на стене у кровати и шкура мед¬ведя на полу скрашивали спартанскую простоту обстановки. — Ты не устал? Не хочешь отдохнуть? — Нет, я не устал, — ответил Фингер, раздеваясь. -— Я хотел бы поскорее ознакомиться с городом и... — Узнать наконец цель твоего «похищения» ив Фридрихс- гафена? Так и быть, я больше не буду испытывать твоего терпения. Мы можем пообедать дома, у меня есть консервы. За это время я кое-что расскажу тебе. Вирклер вынул из шкапчика электрическую плитку, кон¬сервные банки, хлеб, тарелки и принялся хозяйничать. — Так вот, слушай. Несколько времени тому назад круп¬ными магпатами капитала было организовано страпное конспиративное международное общество или акционерная компания под не менее странным названием «Ноев ковчег». Члены этого крайне немногочисленного общества — за са¬мым малым исключением — крупнейшие миллиардеры. Цель этого странного общества — постройка своего рода «Ноевых ковчегов», в которых виднейшие представители капитализма могли бы в последнюю минуту спасти свои жизни от бу¬шующих волн мирового революционного потока. — Бежать с Земли в небесные пространства на ракетных кораблях? — Вот именно. Ты догадался, мой мальчик. По мысли акционеров, от Земли должны отойти ракетные поезда, начиненные горючим и... миллиардерами. Надо тебе сказать, что многие акционеры, вложившие в это дело свои капиталы, сами мало верят в то, что им в самом деле удастся искать спасения в бегстве, причем и самый способ этого спасения они считают чуть ли не фантастичным. — И тем не менее вкладывают свои капиталы? — Эти люди никогда не задумывались вкладывать капи¬талы даже в заведомо химерические предприятия, если только из этого можно было извлечь прибыль. Разве мало создава-лось таких дутых предприятий, на которых наживалась кучка дельцов за счет разорения мелких вкладчиков? Вокруг «Ноева ковчега» идет более крупная игра. Здесь нет мелких вклад¬чиков. Каждая акция стоит не менее миллиона долларов. Главари общества тайком спекулируют на панике, которая, как тебе известно, все более охватывает капиталистическую верхушку. Эта паника уже давно создала среди них эпиде¬мию самоубийств. И вот в такую-то «самоубийственную» ми¬нуту к миллиардеру является «демон-искуситель», агент кон¬спиративного общества, и дает всяческие гарантии спасения жизни капиталиста, расписывает прелести и полную безопас¬ность бегства... в межпланетное пространство. «Революцион¬ный потоп минет, как миновал и всемирный библейский. Советские страны, этот очаг мировой революционной заразы, будут уничтожены, на Земле наступят вновь мир и благо¬воление, и тотда можно будет вновь вернуться на Землю, от- копать припрятанные сокровища и зажить попрежнему. Но горе оставшимся при наступлении потопа...» Словом, агенты умеют великолепно за деньги заговаривать зубы. «Разумеется, далеко не все капиталисты идут на эту удочку. Наиболее сопротивляющиеся, активные естественно пред¬почитают борьбу до конца и до исчерпания всех средств этой борьбы верят в утопию — в победу капитализма над ком-мунизмом— и остаются на Земле. Но среди — капиталистов уже немало вконец отчаявшихся, добитых кризисом «миллио¬неров», уже стоящих одной ногой в могиле, ищущих мни¬мого спасения «в небе». Их одолевает животный страх. Их обуревает одно желание спасти свою шкуру, бежать, найти безопасное место, где бы оно ни было, какой угодно ценой. «Какой-нибудь промышленный «король» старается убедить себя в том, что устами агента говорит сама истина. И золотой ноток льется в кассу общества «Ноев ковчег». В зависимости от размера пая устанавливается и очередь на отлет. Обще¬ство проектирует постройку ряда звездолетов — «Ноевых ковчегов». «В настоящее время сооружается первая большая ракета, рассчитанная на двадцать человек. За ней должны последо¬вать, другие. А для того, чтобы окончательно убедить мало¬веров, колеблющихся, нерешительных богатеев, уже построе¬на маленькая ракета «Пикколо», в которой может поместиться один человек. Неофициально пробный полет совершит сам Цандер, чтобы испытать ее летные качества. При официаль¬ном же полете в присутствии акционеров полетит Блоттон, — он никому не хочет уступить этой чести. Надо сказать, этому лорду-спортсмену нельзя отказать в характерной для бур¬жуазного рекордсмена необдуманной храбрости. Для по¬каза ракета совершит небольшой взлет, поднимется над стра-тосферой — новый лавр в рекордсменском венце лорда — и спустится на поверхность Великого океана, где мы ее и выловим. Ог успеха этого первого полета зависит многое. Количество «кубометров в секунду» золотого потока может значительно возрасти, если Блоттон предстанет после поле¬та живым и,невредимым перед королями биржи, принеся им звездный привет». — А ты сам, Винклер, веришь в возможность спасения ка¬питалистической верхушки таким необычным образом? —- А почему бы не попробовать? — И... способствуешь этому? — И мало того, что сам способствую, но еще и тебя привлек К ^соучастию в преступлении Против рабочего класса». Да, да! Ты будешь не только работать на стройке звездолета, но и по¬летишь вместе со мною и лордами,которых ты так справедливо не любишь, — разумеется, если только сам полет состоится. Ганс, не горячись! Выслушай меня спокойно. Я хорошо знаю, что ты хочешь сказать. Расстроить всю эту музыку мы могли бы, разумеется, очень легко. Мы могли бы вызвать восстание, могли бы взорвать ракету перед самым взлетом. Но что вы-играли бы мы от этого? Идею мы не убили бы. Полет вс‘е же может состояться, но уже в другом месте, без нас. А это было бы уж гораздо хуже. Звездолет — опасная игрушка. Он мо¬жет бы!ь использован не только для позорного бегства,ной наступления. В конце концов, мы, ведь, не знаем досконально всех замыслов главарей этого дела. А что они имеют в виду использовать звездолет и для метания бомб в критический момент последних, решительных боев капитала с коммуниз¬мом, это не подлежит сомнению. Эго уже делается в коло¬ниальных войнах. Нет, гораздо безопаснее и практичнее, если мы с тобой на ракете будем сами. В нужный момент мы всегда сумеем ударить кого следует по рукам. Ты не уди¬вляйся, вопрос этот обсуждался даже в ЦК... ■— И обо мне лично? — И о тебе лично. Ганс не был тщеславен. Он нокраснел просто от чувства гордости и удовольствия: на него возложили такую ответ¬ственную задачу! — Если все обстоит так, и нам и в небе может предстоять более интересная и значительная работа, чем обслуживание пытающихся удрать капиталистов, то... это мне нравится! Идет! — И он крепко сжал поднятый к правому плечу ку¬лак.— Но как тебе удалось узнать о целях полета и войти в ото дело? — О, это целая история, -— ответил Винклер. — С Цанде¬ром я работаю уже много лет. И когдаеро секретно пригласи¬ли строить ракету, он предложил мне работать у него его по¬мощником, — ведь, специалистов в этой области и сейчас еще очень мало. Цандер долго пе говорил мне, для чего и кого строится ракета. Вероятно, что это скрывали, пока было мож¬но, и от него. И я принял свои меры. Признаюсь, при случае мне приходилось заглядывать даже в переписку Цандера в его отсутствие. Предполагая, что ракета имеет и военные цели — для борьбы с СССР, я сообщил об этом ЦК партии. К моему со¬общению отнеслись очень внимательно. Для расследования аз был выделен Десяток Надежных товарищей, которым удалось получить ту или иную работу на стройке. Часть их оставалась в Германии, часть была направлена в Стормер-сити. При их помощи нам удалось узнать многое прежде, чем Цандер сам открыл нам кое-какие планы акционеров «Ковчега». Дело на¬чалось с леди Хинтон, которая, как тебе известно, пожертво¬вала два миллиона фунтов стерлингов на борьбу с большеви¬ками. Говорят, будто она получила анонимное письмо угрожа¬ющего характера. Я не верю в это, но, как бы то ни было, она оказалась смертельно испуганной и серьезно начала думать о бегстве. Ее поддержал барон-банкир Маршаль де Терлонж, у которого есть свои причины к бегству. К нему примкнул ан¬глийский банкир Стормер, в то время приезжавший в Па¬риж к Терлонжу для переговоров о крупном займе. Что за¬ставило Стормера принять участие в полете, я еще не знаю. Но, видимо, не только одна боязнь революции. Очевидно, за ним водятся темные делишки, которые всплывают наружу, и другого ему ничего не остается. Он берет с собою секретаря Пинча не то в качестве лакея, не то телохранителя. Фило¬соф 'Шнирер — старый друг Хинтон. Так и набралась эта международная теплая кампания «сливок» нынешнего об¬щества. «Дело с постройкой ракеты акционеры ведут в строжайшей конспирации. Для них это упрощается тем, что обращаются они исключительно к миллиардерам, которые, конечно, не выдадут их, если даже сами и откажутся от полета. Прово¬дится строжайший классовый подбор инженерно-техниче-ского персонала. Рабочих же предпочитали брать по преиму¬ществу из среды диких и малокультурных колониальных ра¬бов разных стран. Часть квалифицированных европейских рабочих — из безработных — шла на все. Они дали под¬писку о невыезде с места до конца работы, — а Стормер-сити сам отрезан от всего мира. Таким образом акционерам и удалось до настоящего времени сохранить тайну. А что будет после их отлета — это их мало беспокоит. «После нас хоть потоп». «Вот так мы с тобой и полетели. Не правда ли, увлекатель¬ное задание? Но работать, работать тебе придется страшно много! Ведь, все эти звездолеты... пусть буржуи строят их... для нас. После мировой пролетарской революции все нам достанется, не правда ли? Так зачем же нам сейчас истреблять ракеты? Нет, мы будем строить их — не для капиталистов, а для себя.. Когда весь мир станет достоянием трудящихся, сверхснорые пути сообщений приобретут огромнейшее и повседневное значение. Нам нужны будут стратопланы в первую очередь, а со временем и звездолеты. Недра Земли истощаются, и, кто знает, быть может, мы наряду с развитием синтетической промышленности станем добывать полезные ископаемые на Луне, планетах. Мы заселим годные для жизни планеты, мы создадим небесную индустрию. «Но это музыка будущего. Стратоплан же — задача сего¬дняшнего дня. Теоретически и практически она разрешена: мы с тобой прилетели на стратоплане. Но это пока новшество, возбуждающее такое же удивление, как первый паровоз. «Для нас стратопланы станут скоро обычным способом передвижения на большие расстояния. И, еще раз повто¬ряю, не следует забывать и о возможности использования капиталистами ракзты, как страшного орудия войны. Зна¬чит, мы должны хорошо овладеть сами техникой этого дела. Счастливый случай дает нам эту возможность, и мы должны использовать ее в полной мере. Тебе придется основательно изучить высшую математику, механику, черчение, астроно¬мию— кучу наук, и это — между делом, в «производственной практике». — Ты говоришь о буржуазных специалистах. А что пред¬ставляет из себя Лео Цандер? — Ну, вот и готово. К свинине я разобью еще яичницу. Ешь, насыщайся, набирай сил. Ты довольно поголодал. Ганс с аппетитом молодого, здорового, проголодавшегося человека начал поглощать и свинину, — и яичницу, и бобы в томате. Винклер, ласково улыбаясь, наблюдал за ним. — Буду работать 1 Крепко буду работать! — говорил он с набитым ртом. — Ты спрашивал о Цандере, — продолжал Винклер. — Цандер пока нейтрален. Ни вашим, ни нашим. Гуманист, идеалист, пацифист. Он отказался от заманчивого предло¬жения военного министерства, которое настойчиво желало впрячь его в колесницу Марса — использовать его знания, опыт, исключительную изобретательскую выдумку, заставить его работать над ракетными артиллерийскими снарядами. «Ракеты должны служить мирным целям, а не истреблению людей. Ракета будет переносить наши письма от края до края земли. Пусть лучше ракеты разбивают градовые тучи, чем человеческие черепа» — такова его точка зрения. ■— Но знает ли он об истинных целях, которым служит сей¬час? — Как сказать? Раз «Ноев ковчег» не преследует военных целей, для наивного и политически невежественного ин¬женера Цандера отого достаточно. А во всем остальном он мало интересуется делами «Ковчега». Общество дало ему возможность и огромные материальные средства развернуть такие масштабы работы, о которых он не мог и мечтать. Это для него главное. А сде¬лать он действительно может очень много. Цандер талантливый теоретик, великолеп¬ный конструктор и на редкость скром¬ный человек.«Я толь¬ко ученик моего ве¬ликого учителя —■ Циолковского. Он за¬жег пламя, я лишь поддерживаю его, по¬ка мечта человече¬ства не осуществит¬ся I» — так говорит он о себе. Я бы ска¬зал, что Цандер, хо¬тя он сейчас и «вне политики», пожалуй, принадлежит к той лучшей части нашей технической интел¬лигенции, которая может неплохо сра¬ботаться с нами, как сработалась когда-то она в СССР. Ну, сыт? Идем, я покажу тебе Перед ними высилась гигантская подкова. «Луна-парк»! — Вот уя< никак не думал, что в Стормер-сити существует даже Луна-парк! Быть может, есть и кино, кабаре, таверны, «красные фонари»? — Как же без этих заведений обойдется предприниматель? Аппарат выкачивания варплаты из карманов рабочих поста¬влен здесь, как и везде у капиталистов, превосходно. Но только «Луна-парк» здесь особенный И не в пример дру- гим развлечениям, даже бесплатный. Он пользуется у здеш¬него населения большим успехом. И, надо сказать, заслужи¬вает того. Очень забавно и очень поучительно. Фингер и Винклер вышли из дома и направились к пло¬щади. Гигантская подкова была видна отовсюду. Она'при- давала городу то своеобразие, которое в старых городах при¬дают им средневековые соборы, замки, ратуши. «Город под¬ковы» — так называли Стормер-сити рабочие. Сен-Сирская карусель. — Не буду тебя больше мистифицировать. «Луна-парк» — это не развлекательные аттракционы, а настоящий город- лаборатория. В этой лаборатории искусственно создаются те условия, в которых будут находиться участники полета на ракетах — от старта до финиша. Здесь изучаются влияния этих условий: ускорения и замедления полета, увеличения силы тяжести, невесомости и так далее. Для этого же слу¬жит и так называемая Сен-Сирская карусель. Вот она. — И Винклер показал на странное сооружение. Оно имело вид качели на вытянутом плече. В кабинку садился чело¬век, и плечо вращалось вокруг вертикальной оси. — Как ты сказал — невесомости? Но разве на Земле можно избегнуть силы тяготения? Илй твой Цандер изобрел фантастический экран, задерживающий «силовые линии тя¬готения»? — Такой экран давно изобретен, и он совсем не фанта¬стический. Подкова, которая так заинтересовала тебя, и служит этой цели: делать тела невесомыми, — правда, на очень короткий срок. Фингер напряженно думал, глядя на подкову, и вдруг воскликнул: — Понял! Я вижу клетку лифта. Значит, на вершину под¬ковы поднимаются люди. А там, на верхнем конце ее, вид¬неется вагонетка. Человек садится в нее и летит отвесно вниз. Пока он летит, ясно, что он делается невесомым.. Вагонетка попадает на вакругление и по инерции поднимается по вто¬рому рельсу. Так она качается, как маятник, пока не оста¬новится внизу, посредине вакругленного основания под¬ковы. Так? Винклер утвердительно кивал головой. — Совершенно верно,., Мне остается немногим пополнить твои догадки. В вагонетке устроена целая лаборатория. Опыты .производятся не только над людьми, но и живот¬ными, птицами, насекомыми, -т— ведь, они также должны быть участниками • будуйдах межпланетных путешествий. Некоторые опыты, для осторожности, необходимо про¬изводить предварительно 'над животными. Кроме того, подкова производит различные эффекты усиления и уменьше¬ния тяжести. Когда тележка скользи^ по рельсам внив, тела, находящиеся в ней, как бы теряют вес. Наоборот, на нижнем закруглении появляется значительная центробежная сила... —- Как на санках, когда летишь с горы и подъезжаешь к ее подошве? —, Совершенно верно. Высота подковы — триста, метров. — Высота Эйфелевой башни! — Да. Радиус—пятнадцать метров. Падение продолжается целых пятнадцать секунд. Перегрузка на радиусе — в сорок раз. — Но, ведь, это страшно много! — Подкова устроена так, что ее вертикально стоящие рельсы могут- раздвигаться и радиус закругления Может быть увеличен до шестидесяти метров. Тогда перегрузка по¬лучается всего в десять раз. Не забудь, что при соскальзы¬вании саней перегрузка в весе бывает от. десяти до двад-цати .раз. — Интересно было бы испытать это ощущение! — Не только интересно, но и необходимо. Ты не раз бу¬дешь иметь это удовольствие. Ведь, мы через эти испытания предполагаем провести поголовно всех участников межпла¬нетных цолетов. Поднимемся на лифте. Тебе, быть может, придется не раз быть спутником наиболее трусливых пасса-жиров, которые не смогут решиться лететь без няньки. — Такая высота, что трудно дышать! — сказал Фингер, когда они поднялись на верхнюю площадку. — Но зато ка¬кая изумительная панорама! Кажется, будто видишь все Кордильеры и весь Великий океан! — Да, высоконько. Здесь мы ведем наши метеорологи¬ческие наблюдения. Они вошли в «падающую» кабипу. Здесь было теплее. В потолке — электрическая лампочка. Окон кабина не имела. Пол покрыт линолеумом. Стена у двери была заставлена ящиками, в которых помещались испытуемые мелкие живот¬ные, птицы, насекомые. Такие же ящики стояли у стены слева. У стены напротив двери помещались аппараты — весы, хронографы, акцелерометры. Там же находился аптечный шкапчик. К четвертой стене был прикреплен гамак. Рядом с гамаком стояло привинченное к полу глубокое, удобное кресло с ремнями, как на самолетах. Пружинные весы особой конструкции стояли в углу. На площадке этих весов стоял небольшой стул с ремнем, а перед стулом — на железном стержне—циферблат со стрелкой, отмечавшей изменение веса. —• Если падающие тела невесомы, то зачем же здесь уста¬новлены весы? — с некоторым удивлением спросил Ганс. ■— Пружинные весы, и особой при том конструкции, заметь, — ответил Винклер. —Ты представляешь разницу? Ганс подумал и ответил: — Да. Чашки обыкновенных весов не изменят своего по¬ложения во время падения, какой бы груз ни лежал на од¬ной и другой чашке, так как все тела в одинаковой мере по¬теряют свой вес. Стрелка же этих весов, видимо, при падении привешенного к ним тела, тотчас покажет быстрое уменьшение веса и станет на нуле. —■ А при торможении во время падения? — Очевидно, стрелка начнет указывать появляющийся вес — тем больший, чем больше торможение. — Вот видишь, весы и пригодились. Ведь, мы делаем опы¬ты, изучая влияние на организм не только невесомости, но и торможения, — замедляя падение кабинки. Кроме того, при повороте кабины на нижнем закруглении получается уси- ленное давление, превышающее почти в пять рае нормальное давление силы тяжести. Человек становится втрое, вчетверо, даже впятеро «тяжелее», и весы тотчас же отмечают это. В глубоком кресле сидел толстый*, едва вмещавшийся в нем человек с красной лоснящейся лысиной. Перед ним стойл высокий бритый упитанный доктор. Лысый толстяк дышал тяжело и смотрел на доктора испуганными главами, как па¬циент,' ждущий своего приговора. Винклер поздоровался с доктором и наклонился к тол¬стяку. — Мы не помешаем вам? — спросил Винклер. — Пожалуйста 1 — ответил доктор и продолжал убеждать толстяка в полной безопасности и безвредности полета: — Вы ляжете на гамак, так вам будет удобнее. Я сяду возле вас на кресло и буду следить за вашим пульсом, давлением крови и так далее. О, нет, совсем не для того, чтобы преду-предить какую-либо опасность! Просто мы производим раз¬личные научные наблюдения, чтобы затем делать из них свои выводы. Мы обобщаем научные наблюдения и передаем их главному инженеру, который и учитывает все при своих тех¬нических расчетах и конструировании: какое допустимо ускорение при отлете, каковы наиболее целесообразные спосо¬бы предохранения от толчков и тому подобное. — Значит, толчки возможны? Быть может, и очень силь¬ные?.. — испуганно спросил толстяк. • — Не больше, чем в трамвае, — поспешил успокоить его доктор. При помощи Винклера и Фингера доктор уложил толстяка в гамак и прочно привязал его грузное тело ремнями. Фингер и Винклер вышли из кабины. Через несколько мгновений она сорвалась й понеслась вниз со все увеличи¬вающейся скоростью, пробежала по нижнему закруглению, поднялась на второй рельс, снова опустилась и так продол¬жала укачивать находившихся в ней людей, качаясь, словно гигантский маятник. — Интересно знать, -что делается с толстяком? — сказал Фингер. Кабина-тележка уже останавливается, спустимся вниз. Когда они подходили к кабине, ее дверь, с треском раскры лась, и оттуда вылез толстяк, целый, невредимый, но до край' ности взбешенный. Он бранился так, что негры, стоявшие не- йодалеку, скалили рот до ушей и хватали себя от смеха За животы. Он проклинал и «Ноев ковчег», и самого Ноя, и всех, кто выдумал эту чортову штуку. Он предпочтет, чтобы большевики важарили его живьем, но не переступит порога ковчега. — Деньги обратно I — кричал он. — Вы знаете устав общества: деньги ни в коем случае не возвращаются. Вы можете лишь продать свои акции, если найдете покупателя, — скавал неведомо откуда подоспев¬ший коммерческий директор Коллинз. — Не хочу я искать покупателей! Пусть тогда пропадают. Пропади и вы все тут вместе с «ковчегом». Где мой аэроплан? — И он зашагал к аэродрому. Коллинв счел ивлишним удер¬живать его. — Что с ним такое? — спросил Коллинв доктора. — Да ничего особенного, — ответил доктор. — Эти мил¬лиардеры, не в обиду будь им сказано, стали нервны, как исте¬ричная барышня. Вот его таблица. Работа сердца: до опыта — 74, после опыта — 72. Давление в артериях: до опыта — 130, после опыта — 160. Небольшое падение пульса и не¬которое увеличение артериального кровяного давления. Я думаю, если бы производить над ним наблюдения в кабинете его банка, то в продолжение дня вместе с биржевой лихо¬радкой такие колебания в работе его сердца происходят неоднократно. Коллинз думал, не слушая доктора, и затем перебил его: — А знаете, нам придется отказаться от этих эксперимен¬тов над нашими акционерами и будущими участниками по¬лета. Ведь, вот этакий индивидуум не только сам сбежит, да еще другим растрезвонит. Подрыв! Для Цандера у нас уже имеется достаточный материал. Вы врач, и вы сами сможете определить, освидетельствовав человека, годен ли он для пу¬тешествия. — Боюсь, что к нам понаедут такие развалины, которые больше годны для крематория, чем для полетов на ракетах. — Не говорите пустяков! — строго заметил Коллинз.— Абсолютная безопасность ракетных полетов для нас не только реклама, но. и желательная цель. Дело Цандера сделать ракету удобной и безопасной, как колыбель ребенка. И он сделает это, иначе он не стоил бы тех денег, которые мы тра¬тим на все эти опыты. Круто повернувшись, Коллинз поплыл в своей длиннопо¬лой дохе к конторе. ■— А ну-ка, я теперь попробую качнуться! — сказал Фин- гер. В этот день он перекатался на всех каруселях, испробовал па себе «аттракционы» необычайного «Луна-парка». Он изучал эффекты головокружения на Сен-Сирской карусели, испы¬тывая ощущения взлета, спуска, крена, поворота. Он решил побить' рекорд выносливости при увеличении тяжести и заставлял вращать себя с бешеной скоростью. Многие пыта¬лись соперничать с ним, но он победил всех своих цветноко¬жих и белых соперников. Правда, он здорово шатался, сходя с карусели. Особенно удивила его комната в виде вращающегося цилиндра. Она вертелась вокруг своей оси и двигалась по кругу. Получалось уак называемое «кориолисово ускорение». Когда он подходил к стенкам комнаты, где центробежная сила была сильнее, все его тело словно, наливалось свинцом: Он с трудом поднимал-руки, поворачивал голову. И довольно было повернуть голову на сторону, как казалось, что вся комната падала вниз или вверх, как стенки каюты во время сильной качки. Эт^было весьма неприятное ощущение. Оно зависело от того, как объяснил ему впоследствии доктор, что центр, помещающийся в .головном мозгу человека, при’дли¬тельном вращении комнаты, дает ощущение равновесия. Че¬ловек как бы забывает о вращении, и при поворотах голо¬вы у него получается впечатление нового вращения. У стенок центробежная сила оказывалась в пять раз больше силы тяжести, и Ганс невольно «лез на стену». Он чувствовал приступы морской болезни. С большим трудом ему удавалось поставить голову прямо и пробраться от стенки к центру комнаты. Здесь все неприятные ощущения тотчас оставляли его. В этой комнате он проделывал всевозможнейшие опыты: пытался писать на столике, стоявшем посреди пола, садиться, вставать. Члены не слушались его. Он словно попал в чу¬жое тело, не повинующееся ему, или в иной мир, с иными законами движения и равновесия. Но для него это не было спортом, как для Блоттона. Нет, он упорно тренировал себя. Он знал, что в ракете, при настоящем полете, ему вместе с Винклером и Цандером придется действовать, работать в этих необычайных условиях тогда, как все пассажиры бу¬дут лежать пластом, неспособные ни к чему, кроме сетова¬ний и оханья. Он думал не только о «Ноевом ковчеге», но о будущих полетах на «своих» ракетах. И он стоически перено¬сил все испытания, которым сам подвергал себя. Впослед-ствии в этой комнате ему пришлось провести не один день. Он делал различные наблюдения над отклонением течения жидкостей, воздушной струи, движением насекомых, мелких животных. Не меньший интерес вызвал в нем и вращающийся жиро¬скопический стеклянный шар. Это было подобие «межпла¬нетного жилища», устроенное специально для исследований поведения человека и животных под действием двух цен¬тробежных сил. Солнце, светившее с безоблачного неба, наполняло его теплотой, дающей жизнь растениям, поса¬женным на «экваторе» шара-комнаты. Вращение комнаты В этом шаре испытывалось действие двух центробежных сил. создавало на стенках шара центробежную силу, превышаю¬щую притяжение земли, и растения росли здесь не вверх, как обычно, а вбок, от стенок к центру шара. Он наблюдал за их ростом, развитием. Здесь же помещались в клетках кролики, куры, ковши, тараканы. Все они, невидимому, не замечали .необычности своего бокового положения. Стенки шара для них были «низом», землей. Кролики прыгали по клеткам, мирно ели капустные листья, морковь, куры клали яйца, выводили цыплят. Вода, стоявшая «отвесной стеной» по отношению к земле, не проливалась из чашек, зерна йе просыпались. Когда Ганс стоял в центре шара, то все животные и растения находились по отношению к нему в вертикальном положе- нии, словно он смотрел на обитателей этого маленького мирка сверху, лежа на отвесной скале. Но по мере того, как он приближался к «экватору», его тело также принимало постепенно отвесное положение. И, стоя около клеток, он видал стол, стоявший на полу посреди шара так, как если бы этот стол был укреплен на стене обыкновенной комнаты. Так как вся обстановка шара вращалась вместе с ним, то он не испытывал головокружения и даже переставал за¬мечать вращение комнаты. Только необычайное положение тела, когда он двигался по стенкам шара, напоминало ему об этом. В этом шаре была лишь десятая часть нормального коли¬чества кислорода, но Ганс не чувствовал резко недостатка в воздухе. Кислород выделялся растениями этой оранжереи, занимавшей шестнадцать квадратных метров. Они же погло¬щали выделяемую им и животными углекислоту. Здесь закладывались основы «круговорота веществ», ко¬торый должен был дать будущим небесным путникам все необходимое для жизни, если полет их затянется или на иных планетах окажется недостаток атмосферы и питания. Показал Винклер Фингеру и металлический шар, который заключал в себе «кусочек межпланетного пространства». В •этот шар вела двойная дверь с камерой, как в кессон, и входить в него можно было только в особых костюмах, вроде водолазных. Цандер немало поработал над этими костюмами. Пришлось создать особую лабораторию для испытания раз¬личных материалов, которые обеспечили бы с одной сто¬роны почти абсолютную нетеплопроводность и с другой — достаточную прочность. Многие почему-то считают, что такие костюмы, — из чего бы их ни сделать, — должны раздуться, как шар, и в конце концов неминуемо разорваться от огромной разницы да¬влений. Здесь происходит, быть может, путаница понятий «разности давления» и «разности температур». Это давление в мировом пространстве не превышает одной атмосферы (нормальное давление на уровне океана—760 миллиметров ртутного столба, килограмм на квадратный сантиметр). В абсолютной пустоте мирового пространства, конечно, нет никакого внешнего давления на «эфиролаза». Изнутри же — давление в одну атмосферу — разность не очень страшная, но с которой все же приходится серьезно считаться. Цандеру удалось разрешить задачу. Он ввел в костюм для прочности несколько прокладок ив крепкой металлической сетки, ис: пытав при этом тысячи материалов... ■ — Но, ведь, металл хороший проводник тепла, и метал-, лические сетки будут способствовать лучеиспусканию теп¬лоты? — сказал Ганс, взглянув на костюм и выслушав объяснения Винклера. Винклер в ответ кивнул головой. — Твое замечание совершенно справедливо, Ганс. Взду¬тие и разрыв костюма в мировом пространстве предупре¬дить не так уж трудно. Ведь,-никто нас не заставляет иметь внутри костюма полное нормальное давление. Можно взять и пониженное, — скажем, две трети нормального. Тогда разница давления станет еще меньше. Сетки предохраняют не только от разрыва, но и от чрезмерного раздутия костюма. Так что вопрос с'разницей давления не так уж сложен, как он кажется даже" некоторым ученым; иное дело — сохране¬ние тепла. Мировой холод, как чудовищный насос, извлекал бы тепло из такого костюма, если не обеспечить его полную нетеплопроводность. Сначала промерзла бы резиновая обо¬лочка, от чего давление в костюме резко упало бы. И чело¬веку грозила бы смерть не только от замерзания; но и от удушья, так как его «атмосфера» превратилась бы в лед. По- , этому Цандер и обратил главное внимание на эту сторону деда- Он испробовал все твердые, жидкие и газообразные тела, плохо проводящие теплоту: дерево, стекло, каучук,- вату, пух, меха, — о теплопроводности различных мехов он мог бы теперь "написать целую книгу, — а также испытал различные жидкости и газы. Он нашел комбинированный способ. Его ткань состоит из нескольких слоев, покрытых сверху плотной резиной. Прослойки наполнялись пылевид¬ным стеклом и углекислым газом. Жаль, что ты не присут-ствовал на этих опытах 1 Мы работали с ним по ночам, попе¬ременно надевая все новые и новые костюмы. Цандер войдет в шар, я начинаю понижать темйературу. До ста—ста пяти¬десяти градусов все идет отлично. Но как только перева¬ливает за двести, Цандер спешно подает сигнал, и я подогре¬ваю шар. Никогда в жизни мы так не мерзли. Малейшая за-держка в подаче тепла — и можно очень быстро отморозить конечности, а то и совсем замерзнуть. Задача казалась не¬разрешимой, и мой Цандер несколько дней ходил, как луна¬тик. Потом, мне казалось, он совсем бросил заниматься этими костюмами и проводил целые часы в радиолаборатории. Еще через несколько дней он вызвал меня, лукаво улыбнулся и сказал: «Мне, кажется, удалось.решить задачу, Винклер! Но я подошел к ней с другого конца». Ужасно люблю я на его лице эту лукавую улыбку. Она всегда появляется у него, когда ему удается придумать что-нибудь интересноё. —«Из¬вестен ли вам такой факт,—продолжал он,—что у работаю¬щих на мощных радиостанциях, вблизи генераторов, радио¬передатчиков, значительно повышается температура тела?.. Так вот. Для меня ясно, что наши костюмы для вылавок в ми¬ровое пространство необходимо отоплять. И мы будем ото¬плять их электричеством. Металлические сетки сослужат нам еще одну пользу. Мы сможем нагревать их при помощи электрического тока, пуская его от ракеты по проводу-троссу, к которому будут привязаны наши «эфиро лазы». Это раз. Об изобретенном мною портативном аккумуляторе вы тоже знаете. Он даст энергию на тот случай, если провод или контакт окажется поврежденным. И третье — новинка для вас. Мы будем подогревать наших путешественников в эфире направ¬ленными радиоволнами, которые будут излучаться нашей станцией на ракете и восприниматься металлическим стер¬жнем-антенной, прикрепленным к скафандру. Сегодня мы проделаем опыт». Я надел новый, усовершенствованньШ кос¬тюм и вошел в шар. Костюм песколько раздувался, но немно¬го, главное же, — я совершенна не ощущал холода, а между тем температура в Стальном шаре была только на несколько сотых долей градуса выше абсолютного нуля — минус 273° Цельсия, а атмосферное давление не составляло и тысячной доли нормального. — Единственным недостатком этих костюмов является их относительная тяжесть, — сказал Винклер, помогая в первый раз Гансу облачаться в скафандр. — Хотя все же ■ они легче водолазных. *— Но разве тяжесть может иметь значение в летящей ракете? — В летящей, разумеется, нет, там и в межпланетном пространстве эти костюмы, как и все тела, будут невесомы. Но ты забываешь о подъеме. Для их поднятия потребуется немало горючего. — Да, много воспоминаний связано с этим шаром, —■ продолжал Винклер. Мы здесь проделывали целый ряд интереснейших опытов. Звук, конечно, отсутствовал в без¬воздушном пространстве шара. Телефон, мембрана кото¬рого была выставлена наружу скафандра, не передавал даже звука выстрела. Пушинка и пуля падали с одинако¬вой скоростью. Сильный луч света, пропущенный сквозь маленькое круглое отверстие, не был виден, как «луч». Ведь, луч света, проходящего, например, сквозь щель ставня в темную комнату, мы видим только тогда, когда воздух засорен пылью или дымом. Луч отражался лишь на противоположной стене шара в виде светового пяти , но самого луча, проходящего через шар, мы не видели, если только он не падал прямо в глаз. — А солнечный луч?.. — сказал Ганс и запнулся. — Ну, что же ты? — спросил Винклер, видя смущение молодого человека, — не стесняйся, спрашивай!* — Мне казалось не совсем понятным, почему солнечный луч может нагревать тела в безвоздушном пространстве, несмотря на окружающий холод... — А почему световой луч освещает тело, на которое он па¬дает в мировом пространстве, несмотря на «абсолютный мрак» этого пространства? Теплые лучи распространяются в эфире так же, как и световые. Между «небом» и «землей» та только разница, что на Земле луч, отражаясь от земли, нагревает и окружающую атмосферу, в мировом же пространстве, где нет атмосферы, — только тело, на которое он падает, также как световой луч в земной атмосфере освещает и окружаю¬щее пространство, хотя и не так ярко, как тело, на кото¬рое непосредственно падает этот луч. На теневой стороне улицы днем все же достаточно светло. Но если бы Земля была лишена атмосферы и на ней царил мировой холод, то на теневой стороне была бы абсолютная темнота в то время, как на солнечной все залито ярчайшим светом, и на теневой стороне был бы абсолютный холод, как это имеет место, скажем, на Меркурии, на солнечной же — гораздо теплее, чем при атмосфере, которая поглощает часть лучей. Ну, довольно возиться с шаром, идем дальше! — А это что за цистерны? — спросил Ганс. — Испытание поверхности ракеты на отражение и по¬глощение лучей. Войдем внутрь этого цилиндра. — Они во¬шли. — Сейчас здесь темно и довольно прохладно. Цилиндр повернут к солнцу своей блестящей, белой полированной поверхностью, которая отражает солнечные лучи. Повер¬нем теперь цилиндр черной поверхностью. — Винклер по¬тянул рычаг, цилиндр начал вращаться по продольной оси так, что Гансу и его спутнику приходилось «итти на одном месте», пока цилиндр не остановился. Не прошло и двух минут, как Ганс почувствовал, что стало заметно теплее. — Чувствуешь, как Солнце нагревает? А, ведь, на поверх- ности Земли по крайней мере ДВе трети Солнечных лучей отражаются атмосферой. Теперь смотри. Винклер пошарил в темноте и снова повернул рычаг. Вверху открылось окно, через которое ворвался солнеч¬ный свет. Температура начала быстро повышаться. — Солнечный луч собран зеркалом и направлен на зад¬нюю стенку ракеты. Поворачивая ракету черной или бле¬стящей поверхностью, мы можем менять температуру в ней от двадцати девяти до семидесяти семи градусов Цельсия. Применяя зеркала, можно получить три тысячи или более градусов и заниматься плавлением металлов, но можно «напустить» и мирового холода. Имея в своих руках такую огромную температурную скалу, Цандер спроектировал, по идее Циолковского, солнечный двигатель. Два сообщаю¬щихся цилиндра по очереди обращаются то на солнечную, то на теневую сторону. На солнце в цилиндре жидкость превращается в пар и производит давление на поршень, в тени — охлаждается. «Остались не осмотренным тобою лаборатории, где испыты¬вались модели ракетных двигателей, помещенные в дубовой раме, и шесть лабораторий «по жилищно-бытовому обслу¬живанию» пассажиров ракеты». — Целых шесть! — Ничего не поделаешь, — отвечал Винклер. — Вопрос здесь вовсе не в удобствах, а в необходимости. Мы ни¬чем не должны пренебрегать и все предусмотреть. В обыч¬ных условиях мы многого не замечаем, о многом просто не думаем, и именно 6 таких «мелочах», без которых можно пропасть «на небе» или, наоборот, которые могут причинить огромный вред, если их не устранить. Ну, дружище, ты сего¬дня даже меня измотал, — сказал Винклер вечером, ковда солнце закатилось за горизонт Тихого океана, — закаты здесь были очень красивы. — Мы еще и у Цандера не были. Пойдем, навестим его, посмотришь, как он работает. Могу тебе оказать эту протекцию. — Почему же протекцию? — Потому, что Цандер у себя дома никого не принимает, ни лордов, ни маркизов, ни даже самих королей капитала. Его можно видеть только в конторе, куда он заходит на пару часов. Дома он творит, священнодействует и не пус¬кает в свой «храм» посторонних. — Для тебя он делает исключения? — И для тебя также сделает. Идем! Достойный ученик Циолковского. На родине Ганс несколько месяцев работал у Цандера, но никогда не видел его: Цандер ни разу не заглядывал в ту мастерскую, где работал токарем по металлу Фин- гер. К нему изредка заходил только Винклер, устроивший его на работу. В Стормер-сити Цандер жил в отдельном домике с мезо¬нином. На звонок Винклера послышался сначала отчаян¬ный лай овчарки; дверь распахнулась, и старый слуга су¬рово буркнул: — Дома нет1 — но, узнав Винклера, улыбнулся, как старому знакомому, и сказал:—Ах, это вы! Входите. По¬дождите, только уведу собаку. Фингер с интересом ожидал встречи с знаменитым изо¬бретателем и теоретиком звездоплавания. Ему мерещился кабинет, заваленный чертежами, моделями и всеми прочими аксесуарами изобретательства. Но он ошибся. Небольшой кабинет Цандера, где он принял посетителей, был обстав¬лен более чем просто. Письменный стол, два кресла перед ним, возле стола — небольшая вращающаяся полка с кни¬гами — и только. Единственным украшением комнаты был большой портрет под стеклом в темной дубовой раме, ви¬севший на стене позади хозяина. На портрете, был изобра¬жен неизвестный Гансу бородатый старик в очках. Под портретом книжная полочка из такого же дуба, на кото¬рой стояли в ряд несколько десятков книг в переплетах с золотым тиснением. Острые глаза Ганса прочитали на корешках переплетов: «ХюШшвку». На столе — пись¬менный прибор, лампа, бювар и — ничего больше! Фингер был несколько разочарован. Винклер впоследствии объяс¬нил ему, что Цандер обычно работает в мезонине, где у него помещается библиотека и небольшая лаборатория. Но в это святилище он никого не пускает, и самому Винклеру только однажды удалось посмотреть комнату, да и то в отсутствие хозяина. Цандер был человек с худощавым лицом и усталыми гла¬зами, которые смотрели куда-то вдаль. Под тонким, с не¬большой горбинкой носом темные подстриженные усы. Во¬лосы немного волнистые. «Хорошее лицо», подумал Ганс. Хозяин встретил их приветливо, усадил в кресла и, побе¬седовав о том, о сем, вдруг задал Гансу неожиданный вопрос: — Не скажете ли вы мне, что такое биполярное уравнение гиперболы? Фингер изучал математику и кое-как ответил. Цандер кив¬нул головой и задал новый вопрос, который поставил Ганса втупик. За ними последовали другие —■ из области химии, астрономии, биологии. Это был настоящий экзамен. Ганс был смущен — этого он ожидал менее всего, и потому, как ему казалось, не всегда отвечал верно и толково даже на хорошо знакомые вопросы. Неужели он провалится на этом экзамене, и. Цандер отошлет его назад? Но Цандер был, по- видимому, удовлетворен. Он кивнул головой в знак того, что испытание кончено, и сказал: — Вы знаете.больше, чем я предполагал. Но знать вам надо неизмеримо больше того, что вы знаете, если хотите стать таким же моим помощником, как Винклер. Хочет ли он стать! Ганс готов был работать день и ночь, чтобы овладеть всеми необходимыми знаниями. — Вы привыкли заниматься самостоятельно? — был за¬дан новый вопрос. — Винклер будет помогать вам, но он не сможет уделить этому много времени. — И, обращаясь уже к Винклеру, Цандер продолжал: — Я думаю, нашему новому товарищу по работе небесполезно будет пожить месяц-другой в стеклянном шаре. Наблюдения не отни¬мут у него слишком много времени, и там он сможет подо¬гнать свои математические знания. Без высшей математики в нашем деле нельзя ступить и шагу! Цандер поговорил еще несколько минут с Винклером о делах и встал. Аудиенция была окончена. — Ну, что? Не ожидал такой бани? — спросил Винклер, коща они вышли из дома. — Придется тебе посидеть в одиночном заключении! Месяц-другой в одиночном заключении! Эта перспектива совсем не улыбалась Гансу. Ему хотелось поскорее озна¬комиться с городом, с его странными лабораториями, не¬обычайными сооружениями. Он, ведь, не все видал. — Всему придет время,— утешал его Винклер. — Сего¬дня ты проведешь еще день «на свободе», завтра, так и быть, с утра обойдешь — осмотришь то, что еще не видал: лабо¬раторию, где испытывают действие различных взрывча¬тых веществ, другую лабораторию, в которой испытыва¬ются способы охлаждения рабочей части ракеты стенок сонл или дюз. На завтра этого довольно. — Чтр же я буду делать в своем заключении? — О, твое существование будет очень своеобразным. Ты на себе должен будешь испытать и на тебе будет проверено, может ли человек существовать при условиях искусственно созданного круговорота веществ. Как только ты войдешь в шар и получишь нужные разъяснения, герметическая дверь захлопнется за тобой. Но там есть телефон, и мы будем с тобою поддерживать связь. Ты возьмешь с собою необ¬ходимые книги, учебники, тетради. — Но чем же я там буду питаться? — Пожалуй, тебе придется немного поголодать на веге¬тарианской пище. Ты будешь питаться теми растениями и плодами, которые произрастают в оранжерее шара. К твоим услугам будет электрическая плита, чайник. — А вода? ■ — Завтра ты сам на все получишь ответ. Все выделения твоего организма будут перерабатываться. Выделения кишеч¬ника пойдут на удобрения, мочевого пузыря, — пройдя через почву, растения, газы, холодильники, фильтры, — превра¬тятся в чистейшую воду. Воду же дадут и охлажденные газы дыхания, выделяемые тобой и растениями и товари¬щами по заключению — животными. Ты должен будешь ухаживать и за ними — кормить, поить. Кислород дадут растения, они же будут поглощать выдыхаемую тобой и животными углекислоту. Словом, если расчеты верны, ты будешь иметь в шаре все необходимое. Но я буду на¬вещать тебя часто. Если ты скверно себя почувствуешь, мы прекратим опыт. Заведи себе записную книжку или общую тетрадь, в которую записывай главнейшие фор¬мулы теории реактивных полетов, справочные сведения, расчеты. Это — совет Цандера. Такая тетрадь очень поможет тебе. Ганс кивнул головой и спросил: — Кстати, скажи, чей это портрет висит в кабинете Цан¬дера? Его отца? Винклер рассмеялся. — Да, в некотором роде отца. Это и есть знаменитый русский ученый-самоучка Циолковский, патриарх звездо¬плавания. «Отец», а вернее дедушка многочисленных его последователей: Роберта Эсно-Пельтри, Роберта Год- дара, Германа Оберта, Вальтера Гоманна, Ганса Лоренца, Шершевского, Кунца, Пирке, Дебуса, Лея, Руа и нашего Лео Цандера. Я уже говорил тебе об этом замечательном человеке. Скромный провинциальный учитель, он сумел под- нйться на «космическую» высоту теоретической мысли. Этот Колумб звездных миров теоретически наметил в основном весь будущий путь создания межпланетных сообщений. Про¬ложил людям дорогу в небо. Еще в 1903 году он издал книгу, в которой изложил все теоретические расчеты ко-смических полетов, но русское царское правительство ничем ему не помогло. — Так это его книжки стоят на полке под портретом? — Да. Цандер буквально не расстается с ними. Первый достопамятный день в Стормер-сити закончился для Ганса эффектным зрелищем: с горной площадки, обра¬щенной к океану, в двенадцать часов была пущена первая, пробная ракета без людей, с самопишущими автоматическими приборами. Она имела два метра высоты и была укреплена почти отвесно, с наклоном в сторону океана не более од¬ного-двух градусов При опыте присутствовали Цандер, Винклер, Ганс, Блоттон и несколько инженеров, работавших с Цандером. На глаз отклонение ракеты от вертикали почти не было заметно, и Блоттон сказал: —- А вдруг она упадет нам на голову? Цандер, улыбаясь ответил: — Много лет тому назад, в семнадцатом столетии монах Марсель и военный Пти произвели такой опыт: они поста¬вили пушку вертикально, как им казалось, и выстрелили, наблюдая, вернется ли ядро на землю. Они несколько раз повторили этот опасный опыт. Но так как у них не оказалось достаточно искусства, чтобы заставить ядро угодить им прямо в голову, то они сочли себя в праве заключить, что оно осталось в воздухе, где и пробу¬дет, без сомнения, долгое время. Не только в то время, но и теперь редко можно найти пушку, безукориз¬ненно калиброванную для такого опыта, и установить ее совершенно вертикально. Ну, а теперь отойдите. Я пу¬скаю ракету 1 Все отошли и замолчали в ожидании. На темном небе мерцали звезды. Молодой месяц сиял почти над головой, и казалось, что ракета отправляется в лунное путешест¬вие. Грянул взрыв. Раскаты грома, отраженные скалами, потрясали воздух. Огненная полоса прорезала простран¬ство. На мгновение горная площадка как будто связалась с небом золотистым мостом. Затем комета, созданная людьми, Подобрала свой хвост, превратилась в звездочку и померкла Б высоте. Цандер.смотрел на циферблат хронометра и, от* считывая секунды, говорил: — Граница тропосферы... Вышла эа пределы стратосферы. Обратный полет... На утро целая флотилия моторных судов была отправ¬лена на поиски упавшей в океан ракеты. Но Ганс, как ему ни хотелось этого, не мог принять участия в поисках. Осмо¬трев с Винклером несколько лабораторий и далеко не овнакомившиоь еще со всеми «цехами» грандиозного «звез-долетнего завода», Фингер забрал отложенные ему Винкле¬ром книги, общую тетрадь, самопишущее перо и отправился в свою стеклянную тюрьму, в которой должен был провести не один день. ГЛАВА V. Бак можно многое вместить в малом. Сегодня последний день... Эллен роняет на вемлю несколько сорванных роз и не за¬мечает этого. Тетка приказала собираться в дорогу. «Ты можешь отобрать вещей весом на центнер и ни грамма более», ска¬зала она. «Можешь брать все, что тебе нравится и что ты считаешь нужным, не разбирая, твои эти вещи или мои». Эллен вошла в замок со стороны сада по широкой белой каменной лестнице. Фамильные гербы над дверьми с высе¬ченными из серого камня львами были изъедены ветрами и дождями четырех веков. Четыреста лет клыкастые, оска¬ленные пасти зверей охраняли покой замка. Но и львы бессильны перед революционным шквалом. Приходится бросать все на произвол судьбы, чтобы только спасти себя... Зимний сад. Журчат фонтаны в мраморных водоемах, ще¬бечут птицы... Искусственные гроты, маленькие водопады среди велени. Пальмы, кактусы всевозможнейших пород и видов. Ценнейшая коллекция орхидей, собранная ее дедом в то время, когда орхидеи вошли в Англии в моду и за ред¬кие экземпляры платили груды золота. Некоторые. при¬чудливые экземпляры этих экзотических цветов имели свою историю. Для того, чтобы получить такой экземпляр, сме¬лые охотники ва орхидеями отправлялись в дикие леса центральной Африки и Южной Америки, сражались с ди¬кими . туземцами, зверями, умирали от лихорадок, укуса змей, от клыков разъяренных хищников. Некоторые из них были сожжены на кострах, съедены людоедами, умерли от отравленных стрел. Когда эти политые кровью, необычай¬ные, словно привезенные с другой планеты растения появля¬лись в столице Великобритании, на них начиналась но¬вая охота — столичных аристократов-снобов, старавшихся какой угодно ценой заполучить в свою коллекцию наибо¬лее оригинальные или красивые экземпляры. Ее дед тогда скупил лучшие экземпляры, и на его коллекцию приезжали полюбоваться иэ Европы. Сколько денег и трудов стоил этот зимний сад!.. За садом начиналась картинная галерея. Входы и выходы охраняют грозные рыцари, от которых осталась лишь бле¬стящая оболочка. Они не поднимут тяжелых мечей в защиту замка, не будут ломать копий за дам своего сердца... Зал станковой живописи. Рюисдаль, Россетти, фламандцы, голландцы, испанцы, итальянцы. Не взять ли чего из этой комнаты? Какой-нибудь мирный голландский пейзаж, чтобы расстравлять себе сердце образами оставленной земли?. Нет! В столовой — горки старинного фарфора, хрусталя, ве¬нецианского цветного стекла. Разве можно брать эти хруп¬кие вещи в ракету? Библиотека. Книги ненавистны ей. Мимо... Узкими, темными коридорами Эллен прошла в гарде¬робные комнаты. Здесь пахло нафталином. В шкапах заключалась целая история костюма. Эллен ото¬двигала дверцы и заглядывала внутрь. Шелк, бархат, тя¬желая парча, золотое шитье, драгоценные камни, жемчуга... И какой размер! Словно эти платья носила вымершая по¬рода великанов. Эллен добралась до собственного гарде¬роба, где хранились платья, 'сшитые для нее лучшими па¬рижскими модистками. Взять, быть может, вот это серое шел¬ковое платье? Или вот это черное, выходное? Бальное — стального цвета? К чему? Зачем? Вечерние приемы, выхода, театры... все это «там» не нужно!.. Так в продолжение часов она бродила по всему дому. Брала в руки одну вещь и, забывая о ней, машинально клала на место, шла дальше. Оказалось в итоге, что она ничего не любит и ни к чему не привязана. Душа ее пуста. У Эллен нет милых, дорогих вещей. Печальное открытие! Но почему же тогда она так мечтала о наследстве? В чем Же дело? Она сама не могла разобраться в этом. С горечью вошла она в комнату леди Хинтон. Тетка сидела за конторкой красного дерева и, как рос¬товщик, принимающий вещь в заклад, взвешивала на апте¬карских весах брильянты. Для Эллен это был день откровений. Застав тетку за та¬ким занятием, Эллен вдруг почувствовала, что ненавидит ее и презирает. Эти чувства давно таились в ее душе и те¬перь всплыли на поверхность. — Отобрала? — спросила Хинтон. — Ничего не отобрала, — отвечала певушка и уселась позади тетки у камина. — Почему? — Потому что не знаю, что отобрать. — Как это не знаешь? — Да так, — с необычной резкостью ответила Эллен. — Ни одна вещь не интересует меня, не останавливает моего .внимания, — Ты, что же, думаешь, что вещи сами будут кивать тебе пальчиком? Возьми, мол, меня. Выбирай так, как я выби¬раю. На землю мы еще вернемся, когда пройдет всеоб¬щее безумие, — я твердо верю в это. Но то, что мы остав¬ляем здесь, .надо считать потерянным. Правда, я уже от¬дала распоряжение спрятать получше, что только можно. В подвалах замка есть тайники, о которых никто и не подо¬зревает. Есть кладовые, в которых можно кое-что замуро¬вать. Кое-что будет закопано в саду, кое-что опущено в ко¬лодец. Но, ведь, мы с тобой всего этого сами делать не бу¬дем. А разве на слуг полагаться можно? Значит, надо рас¬считывать только на то, что мы можем взять с собой. Центнер — это все-таки не 'мало, если выбрать с тол¬ком. Надо выбирать самые меньшие по размеру и весу вещи и самые дорогие. Смотри, как поступаю я! — И Хин¬тон показала пухлой рукой на груду драгоценностей, ле¬жавших перед ней на столе. Здесь были огромные жем¬чужины, кольца, серьги, браслеты, диадемы и множество алмазов. — У меня нет ваших способностей! — ядезито заметила Эллен, но Хинтон не поняла намека. —• Учись. Из платьев, белья по крайней мере отобрала что-нибудь? — Генри говорит, что это только липший груз. В Стор- мер-сити изготовляются специальные костюмы для ра- петы. Там будет настолько тепло, что надевать лишнее платье было бы просто негигиеничным. — Гигиенисты! Просто бесстыдники. Скажи твоему Генри, что я откажусь от полета, если они будут ходить там в не¬приличных костюмах. Возьми несколько платьев, побольше белья, шляпу, галоши, зонтики. ■— А галоши, зонтики зачем? — Да, ведь, они собираются высадить нас на какой-то комете... — Планете, тетя. — Молчи, не перебивай старших! Ну, а если там дождь будет или слякоть? — Вот зимние костюмы Генри советует брать. Возможно, что нам придемся высадиться на планету с холодным клима¬том. — А они пусть не высаживаются на такую. Пусть выбе¬рут потеплей. Терпеть не могу холода! — Сегодня еще будет обсуждаться этот вопрос. — Ты напомнила мне. Приготовлены ли комнаты для гостей? Сколько ожидают? — Человек двадцать. Я уже распорядилась. — А обед? — Марта говорит, что она ничего не смогла достать. Кре¬стьяне отказываются продавать. Звонила по телефону в Лондон Чарльзу Смиггерсу, но телефон с утра не работает. Забастовка телефонных служащих. Хинтсн тяжело вздохнула и качнула седой головой. — Бежать, бежать 1 Не теряй попусту времени и собирай вещи. Марта будет взвешивать их. Сейчас было не такое время, чтобы принимать гостей. Но это и не было обычным приемом. В загородном замке леди Хинтон должны были собраться некоторые участники пред¬стоящего полета, чтобы обсудить очень важные вопросы. До настоящего времени не было еще точно решено, на какую планету высадится «Ковчег». На этот съезд ожидали прибытия нескольких виднейших астрономов. Им хорошо заплатили за консультацию... и за молчание. Кроме ближайших участников отлета, никто не должен знать о «Ковчеге». Ученым пришлось заплатить дорого, очень дорого — не только за консультацию и молчание, но и за отвлечение от крайне ва?кных и срочных занятий. Казалось бы, какая сроч¬ность в астрономии, где время исчисляется миллиардами лет, бб где все, с земной точки зрения, незыблемо? Неизменно дви¬жутся по своим орбитам планеты, неизменно следуют своими путям периодически появляющиеся кометы... Или астрономы ждали одного из таких редких гостей, вроде кометы Галлея, или подстерегали полное солнечное затмение?..Нет, не ко¬меты и солнечные затмения поглощали их время. Они дей¬ствительно были чрезвычайно заняты. Астрономия — наука о далеком небе — оказалась очень близкою кое-каким земным делам. Прекрасные математики, знатоки законов механики, они были мобилизованы для работы по суперартиллерии и суперавиации. Фашизм лихорадочно готовился к войне, и каждая страна готовила будущему противнику, в первую очередь СССР, «сюрпризы» в виде ракетных снарядов, военных стратопланов, сверхдальнобойных пушек... И ученые ревностно выполняли порученное им «сугубо науч¬ное» дело. Но, работая на тех, кто был исполнен звериной влобой и жаждой борьбы и истребления, ученые не могли отказать в последней услуге и тем, кто бежал от борьбы. И уче¬ные, поторговавшись, приняли выгодное предложение. В ту самую минуту, когда Хинтон занималась взвешива¬нием своих фамильных брильянтов, философ Шнирер также сидел в своем кабинете за весами, но весы его были больше, и взвешивал он не на караты, а на десятки кило. На столе перед ним лежали груды философских книг. Его библиотека весила не один центнер. Эти книги так тяжелы. Но он ре¬шил взять лучшие из них. Из древних философов Платон — безусловно, Аристотель — под сомнением. Из новых безус-ловно — Кант, Шопенгауэр, Шпенглер, Бергсон. Но как много весит этот старичок Кант! Может быть, не брать их? Нет, они «там» будут нужны. Шнирер работал методично, как всегда. Сначала произвел разметку «удельного философского веса» каждого философа, затем отмечал вес книги и аккуратно записывал на листке бумаги. Дверь кабинета приоткрылась, кто-то заглянул через щель. Ты не работаешь, папа? — спросила Амели, входя в комнату. Амели никогда не входила к отцу, когда тот «работал», то есть писал. Это были часы священнодействия. Дочь фило¬софа была возбуждена. Ее щеки горели румянцем. Она тя-жело' дышала, как после быстрой.,ходьбы. Шнирер посмот¬рел на дочь поверх очков и ('просил кратко: — Спорт? — На этот раэ нет. Я виделась с Отто. Лейтенант Отто Эрнст был женихом Амели. — Ну, и что же? — спросил Шнирер, взвешивая Декарта. — У нас с ним был разговор... — Как вижу, очень горячий? — Да. Я предлагала ему принять участие в полете. Он ответил, что с его стороны это было бы дезертирством. Он сказал громкую фразу: «Я должен остаться здесь, чтобы победить или умереть». Отто убеждал меня остаться с ним. Томик Декарта дрогнул в руке Шнирера. — Ну и что же ответила ты? — спросил он, стараясь скрыть тревогу. ■— Я ответила, что последую за тобой, папа. Шнирер нахмурился. — Так! — ответил он. — А Отто? — Отто говорит, что и тебе незачем лететь... И эти все кни¬ги ты хочешь взять с собой? Не собираешься ли ты, папа, читать лекции по' философии марсианам или жителям Венеры? —■ Если они существуют и достаточно развиты для этого, то почему бы им и не познакомиться с философами Земли? — ответил Шнирер.— А лететь мне необходимо. И это с моей стороны не дезертирство и не трусость. На мне лежит свя-щенный долг — сохранить мудрость Земли. Истинную философию, тысячелетнее наследие человеческой куль¬туры. Всему этому, — он указал на книги, — угрожает страшная опасность. Кто знает, какие сокровища мысли погибли в огне при пожаре Александрийской библиотеки? А сейчас близится мировой пожар. Если коммунизм победит, я думаю, эти варвары сожгут все философские книги, кроме книг своих философов, — Шнирер покосился на камин. — Че¬ловечество одичает и в конце концов погибнет: машина истре¬бит его. Во всем мире, — пойми, во всей солнечной сис¬теме, во всем Космосе! — сохранятся только в нашем «Ков¬чеге» сокровища человеческого гения. Если нам не суждено вернуться на Землю, мы высадимся на какой-нибудь планете. Мы положим основание новому человечеству, истинной куль-туре — без машин, без материалистической философской за¬разы, без политики и рабочих вопросов. — Шнирер выпря¬мился и стал походить на библейского пророка. — Там, на новой Земле, — продолжал он, подняв вверх палец, — по¬надобятся эти книги. Они станут нашими скрижалями Завета. И я научу людей истине! Шнирер, этот кабинетный ученый, неспособный, как Отто Эрнст, к прямым действиям, борьбе с революцией, считал все же своим священным долгом служить капитализму до последних дней. Правда, у этого философа были свои счеты с капитализмом — машины 1 — но, ведь, в этом и заключа¬лось своеобразие его философии, что он пытался разрешить «квадратуру круга» о «своем капитализме» без... техники и ма¬шин. Порожденная безысходными противоречиями самого капитализма, его философия была довольно путаной, но она пользовалась успехом потому, что выполняла со¬циальный заказ фашизма и- обещала «какой-то выход» из тупика. Сам же Шнирер смотрел на себя чуть ли не как на Мессию, призванного вывести капитализм из ужасной пустыни кризисов в обетованную страну безоблачного, счастливого, вечного процветания. Он серьезно считал себя хранителем мудрости земли, то есть той части фило¬софии, которая нужна была для идеологического оправ¬дания и утверждения капитализма. И этой идее он служил самоотверженно. Только ради нее он решил отправиться в это необычайное рискованное путешествие. Только ради нее он — страстный противник машин — решил прибег¬нуть к помощи машины, отдать себя в ее распоряжение, до¬верить ей свою «драгоценную для человечества» жизнь. Спасаться от машин на машине 1 Он глубоко и болезненно чувствовал это противоречие, но другого выхода не находил. — А если мы вернемся на Землю? — "Ив этом случае необходимо сохранить книги в надеж¬ном месте. А что может быть надежнее «ковчега». Комму¬нисты могут уничтожить книги прежде, чем твой Отто и его соратники уничтожат их. А я верну Земле ее сокровища. Принесу с неба эти скрижали мудрости и вручу их людям, как Моисей. Я просвещу омраченное людское сознание вот этим. — Он торжественно поднял вверх томик собствен¬ного философского трактата о пагубности материализма и «машинизированной культуры». — Я должен сохранить себя для человечества! — торжественно закончил он, и уже обыч¬ным тоном спросил: — Ты уложилась? — Еще нет. Но я не задержу... Я думаю, моя разлука с Отто будет непродолжительна. Он ручается мне, что совет¬ская Россия будет разбита и погибнет не позже двух недель после того, как начнется война с нею. А она неизбежна. «У нас все готово», сказал Отто. — Тем лучше, тем лучше! — ответил Шнирер. — Ну, иду собираться! — сказала Амели. Она поцело¬вал^ отца в дцеку, прошла в свою комнату, открыла дорож¬ный сундук и в одну минуту бросила туда футбольный мяч, несколько тениссных мячей и ракет, два ружья, пат¬роны, пару плавательных и спортивных костюмов, гавай¬скую гитару, маленький дорожный несессер, пару платьев, белье, фотоаппарат с запасом пленок, словом, все, что она брала, отправляясь в обычное путешествие на курорт. Епископ Иов Уэллер тоже собирался в дорогу. Ему пред¬стоит лететь на неведомую планету. С этой мыслью он'ни¬как еще не мог примириться, освоиться. Это застало его врас¬плох.Однажды в субботу он мирно сидел, углубившись в со-ставление воскресной проповеди, в. своей уютной квартире, где прожил два.десятка лет, когда экономка сообщила, что его хочет видеть какой-то человек. Думая, что его пригла¬шают для исполнения требы, он сказал, чтобы его впустили. Вошел маленький, вертлявый человечек. — Честь имею представиться. Генри Пинч. Представи¬тель акционерного общества «Ноев ковчеп> и личный секре¬тарь председателя правления мистера Сэмуэля Стормера. — Это благотворительное общество? — .спросил епископ. Он забыл о разговоре в салоне леди Хинтон. — Не совсем, — ответил Пинч, усаживаясь в кресло и ервая на нем. — Хотя, в некотором роде, его можно на¬звать и благотворительным. Спасение людей от страшной гибели. Это ли не благое дело? Вам нужно лететь, сэр епископ, как можно скорее 1 — Куда лететь? — спросил Уэллер. — На небо1 Епископ невольно отодвинулся к спинке кресла. Что это — плохая шутка или бред сумасшедшего? —' Я не совсем понимаю вас. —■ Я полагал, что вы достаточно подготовлены .к этому пред¬ложению, —'ответил Пинч, продолжая ерзать на кресле. — Леди Хинтон говорила... Епископ вспомнил все... Но неужели же это серьезно?.. ■— Я не намерен лететь на небо! Совершенно не наме¬рен! — сказал епископ таким тоном, словно ему предложили умереть. — Мне — лететь? Согласитесь, что это даже не вяжется с моим саном. Пинч пожал плечами. :— Я полагаю, что это не уронит достоинства вашего сана. Поскольку были прецеденты... пророк Илья, например, со- № вершил полет на небо. Праведник, пророк. По тому времени звание пророка, полагаю, — значило не меньше, чем терерь епископа. — Да, но... то было божье соизволение... — А это соизволение леди Хинтон. — Я очень уважаю леди Хинтон. Это лучшая овца в моем стаде. Но, ведь, она у меня не одна. Я не могу оставить свою паству на съедение хищным волкам. — А если сама паства оставляет вас?.. Епископ вздохнул. Это была правда, горькая правда. В по¬следнее время храм посещается все менее. Одни старухи. Вера падает. Безбожие заражает все большее количество его овец... — Я согласен с вами. Храмы посещаются мало. Но, как сказано в писании, «где один или два собраны во имя мое, там и аз посреди них». — В «Ковчеге» будет двадцать человек. Порядочное стадо. И оно никуда не разбежится от вас. А когда мы высадимся на какую-нибудь планету, на Марс или Венеру, вы возьмете на себя роль апостола, возвещающего учение Христа мар-сианам и просвещающего светом Евангелия венериков... гм... венерийцев. Подумайте только, вы первый, который явится с проповедью христианства на другие планеты солнеч¬ной системы. И, быть может, сам бог избирает вас для этой миссии. — Всемогущий господь, если найдет нужным, может сде¬лать это и иным образом. Но не будем касаться столь важ¬ных богословских вопросов, — сказал епископ. — Ну, хорошо, — продолжал Пинч, — допустим, вы от¬кажетесь лететь, несмотря на настоятельное желание леди Хинтон, которая не мыслит полета без вас. — «Врач духов¬ный, — говорит она, — столь же необходим, как и врач те¬лесный. Кто будет давать мне советы, направлять на стезю добродетели? Кто совершит обряд бракосочетания леди Эл¬лен с лордом Генри Блоттоном?.. Кто будет крестить родив¬шихся детей, кто похоронит меня, если я умру?» Допустим, вы не послушаетесь этих доводов и останетесь. Что ждёт вас здесь? Быть может, мученическая кончина... — Я готов принять венец мученика!—/сказал епископ, подняв глаза к небу. — «Но да минет меля чаша сия!..» прошептал он про себя. — Оставаться на земле, особенно в вашем сане, — не уни¬мался Пинч, — крайне опасно. Осада Виндзорского замка и Тоуэра, бегство короля — все это создало в стране на* Пряженнейшее Положение. Англия переживаем уже рево* люцию, на это нечего закрывать глаза. Пинч, соскользнув на край кресла, продолжал конфиден¬циальным тоном: — Леди Хинтон получила самые достоверные известия из высших сфер, что падение власти и переход ее к коммунистам ожидаются с часу на час. Полиция не в силах бороться с ра¬бочими. Армия,. флот колеблются, восстают. Нельзя медлить ни минуты 1 Епископ почувствовал, что пот покрывает его широкий лоб и. холодок пробегает по толстой спине. Уговоры кончились. — Я готов ко всему! — сказал он. Мысль о миссионерской деятельности занимала его. Он не верил в существование марсиан. Но на новой планете он был бы среди земных поселенцев настоящим папой — наместни¬ком Христа. А разве без христианства, вообще бев религии, можно сцздать и поддерживать общественный строй, который обеспечивал и ему и его «овцам», подобным леди Хинтон, их привилегированное положение? Но не только эта «высокая миссия апостола» заставила его решиться участвовать в по¬лете. Епископ был напуган быстро развивающимися рево¬люционными событиями не меньше Шнирера и других. Если революция победит, при его сане ему придется туго. Тем более... пожалуй, этих проповедей не нужно было гово¬рить... А составленная им молитва о скорейшей гибели большевиков? Она даже попала в печать и, говорят, была с соответствующими комментариями напечатана в советских газетах... Нет, бежать, бежать... И он с усердием начал отбирать книги духовного содержания из своей довольно большой библиотеки. Он наложил их на столе уже несколько больших кип, когда затрещал звонок телефона. — Простите за беспокойство. Алло! Да. Это опять я, Пинч. Я забыл предупредить вас, что если вы надумаете ле¬теть, то поспешите отобрать вещи, какие найдете необходи¬мым взять с собой, но не больше центнера. Таково распоря¬жение нашего Главного инженера. В «ковчеге» все взвешено до последнего грамма. Не больше центнера 1 Какое осложнение! Ведь, кроме книг, надо взять немало чего. Он подумал о своих привычках. Иов Уэллер любил вкусно поесть. Чем-то будут кормить в «ков¬чеге»? Необходимо будет на всякий случай взять с собой кое- чего в запас. Еще больше любил и ценил епископ тонкие ви- на и дорогие ликеры. Их взять совершенно необходимо. Со своим кишечником он не ладил так же, как и его лучшая ов¬ца — Хинтон. Ему приходилось прибегать к слабительным, главным образом минеральным водам. Необходимо взять хотя бы ящик. Епископ с унынием посмотрел на книги, разложенные на столе и стоявшие на полках. Они одни, наверно, весят боль¬ше центнера. Приходится отобрать самое нужное. Епископ позвал экономку, приказал ей принести из кладовой бу¬тылки, банки консервов, коробки печенья, банки с маслом, сгущенным молоком и заставил ее взвешивать при себе. Эко¬номка начала плакать — неужели епископ считает ее воров¬кой? Но в душе она радовалась: человек, который, как она подслушала, решился улететь, бросив все на произвол судьбы, не стал бы заниматься хозяйственными мелочами. Горка с книгами на епископском столе постепенно таяла. Сначала он отложил в сторону комментаторов и толкователей писания, потом решил, что можно обойтись без истории все¬ленских соборов. Несколько вкусных вещей и теплых фуфаек заставили удалить обратно на книжную полку святых отцов. Было уже далеко за полночь, когда епископ наконец за¬кончил отбор. Объемистый сундук был полон: На самом вер¬ху лежала карманная библия, издание Британского библей¬ского общества, и небольшой требник. Апостолы, те обходились и без этого 1 Ловкими агентами Общества спасения от большевизма вербовались все новые и новые вкладчики-клиенты, золото текло широким потоком в карманы дельцов, которые были не прочь подработать и на «спасении». Сборы «в дорогу» шли во всех концах мира. Бывает такой предутренний час, когда даже Париж полу- смежает уставшие за 'день очи. Гаснут витрины и широкие окна кафе, давно спят квартиры, окна которых отражают лишь блеск уличных фонарей. Затихает движение автомоби-лей. Именно в этрт час по городу с предельной скоростью мчался длинный узкий блестящий лимузин. Он направлялся к зда¬нию «Банк де Франс», где хранились четырнадцать миллиардов золотых франков Франции и сказочные сокровища француз¬ских богачей. В лимузине сидел, глубоко откинувшись на спинку, Мар- шаль де Терлонж, сжимая в руках небольшой чемодан жел¬той кожи. Короля биржи, очевидно, ждали в это» неурочный для банковских операций час. Не успела машина бес¬шумно подкатить к зданию банка, как боковая его дверь открылась. Маршаль быстро вышел из автомобиля, почти пробежал пространство до двери и проскользнул в вестибюль. Лысый, представительный полный мужчина с остатками кудрей на голове и горбатым носом с почтительной любезно¬стью встретил банкира и тихо сказал: — Прошу вас! И они пошли по длинному коридору, предшествуемые во¬оруженным сторожем, позванивавшим ключами, как тюрем¬щик. Они спустились под землю и прошли двадцать три метра. Путь шел через самую огромную крепость, какую когда-либо сооружал человек. Ни один фараон не придумал бы такого неприступного склепа в глубине пирамид, каким являлись эти своды «Банк де Франс», освещаемые на всем протяжении сильными матовыми электрическими лампами. Подъемной машиной они спустились еще на два этажа внив. Перед ними предстала толстая стальная дверь. Такую дверь обычно банки считают достаточной охраной скрытого сокровища. Здесь же она была только началом крепости. За дверью начинался небольшой туннель. Туннель замыкался стальной башней, которая имела размеры стен. — Эта башня весит четырнадцать тонн, — объяснил про¬вожатый, — и приводится в движение специальным электри¬ческим механизмом. В этот момент башня замыкала туннель, и третий этаж под¬вала имел вид огромного свода, скованного в железобетон¬ных цепях толщиной в четыре с половиной метра. Лифт опустил ночных посетителей еще на два этажа с та¬кими же дверьми. Наконец они спустились в самый нижний этаж. ' Это был целый лабиринт зал, столбов, таинственных хо¬дов, секретных ящиков в стенах, замаскированных кладовых. Шаги путников отдавались в пустых залах многократным эхо. Словно им сопутствовали невидимые сторожа, «духи» — хранители этих богатств Али-бабы. В одной из зал храни¬лись во лото, драгоценные камни, ценные документы,—все, годами награбленное, было аккумулировано в этих сейфах. В верхнем этаже находилось целое подземное озеро. Если бы только понадобилось, водой озера можно было бы зато¬пить весь подвальный этаж. Эта самая неприступная ь мире крепость не сооружена, а вырыта в цельном граните, на котором стоит Париж. Потре- бовалось целых пять лет, чтобы закончить скальные работы. Армии взломщиков могли бы употребить всю свою живнь на проникновение в крепость бее всякой надежды на успех. И, разумеется, не против взломщиков предпринимались все эти исключительные меры: если неприятель захватит Париж, он естественно устремится к золоту Франции. Применяя самые современные средства для подрыва крепостей, ему пришлось бы поработать много месяцев. По указанию помощника директора банка сторож открыл стальную дверь, ведущую в небольшую железобетонную ком¬нату, стены которой были уставлены несгораемыми ящиками. Маршаль открыл один ив них собственным ключом, подобрав предварительно расположенные соответственным образом, цифры на вращающемся кольце. Провожатые проявили такую стыдливость, словно банкир был девушкой, собравшейся купаться: как только он взялся за свой чемодан, они отошли за дверь и простояли там все время, пока банкир опорожнял свои сокровища и перемещал их в несгораемый шкап. Это были брильянты такой величи¬ны, каких, увы, не видала даже сама леди Хинтон, В каждом из них было целое состояние. Это был самый компактный способ «аккумуляции» богатства. Совершив операцию, банкир закрыл шкап, поблагодарил своих спутников и покинул банк. Но на этом его хлопоты не кончились. Собираясь также покинуть Землю, он больше заботился о том, что останется на Земле, чем о необычном багаже для необычного путеше¬ствия. Банкир не доверял даже этой банковской сверхкрепости. Она идеально защищает от воров, хорошо :— от вражеского нападения. Но может ли она защитить от революции?.. На¬падение на Париж не так страшило банкира, как возмож¬ность захвата столицы Франции «красными французами». Если коммунисты победят и захватят власть, никакие стены и подземные тайники не спасут сокровищ банкиров. И он решил спрятать самое ценное, что у него было, в двух местах. Ему пришлось совершить еще одно путешествие с доверен¬ным лицом, другом Рибо, на которого он полагался как на самбго себя, и несколькими чемоданами, груженными золо¬том, в Андорру, маленькую республику, лежащую на самой Границе с Испанией. Эта республика имеет всего 425 квадрат¬ных километров площади и шесть деревень населения. Окру¬женный со всех сторон неприступными горами, имеющий одну только хорошую дорогу черев испанскую границу, этот захолустный уголок Европы был давно облюбован Марша- лем. Еще несколько лет тому назад он купил заброшенный участок земли в безлюдной местности, возле Пиренейских гор. Здесь, в ущелье, тайно была похоронена крупная часть богатства Маршаля. Железные сундуки были глубоко зако-паны в разных местах и завалены камнями. Если сохранится хоть один такой клад, банкир может вновь начать дело по возвращении на землю. Советская Рос¬сия и с нею мировой большевизм будут побеждены, и Мар- шаль еще сделает хорошие дела. Отлив всего золота банкира из Французского банка, разу¬меется, мог бы отравиться не только на французской бирже, но и на операциях Французского банка. И Маршалю при¬шлось затратить немало денег на подкуп банковских работни¬ков, чтобы это изъятие не фигурировало в книгах и вообще не было обнаружено до отлета банкира. .Покончив с этими «делами», банкир мог лететь спокойно. Сборы продолжались лихорадочным темпом. Наибольшие хлопоты доставили сборы в дорогу Сэмуэлю Стормеру. Но нам придется прежде сказать несколько слов о том ' пути, который привел в «Ноев ковчег» нового участника, быстро овладевшего всеми нитями управления «общест¬вом» и выдвинувшегося на пост председателя правления. Ему же принадлежала и инициатива создания целой эскадры «ковчегов» для спасения капиталистов всех стран. Сэмуэль Отормер был когда-то, одним из богатейших лю¬дей, членом восьмидесяти пяти акционерных обществ, пред¬седателем других шестидесяти пяти и прочее и прочее. Про него говорили, что он «держит пол Европы в жилетном кар¬мане». Могущество Стормера было, настоящим «государством в государстве». Более пятнадцати миллионов человек в раз¬ных странах снабжались компаниями Стормера газом, эле¬ктричеством, угле^. Благосостояние миллионов мелких дер-жателей акций находилось в его руках. — Самым трудным было добыть первый миллион,—обыкно¬венно говорил Стормер, рассказывая историю своего богат¬ства, — остальное было уже легко добыть. Системой же этого легкого добывания было «производство акций». Но мировой ЭКоноМйяеский кризис пошатнул положение и этого колосса. Стормер был бессилен. Даже своей финан¬совой гениальностью он не мог предотвратить надвигавшуюоя катастрофу: корни кризиса гнездились не в людях, а в самой общественной системе. Работа типографского станка, производившего все новые и новые акции, и военные заказы не спасали ни Стормера, ни его собратьев, а лишь на ничтожное время отсрочивали окончательную гибель и банкротство. То же и в отношении военных заказов. И Огормер решил, что лучше всего — это, припрятав со¬лидную наличность, скрыться. Он «неожиданно» проникся интересом к... античному миру и отправился через Париж и Италию «изучать» античное искусство Греции. «Случайно» именно Греция не была свя¬зана договором о выдаче уголовных преступников. Бегство Стормера и его брата вызвало шум в Англии. Английское правительство потребовало от Греции выдачи Стормера. Он был арестован и препровожден в тюрьму — в камеру, обставленную лучше любого салона аристократи¬ческой гостиницы: Однако на. другое же утро, когда Стормер еще потяги¬вался в кровати, к нему в камеру вошли начальник тюрьмы и афинский адвокат, в самых изысканных выраже¬ниях извинились за происшедшее недоразумение и объяви¬ли, что он свободен. Этим он был обязан греческому миллио-неру, вложившему свой клпитал в предприятия Стормера. Но Стормер не забыл урока, и когда его секретарь, Генри Пинч, сообщил ему однажды о странном предприятии, име¬нуемом «Ноев ковчег», Стормер ухватился за эту мысль. Его нюх говорил ему о том, что на этом деле можно нажиться. Разве один Стормер находится в безвыходном положении? И он с присущей ему энергией взялся за дела «Ноева ковче¬га», сразу поставив их на широкую ногу и в то же время дея¬тельно готовясь к окончательной ликвидации своих зашед¬ших в тупик дел. Оставить Землю его побуждала не только опасность при¬ближающегося краха. Вместе с крахом всплыли бы на поверх¬ность такие темные дела, как подкупы, подлоги и даже кое- что похуже, за что Стормеру в «лучшем» случае угрожало многолетнее тюремное заключение. Коммунистичёсйая же; опасность, которая возрастала каждый день, грозила уже самой жизни Стормера I Покинуть Землю было для него луч- ес шим исходом, если «Ноевым ковчегом» не удастся поправить своих дел и если не грянет революция. Стормер решил перед отлетом поджечь свой дворец в Лон¬доне и инсценировать собственную гибель в пламени. Таким образом будут уничтожены многие компрометирующие его документы, а дело о нем прекращено за его «смертью». К это¬му все было подготовлено. Стормеру надо было во что бы то ни стало продержаться до этого времени, сохранив видимость «процветания». Поэто¬му он не мог изъять из обращения, как Маршаль, значитель¬ную часть своего золотого запаса, — им только он и держал¬ся. Все же им был отложен увесистый чемодан золота. Но его он не хотел оставлять Земле. Всю Землю он считал не¬достаточно безопасным местом с тех пор, как красная опас-ность все больше расползалась по земному шару. И он спра¬шивал Цандера, нельзя ли сделать хотя бы часть ракеты из его золота. Цандер объяснил, что это невозможно. Золото даже мягче серебра. Плавится при 1064 градусах Цельсия, тогда как железо — при 1500. Поверхность же ракеты при пролете через атмосферу подвергнется чрезвычайно сильному нагреванию. — Мы рискуем сгореть в вашей золотой ракете или расплю¬щиться при посадке. Для оболочки ракеты необходимы самые прочные и тугоплавкие сорта специальной, патентованной стали. Стормер был разочарован и даже обижен за золото. Впервые ему приходилось слышать, что золото ставят ниже железа. — Ну, а на внутренние поделки? — Это, пожалуй, можно. Нагазо-и водопроводные трубы. — Канализацию, быть может? — с возмущением перед такой профанацией «золотого тельца» спросил Стормер. — А хотя бы и для уборных! — спокойно ответил Цан¬дер.— На небе — иная котировка ценностей. На том и порешили: в «Ноевом ковчеге» будут из золота трубы и некоторые детали машин. ГЛАВА VI. О небесных ученых, которые служат земным делам; и о том, пужиы ли на Венере вонты н галоши... Все эти достопочтенные люди, покончив со сборами, съеха¬лись в загородном замке леди Хинтон незадолго до отлета в Стормер-сити, чтобы обсудить некоторые важные вопросы. Собрание было1!; устроено в зале Предков. Если бы гор¬дые рыцари, сурово глядевшие на это собрание с потускнев¬ших холстов, могли слышать, они, наверно, выпрыгнули бы из своих, позолоченных рам и убежали — о таких диких, невероятных вещах здесь говорилось. Гости сидели за длинным овальным столом, накрытым белой скатертью. Старинный чайный сервиз, свечи в бронзовых высоких подсвечниках, розы в вазах, золоченые сухарницы укра¬шали стол. Как статуи, в серых ливрейх стояли у входа два старых лакея, еще сохранивших верность госпоже, то¬гда как молодые слуги давным-давно покинули замок. Английский астроном, еще не старый мужчина в боль¬ших роговых очках, говорил о том, куда выгоднее направить путь «ковчега». — Перед вами, леди и джентльмены, два, даже три вари¬анта. Первый — высадиться на планету Марс. Свой путь вокруг Солнца Марс совершает в 687 суток, иначе говоря, год на Марсе почти вдвое длиннее земного. Это имеет свои преимущества, — и профессор с улыбкой кинул взгляд в сторону дам. — Вследствие меньшей массы все тела на Мар¬се весят в три раза менее, чем на Земле. Это уцуе значительное преимущество. Вы будете чувствовать необычайную легкость в своем теле и в состоянии будете поднимать с одинаковым напряжением втрое большие тяжести, чем на Земле. Про¬должительность суток на Марсе почти в точности ■ совпадает с земной — 24 часа 37 минут, •—■ лишь на полчаса больше земного. Смена времен года примерно та же, что и на Земле. Но, к сожалению, на этом и кончаются сходство и положи¬тельные стороны Марса. Отрицательные же очень велики. Марс получает от Солнца, благодаря своей удаленности* вдвое меньше света и тепла, чем Земля. Солнце с Марса пока¬жется вам в виде маленького шарика. Оно будет очень пло¬хо обогревать вас. Редкая атмосфера также способствует остыванию планеты. Она же затруднит и дыхание, хотя кисло¬род там и имеется. Словом, на Марсе вы почувствуете себя примерно так же, как на земной горе, на высоте шестнадцати километров: так же холодно, такой же разреженный вовдух, но освещение вдвое темнее. Вас ждут сумрачные, холод¬ные дни. — Я не полечу на Марс1 — сказала Хинтон. — Не выно¬шу холода и темноты. — Значит, Венера? — спросил Стормер. Венера? Да. Венера поближе к солнцу. Среднее рас¬стояние Венеры от Солнца —107 миллионов километров, тогда как Земли —149, а Марса — 226. И по величине, и по массе Венера почти равна Земле. На Венере вы почувство¬вали бы самое незначительное уменьшение собственного веса. Сутки и год на Венере короче земных. Сутки — 23 часа 21 минута, год — 224,7 суток. Все это еще приемлемо. Но о климате Венеры я должен сообщить вам самые неутешитель¬ные вещи. Говорят, искусство жить долго заключается в том, чтобы жить медленно. В то время, когда мы считаем сто лет, жители Венеры насчитывают уже 162, — опять взгляд в сторону дам. — Значит, проживя на Венере двадцать лет, женщина выглядела бы уже сорокалетней старушкой? Невеселая пер¬спектива, — сказала Амели. — Я полагаю, что женщина, рожденная на Венере и прожившая там двадцать пять лет, выглядела бы именно сорокалетней. Но возможно и то, что на Венере будут ускоряться все жизненные процессы, Люди там быстрее старились бы, но быстрее, интенсивнее и жили бы. Быстрее работала бы мысль, быстрее реагировали бы нервы. В таком случае мы, пожалуй, не заметили бы разницы. Вот, когда, фрейлейн, вы побываете на Венере и вернетесь на Землю, вы мне расскажете, какая точка зрения верней. Думаю, что первая, — по крайней мере, при кратковременном пребы¬вании на Венере. Так вот, позвольте мне продолжать. С этим можно было бы помириться. Но о климате Венеры я, к сожа¬лению, не могу вам сообщить ничего утешительного. Правда, там должнб быть вдвое жарче, чем на Земле. Температура в семьдесят градусов тепла вам улыбается,> леди Хинтон? — Я не понимаю, — ответила она, — почему вы выби¬раете такие отвратительные планеты? То холодно, то очень жарко. Неужели нельзя найти с таким климатом, ну... как, скажем, на Ривьере? — К сожалению, таких планет нет, леди. На других еще жарче', — на Меркурии, например, вы не могли бы существо¬вать, на других — еще холоднее, и таких большинство. — Господь бог создал только Землю для обитания чело¬века, — вставил слово епископ в надежде, что Хинтон оду¬мается и откажется от полета. — Как вам, вероятно, известно, — продолжал профессор- астроном, — перемена времен года на Земле происходит вследствие того, что земная ось наклонена к плоскости зем- ной эклиптики на 23 градуса 27 минут. Вследствие этого она «подставляет» Солнцу то верхнее, то нижнее полушарие. Наклон же оси Венеры равен 55 градусам. И это крайне не-благоприятно отражается на климате. Венера обращается вокруг Солнца почти в «лежачем» или больше чем в полулежа¬чем положении. Вследствие этого солнечные лучи отвесно или почти отвесно падают в разные времена года не только на экваториальные и средние широты, но и на полюсы. По¬этому там нет или почти нет средней, полосы. Каждая точка в определенное время года имеет сверхтропический климат, а в другое время года — сверхполярный. Под тропиками два раза в год Солнце бросает отвесные лучи, между тем как в арктических областях бывают дни, когда Солнце не восхо¬дит, или почти не восходит. Словом, три месяца палящего зноя с незаходящим солнцем, три месяца невероятных холо¬дов — и так дважды в год. На каждом почти пункте плане¬ты — и тропическая, и полярная температура. Поистине, неизвестно, какая область Венеры наименее неприятна для жизни! К этому прибавьте необычайные бури, ветры, почти не прекращающиеся дожди... . — Ты не забыла уложить зонтик и галоши? — спросила Хинтон племянницу. Но самое главное в том, что последние исследования наших американских астрономов доказали, что хотя Венера и обладает весьма плотной атмосферой и облаками, но в этой атмосфере нет и следа кислорода. И боюсь, что вдг рискуете задохнуться, как только выйдете без скафандров из ракеты на поверхность Венеры. ■— Ну, значит, с Венерой кончено? — сказал Стормер. ■— Простите за вопрос: а жители там есть? спросил Пинч. — Животные — быть может, но уж никак не разумные су¬щества, подобные людям. Венера переживает, повидимому, примерно, каменноугольный период. В это время и на Земле еще не было не только человека, но и высших позвоночных' животных, которые появляются лишь в конце этого периода. — И... и... ит-так, нам негде высадиться? — спросил Мар- шаль с усмешкой. — Тогда зачем же мы затевали всю эту историю? — раз¬драженно спросил Стормер. ■— Нечего и лететь! — обрадовался-было епископ. — Я не совсем согласен с моим почтенным коллегой, — начал другой астроном, сидевший напротив первого. — Я по¬лагаю, что на Марсе жизнь вполне возможна. Я допускаю даже существование на нем не только разумных существ, но и высокой техники. Думаю я, что неудобства Венеры также преувеличены. Астрономы Райт и Росс, фотографировавшие планеты в ультрафиолетовых и красных лучах, подтвердили существование плотной атмосферы и показали ее сложность. —Но кислорода не нашли? — спросил первый астроном, не любивший, чтобы его перебивали. — Спектральный анализ, — возражал второй, —может по¬казать на присутствие того или иного газа в том случае, если солнечный луч проходит сквозь всю атмосферу пла¬неты и затем уже, отражаясь, попадает в призму спектро¬скопа. Атмосфера же на Венере столь плотна, что луч солнца просто может отражаться лишь от верхних слоев, вде, разу-меется, как и на Земле, могут быть водород, авот, гелий, но никак не кислород. Между учеными загорелся спор. Цандер, слушавший уже с нетерпением, вмешался. — Я бы просил дать нам скорее ваши резолютивные заклю¬чения. Венера, Марс или ни одна, ни другая планета. — А вам не все ли равно? — спросил Стормер, не привык¬ший, чтобы кто-нибудь вмешивался в «ведение заседания». Он председательствовал и здесь. — Очень не’все равно, — ответил Цандер. — Если мы по¬летим на Венеру, минимальная начальная скорость полета ракеты должна быть 11,4 километра в секунду; если на Марс— 11, 6. Перелет на Марс занимает минимум 192 суток, на Вене¬ру — 97. Все расчеты в зависимости от этого меняются. — Но я не сказал о третьей возможности, — сказал пер¬вый астроном, — о возможности нигде не высаживаться. Если бы вам действительно удалось установить тот круговорот ве¬ществ, о котором говорил мне уважаемый Лео Цандер, и этим вы обеспечили бы себе питание на неопределенно долгий срок, то это было бы наилучшим выходом. В ракете вы смог- ли бы установить и климат Ривьеры, и освещение но вашему вкусу, даже в каждой каюте разные — по вкусам обитателей. Вы смогли бы сделать попытку высадиться на планету и уле¬теть оттуда, если жизнь на ней окажется непригодной. Сло¬вом, вы были бы хозяевами положения и не зависели боль¬ше от Земли и неба. Это предложение, видимо, всем понравилось. Цандер усмехнулся и попросил слова. Стормер строго по¬смотрел на него и торжественно возгласил: ■— Слово предоставляется инженеру Цандеру. — Вся эта дискуссия, — начал инженер, — с моей точки зрения, кажется мне запоздалой. Вы собираетесь лететь в са¬мом недалеком будущем. Вы торопите меня с отлетом. Торо¬пите меня с окончанием ракеты. Что же было бы, если бы я сконструировал ракету, годную для полета на Венеру, а мне было бы дано задание лететь на Марс или витать в простран¬стве без посадки? Переделать ракету нельзя. Необходимо бы¬ло бы строить новую. ‘ • — Но, ведь, у йас'заложено нескольких типов ракеты. — От закладки до постройки протекает не один месяц. В готовом или почти в готовом виде имеется только одна. И если вы хотите лететь, именно на ней и придется вам совер¬шить путешествие. Стормер побагровел. — Иными словами, — сказал он, вращая глазами, — вы сами, без нас решили вопрос о маршруте и сообразно атому построили ракету? — А как же иначе мог я поступить? Неужели вы полагаете, что я ожидал на этом собрании встретить что-нибудь новое для меня? Все затронутые вопросы я принужден был изучить са-мым внимательным образом еще до первого чертежа ракеты. Всю новейшую астрономическую литературу, все последние достижения астрономии. — Если так, то я не понимаю, вачем нужно было пригла¬шать нас, — сказал астроном довольно резко. — Ну, хотя бы для того, чтобы сообщить будущим участ¬никам полета некоторые сведения по астрономии, — с улыб¬кой сказал Цандер. — И не только для этого. Я не могу брать всю ответственность на себя. Как бы осмотрительны мы ни были, какие бы меры'предосторожности ни предпринимали, наше путешествие .все-таки риск.' Стормер сердито1 забарабанил пальцами по столу. Что за бестактный человек этот Цандер! Хорошо еще, что его не слы- шат другие участники акционерного общества. Он отпугнул бы их. При слове «риск» Хинтон и Эллен сделали невольное дви¬жение. Цандер заметил это и тотчас поспешил успокоить дам. — Ведь, и поездки на поезде сопряжены с риском, — заме¬тил он. — Не думаю, чтобы сам полет на ракете представлял больший риск. Нов случае посадки на планету нас, конечно, ожидают многие неожиданности. И я очень благодарен про¬фессору Грину, который заранее информировал вас о некото¬рых неудобствах, существующих на указанных планетах. В астрономических вопросах вашему авторитету, разумеется, поверят больше, чем мне. — Но куда же вы нас высадите, чорт возьми? Простите, миледи, за невольное восклицание, — сказал Стормер. Все ждали с напряженным вниманием, что скажет Цандер. — Никуда. Я полагаю, что нам выгоднее и безопаснее всего именно нигде не высаживаться. — П...рыжок в ничто? — спросил Маршаль с горькой иронией, которую не поняли. Хинтон вздохнула с облегчением. — И поэтому-то я и старался создать такой межпланетный корабль, на котором мог бы существовать тот круговорот ве¬ществ, о котором говорил мистер Грин. Ракета будет иметь оранжерею в пятьсот метров длины, которая должна дать нам необходимые для питания растительные продукты и кис¬лород для дыхания. — Питаться одной земляникой? —.спросила Амели. —Я согласнаI — Для любителей покушать поплотнее мы захватим про¬дуктов месяца на три, на пять. Если мне удастся полностью осуществить одно изобретение, которое я сейчас заканчиваю, то, быть может, одних этих трехмесячных земных запасов, не считая оранжереи, хватит нам хотя бы на два-три десятка земных' лет. — Вы полагаете, что в ракете нам для насыщения будут достаточны гомеопатические доли? — Я не собираюсь урезывать порциона ни на один грамм. — Тогда, значит, вы собираетесь повторить чудо насыще¬ния пяти тысяч человек пятью рыбами и тремя хлебами? — Да, если хотите, чудо. — Но в чем же оно заключается? — В том, чтобы «растянуть» в ракете время, как резину. В то время как на ракете будут проходить дни, на Земле — месяцы и, быть может, годы. Круглые глаза Стормера ■ вышли из орбит. Этого еще не хватало, чтобы Цандер спятил с ума. — Вы, кажется... немножко... — Сошел с ума? — облегчил Цандер задачу Стормера. — А знаете, я, кажется, начинаю понимать мистера Цан¬дера, — сказал Грин, потирая свой огромный лоб. — Сред¬ство замедлить течение времени действительно существует, если верна теория относительности Эйнштейна. — Это — ускорить движение. Но, мистер Цандер, ведь, чтобы создать такую разницу между течением времени на Земле и в ракете, нужны почти космические скорости, близкие к скорости света. Цандер кивнул головой. — Я не утверждаю, что мне удастся разрешить эту задачу, но, как мне кажется, я близок к ее разрешению, — ска¬зал он. — Лучистая энергия? Радиоволны?— Внутриатомная энер¬гия? — забросали вопросами Цандера. — Это пока секрет, — ответил он. — И если мне удастся, овладеть действительно космическими скоростями, тогда мы сможем побывать даже не на одной планете и лично убедить¬ся, возможна ли на них жизнь. — Еще бы! — воскликнул второй профессор, — летя со скоростью света, вы в полторы секунды пролетели бы мимо Луны, а восьми с половиной минут вам хватит, чтобы достичь Солнца. — Действительно, — вставил слово первый астроном, —- если бы даже вы летели со скоростью несколько меньшей ско¬рости света, скажем, не триста, а двести пятьдесят тысяч ки¬лометров в секунду, то время в ракете замедлилось бы чрез-вычайно по сравнению с земным. В то время как на вашей ракете пройдет около года, на земле за это же время пройдет сто лет. Разговор оживился. Кроме астрономов и Цандера,, никто не понимал, как это время может течь то быстрее, то медлен¬ней, но сама мысль чрезвычайно всех заинтересовала. Поду¬мать только, ведь, этак можно в некотором роде управлять и земным временем, заставляя его течь то быстрее, то медлен¬нее. — Когда я вернусь на Землю через месяц-два, я застану мо¬его Отто дряхлым стариком, а сама останусь так ще молода, не правда ли, господин Цандер? — И если земные дела сложатся неблагоприятно, мы мог¬ли бы положить основание на какой-нибудь планете новому человечеству, — сказал Шнирер, пребывавший весь вечер в молчании. — Создать новую цивилизацию, без машин, без техники. «Сто лет в пару лет! — думал Стормер. — За это время давно подохнут все мои завистники, враги и судьи, и само де¬ло обо мне истлеет в архивах суда. Великолепно, чорт возь¬ми! А если советская Россия погибнет, мы замедлим полет, —■ ускорим течение времени, чтобы не слишком отстать от земных дел, ■— ловкачи-то найдутся наживаться после рево¬люционных бурь! — и вернемся на землю в самый раз». — Я предпочитал бы вернуться на Землю и найти там тор¬жествующий капитализм, — сказал он. — Но если бы, сверх ожидания, нам пришлось высадиться на планете, то нам на¬до было бы очень умненько взяться за организацию этого са¬мого нового человечества. Я предлагаю такой проект. Мы возьмем с собой в ракету, так сказать, всю квинтэссенцию необходимых практических знаний. В самом сжатом, кон¬спективном виде мы уложим все необходимые знания: мате¬матику, астрономию, медицину, биологию, ботанику, географию... — Боюсь, что земные ботаника и география вам мало при¬годятся, — сказал астроном. — На иных планетах вам при¬дется создавать иную ботанику и географию. Правда, «геогра¬фию» Луны мы знаем лучше, чем Земли. Имеем более или ме¬нее удовлетворительную карту Марса. Что же касается Вене¬ры, то эта «Пастушья звезда» настолько плотно закрыта об¬лаками, что мы почти не имеем понятия о ее поверхности. Плотность атмосферы Венеры относится к плотности земной, как 100 к 189. Если прибавить к этому огромное количество водяных паров, то станет ясно, почему поверхность Венеры так мало изучена. Мы знаем только, и то лишь очень прибли¬зительно, что поверхность Венеры так же неровна, как и Зем¬ли, и даже еще более, и что там имеются свои «Анды», «Кор-дильеры», «Пиренеи» и что наиболее возвышенные плато достигают там высоты более сорока .километров. Удалось заметить, что северное полушарие Венеры более гористое, чем южное. Вот в сущности и все, что мы знаем пока о гео¬графии Венеры. — Простите, профессор, вы сказали, что атмосфера Венеры почти в два раза плотнее земной. Как вы полагаете, это отразится на дыхании? — О, там уж слишком много воздуху для дыхания, если только этим воздухом можно дышать. Белина Марсе вам при¬шлось бы усиленно дышать, чтобы вобр^^ в легкие достаточ¬ное количество кислорода, то на Венере—наоборот — там воздух вливался бы в ваши легкие под двойным давлением, и вам пришлось бы задерживать дыхание при вдохе и с напря¬жением выталкивать обратно. Полагаю, что это было бы уто¬мительно. — Вы ошибаетесь, коллега, ■—-сказал второй профессор.— При разреженной ■атмосфере трудно не вдыхать, а выды¬хать: при выдохе воздух выходит из легких вследствие давления окружающей атмосферы на грудную клетку. Чем более разрежена атмосфера, тем труднее выдохнуть. Именно от этого «механического удушья», а не недостатка кислорода погибали аэронавты, поднимавшиеся в высшие слои атмосферы. Я поэтому полагаю, что на Марсе во всяком случае труднее дышать, чем на Венере. — А какова на Венере может быть вода?— сгГросил епископ. Астроном улыбнулся и спросил: — С какой точки зрения вы интересуетесь ею, лорд-епископ? Отец Кирхер задавал вопрос о том, хороша ли для обряда кре¬щения вода на этой «земле» и годится ли ее вино для соверше* ния таинства во время литургии. На этот вопрос я, к сожа¬лению, не смогу вам ответить. Во всех же других отношениях вода должна быть в общем такова же, как и на земле, и она, вероятно, годится для питья. Стормер нетерпеливо постучал ложечкой о стакан, призы¬вая к порядку. — Мы уклонились от темы, — сказал он. — Итак, я пред¬лагаю захватить с собой всю «соль земли» в компактном виде. Можно было бы заказать специалистам составить эта¬кие конспекты, каждому по своей области, и отпечатать кни¬ги самым мелким шрифтом на тончайшей, но прочной бумаге. Ботанику, географию я привел к примеру. Думаю, однако, что и земные ботаника, география, история будут не лишни. Разве переселенцам на Венеру не интересно будет знать о Земле, откуда прилетели их предки? Но перехожу к самой главной части моего проекта. Новое человечество на новой земле, разумеется, так же должно разделяться на классы, как и на нашей планете Но разделение это должно быть еще бо¬лее реэким. Люди нашего круга должны занять там главен¬ствующее положение. Потомки же всяких прислуг, механиков и прочего обслуживающего персонала, который мы возьмем с собой, должны стать нашими рабами. Мы создадим касту «муд¬рых», «посвященпых». рабы же должны быть безграмотными, темными людьми. И маг. будем повелевать ими, потому что без наших знаний они будут беспомощны и бессильны. Только мы одни будем знать, как строить дома, машины... — Машины? Опять машины? И там машины? — взвизгнул Шнирер. — Вы хотите погубить новое человечество. Перене¬сти эту варазу, эту чуму на новую землю? Машины — это проклятие сатаны, которое довело земное человечество до •настоящей катастрофы. Ни в коем случае; ни под каким ви¬дом я не соглашусь на это безумие! Классы могут остать¬ся, — они даже необходимы. Только рабство могло обеспе¬чить необходимый для размышлений досуг философам древно¬сти. Пусть будет рабство, но рабство, смягченное патриар-хальными отношениями. Жизнь, близкая к природе. Нату¬ральное хозяйство. Никаких городов. Идеалистическая фи¬лософия и мораль... — Христианская Г—вставил епископ. — Да, христианская, —согласился философ. —Она очень удобна для нас. И, знаете, я бы оставил эти земные истории, географии на Земле. Мы создали бы новую историю — о высших существах, нисшедших с «неба» на землю. У нас был бы авторитет божественности. Мы будем мудро и милостиво управлять нашими рабами. Они будут пасти наши стада, воз¬делывать наши виноградники и по воскресным дням вместе с нами воздавать хвалу нам и всевышнему. Мирная жизнь на лоне породы. Никаких рабочих вопросов, забастовок, революций. Золотой век. Рай на земле 1 — На -земле мир, в человецех благоволение!.. — И ни-никаких ббанков, коммерческих дел? Этто... скуч¬но! — сказал Маршаль. — Без коммерции жизнь не имеет смысла. Но мы с вами внесем эту поправку, барон, — сказал Стормер, обращаясь к Маршалю, — и надеюсь, что уважаемый профессор Шнирер согласится на этот компромисс. Ведь, частную собственность, надеюсь, вы не отрицаете, господин Шнирер? А если есть частная собственность... Между банкирами и философом возгорелся спор. Никто не заметил, как Цандер поднялся и вышел ив галереи пред¬ков. Судьба будущего социального устройства на новой вемле не имела отношения к ракетному полету. При том все эти словопрения, по его мнению, не имели никакого практиче¬ского значения. О «гробах» и о том, что появилось пового в ^'згормср-сити, пока Ганс сидел в шаре. К стеклянной стенке шара со стороны улицы подошла де¬вушка в меховом коротком манто и заглянула внутрь. В цент¬ре вращающегося шара за небольшим столом сидел юноша, склоненный над книгой. «Приехали пассажиры!» подумал Ганс, увидав девушку .Он посматривал на нее всякий раз, когда шар поворачивался в ее сторону. Амели ■— это была она — удивлялась, как это у него не закружится голова. У Ганса в первое время действительно кружилась голова и даже так сильно, что он хотел уже просить Винклера по теле¬фону выпустить его из вращающейся тюрьмы. Но Ганс был сделан из хорошего материала.«То ли придется пережить в ра¬кете? Надо привыкать ко всему». И он привык. Главное — не смотреть сквозь стенки шара на улицу, чтобы не замечать его движения. Его крепкий орга¬низм, видимо, приспособился к необычайным условиям суще-ствования. Больше месяцапровел он в шаре, питаясь плодами и овощами оранжереи. И растения, и он сам, и животные находились в хорошем состоянии. Правда, для его молодого организма одна лишь растительная пища была недостаточна, и он порядочно похудел за вто время, но никакого недомога¬ния не чувствовал. Хорошо шли и его занятия. Он сильно подвинул вперед свои математические познания, аккуратно вел запись различных наблюдений, сделал много интересных выводов. Винклер и несколько раз Цандер «навещали» его, подходили к шару, заглядывали на него снаружи и разгова¬ривали по телефону. Но все же ему отчаянно надоело это добровольное заключение. Он был молод, ему хотелось дви¬жения, разнообразия впечатлений, живой, практической ра¬боты. И Винклер вчера обрадовал его, сообщив, что сегодня это¬му заключению придет конец. Круговорот веществ оправдал себя, все шло так, как предполагал и высчитал Цандер. И нелегкий опыт можно было окончить. Вчера же Винклер со-общил Гансу о том, что в Стормер-сити уже едут пассажиры предстоящего полета. Постройка ракеты за этот месяц слиш¬ком сильно подвинулась вперед, хотя до окончания было еще Далеко. • — На какую работу вы теперь меня перебросите? — спро- Сил Ганс Винклера. Фийгеру ойенЬ Хотелось бы работать «поближе к ракете», но Винклер разочаровал его: — Ты. будешь работать на постройке радиостанции. Это очень ответственный участок. — Приходится сделаться радистом, — не очень весело отве¬тил Ганс. — Тебя ждет более интересная работа, чем ты предпола¬гаешь, — утешил его Винклер. Как бы то ни было, Ганс скоро оставит этот шар К девушке подошел Винклер и, о чем-то разговаривая с нею, указывал на Ганса. Она смеется. Вот Винклер подходит к рычагу и поворачивает его. Шар начинает вращаться все медленнее. И — странное дело! — Ганса охватывает все усиливающееся головокружение. Когда шар остановился, Гансу показалось, что он быстро завертелся. Приступ голо¬вокружения был так силен, что Ганс принужден был склонить¬ся к столу, чтобы не упасть — Вот до чего закружился, бедняга! — услышал он над собой голос Винклера. Механик положил руку на плечо сво¬его помощника. Но Ганс уже оправился и попытался приподняться, хотя тотчас качнулся. — Сейчас все пройдет! — сказал он, улыбаясь и глядя на Амели. — Ну-ка, покажи нам, как ты здесь жил! — сказал Вин¬клер и, повернув ручку внутреннего рычага, вновь заставил шар вращаться. Не один Ганс почувствовал себя скверно во время останов¬ки движения. Все животные с боновой стенки упали на «пол» и начали судорожно двигать ногами, лежа на боку или на спине. Птицы хлопали крыльями и отчаянно кричали. Расте¬ния сразу обвисли, опустили свои стебли и ветви, словно мгновенно увяли. Остановка движения для обитателей шара была настоящей катастрофой. Но как только Винклер вновь привел шар в движение, все ожило и стало на место: горизонтально к земле поднялись растения, животные забрались на боковую стенку и чувство-вали себя так же устойчиво, как^х собратья в обычных кроль¬чатниках, хлевах и курятниках. От головокружения Ганса не осталось и следа. Зато вновь прибывшие чувствовали себя не очень хорошо, особенно Амели. Она, видимо, с трудом подавляла головокружение и постаралась пройти к центру шара. Но ее так отклоняло в сторону, что, не приди на помощь В стеклянном вращающемся шаре отдел Ганс, Винклер, девушка наверно упала бы. Она шла словно против сильного ветра, преодолевая невидимое препятствие. И та же невидимая сила уже подгоняла ее, когда она воввращалась от центра к стенке шара. — Это очень забавно, — сказала она, — но я бы здесь, не вынесла и часа. Винклер остановил вращение шара и, когда все вышли на¬ружу, вновь привел его во вращение. — Шар сделал свое дело и его в сущности можно было бы остановить. Но пусть вертится, — будем показывать его но¬вым акционерам. А тебе, Ганс, придется пройти через новое испытание, если, разумеется, ты на это согласишься. Правле¬ние «ковчега» решительно запретило мне и Цандеру лично принимать, участие в опытах, которые могут представить хотя бы некоторую опасность для наших жизней. И как Цандер ни уверял, что никакой опасности нет, ему запрещено было подвергать самого себя испытанию. А доб¬ровольно никто другой не соглашается: охотников не нашлось ни среди служащих, ни даже индейцев и других цветных ра¬бочих. Даже те их них, которые безбоязненно летают на «чор- товой подкове», не желают «разбиваться в лепешку». — И ты предлагаешь мне разбиться в лепешку? — спросил смеясь Ганс. — Менее всего! Дело в том, что за время твоего сидения в шаре закончены аппараты для предохранения тел от удара. И нам необходимо испытать их. — Идем разбиваться в лепешку! — смеясь сказал Фингер. Предводительствуемые Винклером, они пошли по улицам Стормер-сити. На одной площади они увидали странное соору¬жение. Узкоколейка упиралась в заграждение ив песка. На рельсах стояла вагонетка, на ней — нечто вроде металли¬ческого гроба с отверстием в верхней крышке. Возле ваго-нетки лежал костюм, похожий на водолазный. Узкоколейка шла под уклоном градусов в десять и имела протяжение в сотню метров. Перед самым тупиком вагонетка должна была развить довольно большую скорость и удариться в пес¬чаную насыпь. Рядом с этим возвышалось иное сооружение — узкоколей¬ка, полого поднимающаяся на мост. Мост этот на высоте де¬сяти метров от земли обрывался. — Понимаю, -г—сказал Ганс. — Вагонетка, поднятая на мост, ДолЖна'упасть внив на песок вместе с «гробом», в кото¬ром я буду заключен!? — Но, ведь, вы же действительно превратитесь в лепешку. Ого самоубийство! — воскликнула девувдка. — Все не так уж страшно, как вам кажется, — ответил Винклер. — Сейчас попробуем. С чего начать? — Давай — с моста, — сказал Ганс. — Это мне кажется лучше. Винклер позвонил Цандеру из ближайшей телефонной буд¬ки, которые в Стормер-сити были расставлены на каждом углу улицы. Скоро к месту испытания пришли Цандер, Блоттон, Маршаль, Стормер, епископ и доктор Текер. Как будущему врачу межпланетной экспедиции, ему приходилось изучать действие на организм различных условий полета. — Дам я не пригласил для первого опыта, —■ сказал Цан¬дер. — Хотя я и надеюсь на полный успех, но могут быть всякие случайности. И если дамы будут запуганы, они отка¬жутся «ложиться в гроб». А если не согласится хоть один чело¬век, все наши труды с «амортизатором» пропали даром. — Почему, если не согласится хоть один, то* все пропало? — спросил Стормер. — Видите ли, в чем дело, — пояснил Цандер. — На этих ап¬паратах мы сберегаем много горючего. Если они оправдают мои надежды, то мы сможем развить гораздо большую начальную скорость с многократным увеличением веса тела. Всякое ускорение, если только .не принять необходимых защитных мер, может вызвать целый ряд болезненных явлений и даже повести к смерти. При одном опыте, когда тяжесть превысила нормальную в десять раз, пилот настолько пострадал, что ему пришлось пролежать целый месяц в больнице. У"него произо¬шел общий конъюнктивит обоих глаз и нервное расстройство благодаря некоторому мозговому сотрясению и капилляр¬ному кровоизлиянию в мозгу, что могло последовать вслед¬ствие центробежной силы при резком взлете. Циолковский производил опыты над насекомыми и животными. Насекомые переносят без вреда увеличение веса до трехсот раз. Цыпля-та — всего в пять раз. Человек, на короткое мгновение, мо¬жет переносить примерно -двадцатикратное увеличение свое¬го веса. Таким образом, сама физиология ставит нам как будто пределы первоначальных скоростей полета. Но если сделать человека «невесомым», то ясно, что мы можем допустить го¬раздо большие скорости без вреда для здоровья. И вот, осу¬ществляя идею того же гениального Цйолковского, мы по¬строили ящик, который может наглухо закрываться. Он на¬полнен соленой водой, удельный вес которой, как известно, весьма блиэок к удельному весу человеческого тела. Чело¬век надевает водолазный костюм, ложится.в водяное ложе. Крышка плотно, прикрывается. Наружу выводится ив ска¬фандра труба;., через которую можно. дышать. Несколько ящиков будут изготовлены особой конструкции, позволяю¬щей заключенному в таком ящике человеку производить некоторые движения, необходимые для управления ракетой в первые минуты отлета. В. этих. особых ящиках, полечу я, Винклер, Фингер. Все же остальные могут спокойно отлежи¬ваться вот в таком ящике. Это. даст нам розможность увели¬чить скорость ракеты при отлете и, следовательно, быстрее прорваться через пояс земного тяготения. Но если хоть один пассажир откажется от гидростабилизатора, то, разумеется, мы не сможем увеличить скорость более той, которую перено¬сит человек. Иначе этот пассажир рисковал бы умереть от мозгового кровоизлияния иди удушья.. — Сколько же времени предстоит нам помучиться, прежде чем мы преодолеем силу зрмного тяготения? — спросила Амели. —- Это зависит от нас, — отвечал Цандер. — Если бы мы сразу придали нашей'ракете скорость в одиннадцать-двенад¬цать километров в секунду, то за одну эту секунду земная тя¬жесть и была бы преодолена. Но мы не вынесли бы такого ускорения даже в наших гидроамортизаторах. Подниматься мы будем сравнительно медленно. Пять-шесть минут нас будут сопровождать земные буксирные ракеты.. Настоящую же космическую скорость мы разовьем повже, в несколько прие¬мов. Каждый цовый взрыв будет прибавлять новое ускоре¬ние к той скорости, которую мы уже набрали. — А почему все-таки вода предохраняет от толчков? — Вода — упругая среда, состоящая из бесчисленного количества молекул. Каждая молекула как бы упругий мяч. Такими мячами ваше тело будет плотно окружено. Ясно, что удар будет передаваться сначала мячам —■ от одного к дру-гому, — и каждый из них, пружиня, будет смягчать удар, — как бы примет на себя часть удара. «Почему именно вода и при том соленая? Потому, что соле¬ная вода имеет почти одинаковый удельный вес с человече¬ским телом. Если бы человека погрузить в масло, тело опусти¬лось бы на. дно. В ртути человеческое тело всплыло бы на поверхность, как пробка. В том и другом случае молекулы, смягчающие удар, не облегали бы так плотно и равномерно всего тела. Часть тела лишена была бы этой защитной среды А, ведь, чем меныце площадь «приложения силы», тем силь¬нее действие. Давление воздуха — Килограмм на квадратный сантиметр. Но так как это давление равномерно распределе¬но по всему телу, мы даже не чувствуем давления воздуха. Но если бы это давление направить на маленький участок те¬ла, то получился бы своего рода «удар пневматической пули», которая могла бы даже разрушить ткани нашего тела. Теперь понятно? Отлично. Вы готовы, Ганс?». ■— Всегда готов! — вырвалось у него. К счастью, на эту. «крамольную» фразу никто не обратил внимания. Все были по¬глощены предстоящим опытом, который казался очень риско¬ванным. Вокруг воздушного моста уже собралась толпа рабочих. Ни свистки, ни окрики надсмотрщиков не могли вернуть людей к работам. Предстояло слишком любопытное зрелище. С помощью Винклера и Цандера Ганс быстро облачился в водолазный костюм и улегся в ящик с водою. Цандер лично вывел дыхательную трубу наружу и прочно приладил верхнюю крышку «гроба», закрывающуюся герметически на пазах. — Пускай! — приказал он. Мотор потянул бесконечный канат, и вагонетка поползла кверху. Вот она уже на мостике. Вот подбирается к краю. На мгновение «гроб» повис у края моста в наклонном положе¬нии и вдруг полетел вниз. Амели невольно вскрикнула. Ящик.ударился о песок, но не разбился. Все поспешили к нему. Стормер следил за.руками Цандера — не дрожат ли они. Но Цандер совершенно спокойно открывал крышку ящика. Ящик не разбился — и это главное. В ракете во время полета, при постепенном ускорении, прочность ящика небудет подвер¬гаться такому напряжению. Амели со страхом и любопытством заглянула внутрь, боясь увидать там размозженный труп. Но из своего железного гро¬ба уже поднимался Ганс. Цандер поспешил снять скафандр. • — Ну, как?.. — Удар почувствовал, но ощущение не больше того, как во сне, когда неожиданно вздрогнешь, — ответил Ганс. •— В общем, целехонек. Все вздохнули с облегчением. — Теперь пуртим вагонетку с откоса на песчаный упор. — Я желаю подвергнуть себя этому.испытанию! — катего¬рически заявила Амели, — она все еще не могла простить себе своего, крика и желала реабилитировать себя. — Вы с ума сошли! — сказал Стормер. — Не больше всех вас! — ответила она. — Или вы пред¬полагаете сохранять в втих ящиках, как драгоценность, од¬них мужчин? — Да,' но, ведь, это только опыты... они не закончены. — Так вот мы их сейчас и закончим, — ответила она. Цандер посмотрел на Амели и едва заметно улыбнулся. — Я не возражаю против этого, — сказал он. Через несколько минут Амели уже лежала в ящике на ваго¬нетке, готовая в путь. — Пускай! Вагонетка двинулась со все ускоряющейся скоростью. Но в этот момент произошла случайность, едва не погу¬бившая девушку. Возле насыпи стоял небольшой экска¬ватор, облепленный рабочими. Тяжестью своих тел они не¬ожиданно повернули стрелу экскаватора. Ковш прошел над самым ящиком и, задев крышку, почти начисто срезал высту¬павшую над его поверхностью дыхательную трубу. Если она провалится внутрь, Амели будет залита водой" и утонет. Крик ужаса раздался в толпе. Многие растерялись. Ганс бросился вслед удаляющейся вагонетке, перегнал ее и бро¬сил на рельсы несколько камней. Вагонетца соскочила с рель¬сов и опрокинулась на сторону. Винклер и Цандер поспешили на помощь, быстро открыли крышку и извлекли из ящика девушку. Когда приподняли скафандр, девушка замотала головой и выплюнула изо рта воду. Однако я наглоталась воды! — сказала она. — Что произошло? Когда ей объяснили, она благодарно посмотрела на Ганса, который скромно отошел в сторону. Все предлагали ей отложить опыт, тем более, что ее платье порядочно намокло. Но она категорически отказалась. При¬шлось принести новый водолазный костюм и вновь пустить ее под откос. На этот раз она благополучно спустилась вниз. Удар об упор был так силен, что ящик отбросило в сторону. Но Аме¬ли была цела и невредима. «Смелая девчонка», подумал Ганс. Все поздравляли ее, удивлялись ее смелости. — У вас, сэр, появился конкурент-рекордсменка, — ска¬зал Винклер Блоттону. — Ничего, на сегодняшний день сэр Генри отыграется на стратосферном прыжке, -— за Блоттона ответил Цандер. Блоттон кивнул головой. — Ну, а теперь я иду переодеться, — сказала Амели.— И, знаете, в вашем гробу страшно холодно, — я совершенно продрогла. — Это наша оплошность, фрейлейн. Мы не догадались подогреть воду, а температура вдесь на горах близка к нулю,—-сказал Цандер. В городе Ганс нашел много новинок. На соседнем горном плато высились огромные мачты радиостанции. А там, где находилась подъемная площадка, уже лежало черное, огром¬ное, веретенообразное тело. Люди-муравьи копошились над ним, заканчивая электросварочные работы. Гансу хотелось поскорее посмотреть на ракету. — Вот ваш первый «Ноев кочвег», — сказал Цандер, пока¬зывая на ракету. Ее вид был необычен, как туша кита, вы¬брошенного на берег. — Он имеет сто метров длины. Оболочка из вольфрамо¬вой стали. — Удивительное совпадение I — вырвалось восклицание у епископа. — О каком совпадении вы говорите? — спросил Цандер, несколько удивленный. — Разве вам уже приходилось ви¬деть подобное сооружение? — В Библии сказано, — объяснил епископ,—что ковчег Ноя имел в длину триста локтей. Ведь, это почти в точности соответствует ста метрам. В этом совпадении епископ видел «особое» знамение, пред¬вещавшее успех, о чем и сообщил будущим путешественни¬кам. — Ах, вот вы о чем, — засмеялся Цандер. — Выходит, что я совершил плагиат, воспользовавшись чертежами Ноя. В свое оправдание могу сообщить, что этим сходство и кончается. Ширина Ноева ковчега была, если не ошибаюсь... — Пятьдесят локтей и высота его тридцать, — тоном «специалиста по ковчегам» заявил епископ. — В нем было нижнее, второе и третье жилье. — Трехпалубный, значит? — с иронией сказал Цандер. Ганс как-то еще в кружке безбожников сделал подсчет кубатуры предполагаемого Ноева ковчега, причем оказалось, что он не мог бы вместить в себе и десятой доли всех зверей, животных, птиц, гадов и «всякой пищи, какою питаются они», на тринадцать месяцев двадцать семь дней—время «плавания ковчега». — Да, ковчег Ноя был более вместительный, — продолжал Цандер. —Наш «ковчег» имеет всего четыре метра в диамет¬ре. В сущности, он представляет ив себя комбинацию двадца¬ти простых ракет. Это так называемая «составная пассажир-, ская ракета 2017 года» Циолковского. Моя скромная.роль при проектировании ограничилась некоторыми незначитель¬ными дополнениями и конструктивными изменениями. Каж¬дая простая ракета заключает в себе запас взрывчатых ве¬ществ, взрывную камеру с самодействующим инжектором и прочее. Среднее—двадцать первое — отделение не имеет реактивного прибора и служит кают-компанией. Она имеет двадцать метров длины и четыре в диаметре. — А что это за трубы, опоясывающие по спирали тело ра¬кеты? т— спросил Стормер. — Эти трубц превратятся в момент отлета в огнедышащие кратеры. Это взрывные трубы — дюзы,, или сопла. Горючее взрывается в камере и через.дюзь? вылетает наружу. — Я воображала, что все ракеты должны зажигаться с хвоста, — сказала Амели. —'Я так и на картинках видела. — Да, но я уже сказал, что это не одна, а целых, двадцать ракет, соединенных вместе. Дюзы опоясывают ракету спи¬ралью для того,.чтобы придать ей при полете.возможно боль¬шую устойчивость. Внутри ракеты взрывные трубы также завиты спиралью. Извивы одних расположены поперек.длины ракеты, другие — вдоль. При таком устройстве наша ракета не будет вилять, как дурно управляемая лодка. •— А какое помещение отводите вы на каждого пассажира? ■— Двадцать кубических метров. При постоянно очищаемо^ атмосфере, полагаю, этого количества вполне достаточнр. — А где же оранжерея, о которой вы говорили? — спросил Стормер. — Она готова, но не собрана. Нам придется взять отдель¬ные части внутрь ракеты, а собрать уже в межпланетном про¬странстве. — Почему не на Земле? — Потому, что оранжерея представила бы огромное доба¬вочное сопротивление для атмосферы. Ведь, эта штука в со¬бранном виде будет иметь пятьсот метров длины при диаметре в два метра, причем она сделана ив очень легких материалов. Весь объем ракеты около восьмисот кубических метров. Она могла бы вместить восемьсот тонн воды. Менее трети—двести сорок тонн — будет занято постепенно взрываюхцимися жид¬костями. — Не мало? — спросил Стормер. — Вполне достаточно для того, чтобы пятьдесят раз при¬дать ракете скорость; достаточную для удаления снаряда на¬веки от. солнечной, системы. — Значит, это и есть ваша «машина времени», при помощи которой вы заставите Землю в год проделать все ее револю¬ции, войны и социальные всемирные потопы? — О, нет. Для этого потребуется кое-что «покрепче» обыч¬ных взрывчатых веществ. Стормер любил цифры и спросил, какойвес оболочки ракеты. — Сорок тонн. Запасы, инструменты, оранжереи — трид¬цать тонн. Люди и весь прочий багаж — десять тонн. Вес ракеты со всем содержимым в три раза меньше веса взрыв¬чатого материала. Заполненное равреженным кислородом про-странство составляет четыреста кубических метров. Других вопросов не имеете? —г Пока нет. Да, главное — когда же «ковчег» будет готов? — Задержка не за нами. Сейчас чрезвычайно трудно полу¬чать материалы. — Да, увы! — вздохнул Стормер. Это напомнило ему о горестном положении в мире. На заводе одной страны.басту- ют рабочие, в другой транспортники. Там осадное положение, там война, там революция... этак, пожалуй, и не выберешься. И тогда, вместо неба, прямёхонько угодишь... в ад. Бррр! — Вы уж; поторопитесь, мистер Цандер, — прибавил он почти просительно. После осмотра ракеты Ганс хотел итти дальше, но Винклер отвел его в сторону и сказал: — Дело в том, что тебя ждет Луиджи Пуччи. — Это кто еще? ■ — .Оригинал, каких мало. Да ты сам увидишь. Наш глав¬ный радиоинженер. Цандер высоко ценит его. У него есть чему поучиться. Воспользуйся случаем. Только уж прими¬рись заранее с его манерой обращения. Иди на аэродром. Там ждет авиэтка, она доставит тебя к радиостанции. Как только сойдешь на площадку, иди прямо по дорожке, усы¬панной белым щебнем, йцйуда не сворачивая. — Ты отправляешь меня с такими напутствиями, словно я иду к !злому волшебнику и на пути меня подстерегают ска¬зочные драконы. — Оно почти так и есть. И драконы Пуччи, который пове¬левает ими, поопаснее; всяких сказочных сеМиглавых змиев. В десять ^ечера ты вернешься. Авиэтка прилетит за тобой. Веселый старик Пуччи и его «драконы». — Есть! — коротко ответил Ганс и отправился к аэро¬дрому. Хмурый пилот молча укавал ему место возле себя. Малень¬кая авиэтка взвилась над Стормер-сити, как серебристая стрекоза. Ганс вновь увидел город с высоты — чортову под¬кову, стеклянный шар, в котором он просидел так долго, ракету, наклонно лежащую на подъемной площадке. На углу одной улицы он увидел Амели с ее спутниками. Пилот сделал вираж, город остался позади. Внизу — пропасть меж скал, справа — океан. На его поверхности виднелись дымки воен¬ных пароходов. Весь мир готовился к бойне. Шли маневры американского флота. Навстречу Гансу летела горная пло¬щадка с высочайшими радиомачтами. Пилот выключил мотор и снизился спиралью. Надо отдать ему справедливость, он сделал это- блестяще, Авиэтка остановилась на очень неболь-шой посадочной площадке. Ганс сошел с гондолы, пилот мол¬ча кивнул ему на прощание головой и, как только Ганс ото¬шел на несколько шагов, взвился на воздух, обдав молодого человека струей холодного воздуха, смешанного с моторными газами. «В самом деле, это похоже на приключение. Меня, словно Тезея к Минотавру, отправили на это угрюмое плато! — ду¬мал Ганс.—И почему Винклер предупреждал меня, чтобы я не сворачивал никуда в сторону? Зачем на каменистой почве, где в сущности нет никакой дорожки, просыпана эта «нить Ариадны»? Почему посадочная площадка так далеко от радио¬станции? До нее добрых полчаса ходьбы. Странно, да и самой- то станции не видно. Одни мачты торчат из земли. Кругом— ни деревца, ни строений. Даже жилых домов не видно. Где же здесь живут?...» Ганс осмотрелся вокруг. Слева, за небольшим выступом скал, он заметил едва поднимавшуюся над выступом крышу* Прямой, путь к этому строению вел мимо мачт. Но белая до¬рожка делала большой полукруг. За*юм? Почему бы не сокра¬тить расстояние? Никаких видимых препятствий и опасностей нет. Не минирована же, в самом деле, здесь площадь! Размышляя обо всем этом, Ганс не заметил, как несколько отошел от белой полосы, намечающей путь. — Форзихьт! Коошон I Осторожно 1 — вдруг услышал он предостережение сразу на трех языках. Из-за угла показа- лась чья-то взлохмочённая голова и приподнятые кулаки. — Идите прямо по белой черте I —кричал человек на сквер¬ном английском языке. Ганс вновь свернул на белую черту и ускорил шаги. — Ай, молодой человек! Не слушает инструкций. Ах! Плохо! — Человек уже вышел и8-за утла. Это был старик с непокрытой головой. Горный ветер трепал его густые седые ку¬дри и бороду. На нем был надет легкий плащ, и полы его развевались на ве¬тру, как крылья. — Ну, и что? Хотите смерти? — И Ън ука¬зал пальцем на радио¬мачту. — Десять миллион о~в ки¬ловатт! Ого? Да, да, да! Вокруг антенна сильный электриче¬ский поле. Дерево — разряд, столб—раз¬ряд, человек — раз¬ряд. Бах1 Молния. Пепел. А? Сюда, ко мне! Ганс Фингер? Молод мальчик. Не коммунист? — Ганса смутил этот неожи¬данный вопрос. Пуч¬чи угрожающе пока¬чал пальцем. ? Луиджи крепко взял Ганса за руку, как маленького ребен¬ка, и потащил за собой, непрерывно болтая: — Сейчас покажу. Радиостанция в земле. И обложен сло- . ем металла. Короткие волны, огромная мощность, проникнут внутрь — расплавят, сожгут людей. О, какая мощность! Шестьсот тысяч лир киловатт-час работы. ХорошоР А? О-о! Старику Маркони такие не снились. Скоро будет дешево. Цандер очень придумщик. Я тоже хорошо придумщик. Ста¬рик Метьюс хвалился, я делал. Пуччи плюс Цандер — могу- чая сила. Электроэнергия, без провода! Осторожно! Сейча-. выключу работу станции. Тогда можно дальше итти. Передача электричества по радио. Аэропланы—гкапут, склады снаря¬дов— канут, армия — капут. Лучи смерти! Ого! Ах, лак Жаль, что меня не. берут В' ракета! Лучи смерти с ракета! На красный .Москва! На Красный армия! Капут! «Вот у них какие замыслы! — подумал'Ганс. —' Да, очень хорошо, что мы с Винклером принимаем участие в этих делах...» — Коммунизм капут! Хо-хо-хо! — кричал Пуччи, словно его лучи смерти уже поразили коммунизм. Его бессвязная речь была похожа на бред, и Гансу стоило больших трудов понять его. Дело же сводилось к следу¬ющему. Пуччи предложил акционерам «Ноева ковчега» устроить межпланетный корабль, который двигался бы при- помощи электричества, передаваемого с Земли, используя магнетизм земного шара. Шесть мощных радиостанций должды переда¬вать радиоволны в небесное пространство и заряжать электро¬корабль положительным или отрицательным электричеством в зависимости от того, нужно ли его отталкивать, или притя¬гивать по отношению к Земле, Луне или к другим планетам. Научно проект был хорошо обоснован, но компания не реши¬лась принять его. Акционеров испугали колоссальные расхо¬ды. Главное же —-такой звездолет всецело зависел бы от источника энергии, находящегося на Земле. А Земля-то и была самым ненадежным местом для капиталистов в солнеч¬ной системе. Что если большевики захватят радиостанции, направляющие электролучи? Корабль мог быть выброшен за пределы солнечной системы и оставлен на. произвол судьбы или, будучи притянут к Земле, возвращен на Землю для по¬казательной расправы над его пассажирами.. Тогда Пуччи предложил другой проект—применить в борь¬бе с большевиками свои «лучи смерти», посылая их, между прочим, и с звездолета. Проект его сводился к тому, чтобы направлять параллельные икс-лучи и при помощи их иони-зировать частицы воздуха, в котором создавалась как бы неви¬димая цепочка — электропроврдник между аппаратом и объектом нападения. Проект этот чреэвычайно заинтересо¬вал членов общества, как и -сам автор, ярый антиболь¬шевик.. Проектом этим занялась и международная «Лига борьбы, с большевизмом». Что. же касается посылки их с звездолета, то Цандер дал отрицательное заключение: в П 1"о время, когда был предложен проект, на звездолете не имелось достаточных для этого запасов энергии. При том, для того, чтобы можно было использовать звездолет в военных целях, «ковчегу» пришлось бы из «эвакуационного судна» превратиться в боевое, спуститься довольно низко к поверх¬ности Земли, а следовательно и подвергнуться всем случай¬ностям действующей боевой единицы. — Не забывайте, что родина звездолетов — Россия. Там родилась и была научно разработана теория реактивных двигателей. Вокруг Циолковского выросла целая плеяда молодых советских специалистов — его учеников. Что, если советская Россия двинет на «Ноев ковчег», который вздумал бы принять участие в боевых наступательных операциях, це¬лую флотилию «красных» звездолетов? Пассажирам «ковче¬га» не поздоровится! Ни Пуччи, рассказавший об этом Гансу, ни сам Ганс не знали о том, что Цандер, давая такое заключение, был не со¬всем объективен. В нем говорил его гнилой пацифизм. Как всегда, он — ученый — «не хотел» служить целям истребле- . ния. Военизация звездолета сузила бы те «чистонаучные» . задачи, которые ставил себе Цандер. Но его доводы были ос¬новательны и казались тем более убедительными, что пас¬сажиры «ковчега» вовсе не желали теперь подвергать себя военной опасности. Не для того ли они решились даже оста¬вить Землю, чтобы забраться подальше от всех этих войн' и сопряженных с ними личных опасностей? Пуччи утешили только тем, что его «лучи» могут быть при¬менены другими, специально построенными военными звез¬долетами, или, вернее, реактивными воздушными корабля¬ми. Для «Ноева же ковчега» знания и опыт Пуччи могут быть использованы в иной области: он был при-глашен в качестве главного инженера для организации сверхдальней радиосвязи «ковчега» с Землей. В своей области он был весьма компетентен и мог быть действи¬тельно очень полезен. Пассажирам «ковчега» необходимо было знать, что делает- . ся на Земле, как движутся мировые революционные собы¬тия, борьба и можно ли вообще будет вернуться на Землю. Пуччи со своей радиостанцией должен был взять на себя — как образно сказал епископ — роль голубя, приносящего во рту масличную ветвь — знак окончания «потопа». Пуччи веялся организовать не только двухстороннюю те¬лефонную радиосвязь Земля — «ковчег», но и установить на «койЧеГе» супертелевизор, дающий возможность пассажирам видеть все происходящее в любом уголке земли. Предполагалось, что центральные телевизорные радио- установки, имеющиеся в столицах и крупнейших городах, будут тайком передавать радиоизображения на радиостан¬цию в Стормер-сити, а Пуччи транслировать их «ковчегу». — Просто? Совсем не просто! — отвечал Пуччи на собст¬венный вопрос. — Пусти радиолуч в небо, а он сломался и свалился назад на Землю,— объяснял ученый на своем невоз¬можном языке. — Отчего сломался? Ага! Не знаешь? — Ганс кое-что знал, но Пуччи не давал ему говорить. — Ракета под¬нимается с Земли: надо пробить двойной панцырь тяготения и атмосферы. Радиолучам преграждает вылететь с Земли то¬же двойной панцырь. Длинная волна. Полетела. Сто километ-ров отлетела—бац! Слой Хивисайда. Сломалась. Опять на Землю. Отразилась вверх. Опять Хивисайд. Опять сломалась. Короткий луч — от воздушный ионизированный пласт отра¬зился — если не рассеялся — бац! На Землю. А? Как быть? Нельзя говорить Земле с небом? Можно! Пуччи может.Пуччи может говорить с Сириусом. Надо пробуравить панцыри. Иголочкой коротковолнового луча. Я буду говорить с «ковче¬гом». А «ковчег» со мной. Да, если Цандер даст «ковчегу» энергию. Он тоже хорош. Пуччи плюс Цандер—большие дела! Гансу приходилось переводить эту несуразную речь на общепонятный яэык и улавливать смысл скомканных фраз. Ему было известно, что очень короткие волны — менее десяти сантиметров — способны ионизировать встречающий¬ся на пути воздух, то есть расщеплять его молекулы-на за¬ряженные отрицательным электричеством ионы и протоны, делать воздух проводником электричества. Известно ему было также и об отражающей способности воздуха и слоя Хивисай¬да. Частицы воздуха — тропосферы, простирающейся при¬мерно на десять километров высоты, днем ионизируются лу¬чами солнца. Такой ионизированный слой воздуха частично поглощает, частично рассеивает, частично отражает энергию электроволны. И радиолуч, пущенный днем с Земли почти в отвесном направлении, возвращается обратно на Землю. Ночью ионизация воздуха меньше, и лучу легче «пробить» тропосферу. Но на высоте ста — ста пятидесяти километров встречается другой «панцырь», облекающий эемной шар, — так называемый слой Хивисайда, который состоит, повиди- мому, из ионизированного азота или разреженного водоро¬да. И луч «ломается», как говорит Пуччи. Дальнейшая судьба Луча такова: отраженный вогнутой по отношению к нему верхней поверхностью — слоем Хивисайда, — луч в обрат¬ном направлении к Земле встречает выпуклую поверхность ионизированных пластов тропосферы — нижнего, плотного слоя воздуха — отражается от него вверх; так обходит он ломаной линией земной шар в пространстве между верхней границей тропосферы и нижней — слоем Хивисайда, пока не попадет в менее ионизированный слой воздуха и не достиг¬нет уже земной поверхности. Этим и объясняются капризы различной слышимости—так наз. «явление феддинга». Однако очень коротким волнам огромной мощности, пущен¬ным отвесно вверх, невидимому, удавалось пробить оба «пан- цыря» и улететь в звездное пространство, —■ по крайней мере, такие лучи не возвращались обратно на Землю. Задачею Пуччи и было «пробуравить» эти два панцыря узким, мощным коротковолновым лучом при помощи «про¬жекторных антенн» и установить надежную связь Земли и «ковчега». И это удалось Пуччи. Несмотря на то, что в небе ярко светило солнце и воздух, следовательно, был ионизиро¬ван, Пуччи при Гансе пустил радиолуч, и луч не вернулся. • — Поехал! — сказал Пуччи и рассмеялся.— Зем.ля — Неп¬тун — четыре с половиной миллиарда километров. Луч бу¬дет там через четыре часа. А? Хорошо так летать? Пуччи плюс Цандер сделают! Но еще много, много, много работать! Прожекторный антенна плох. Надо лучше. Энергии надо ко- лоссаль много. Дорогие депеши Земля — Венера. Работать будешь — много научу. Только ты у меня смотри! — И Пуччи потряс Ганса с силой, которой от него нельзя было ожидать. Пуччи помогали в работе три молодых инженера. Они были говорливы, веселы, расторопны. Но Пуччи не очень был доволен ими. — Ничего, что мало знаешь. Будешь хорошо работать, мой помощник будешь. Я —- здесь, ты — на ракете. «Алло, Ганс». — «Алло, Пуччи!» —• «Какова у вас погода на небе?» Хе-хе-хе! ГЛАВА IX. Маленький пробный полет. Ганс проработал в лаборатории Пуччи весь день, а вечером тот же молчаливый пилот доставил его в Стормер-сити. — Ну, что, Пуччи тебя еще не побил? — спросил Винк¬лер, встречая Ганса на аэродроме. — По(чти, — ответил Ганс. — Все допытывался,- не ком¬мунист ли я. И, признаться, у меня у самого была большая охота прибить его. У меня'руки так и чесались. — Нет, ты уж сначала поучись у него, возьми, что можно. Учиться И у врагов нужно. Да, это плод ядовитый, не то, что Цандер! — Эх! — Ганс сделал рукой короткое движение. Винклер понял его. Не легко было Гансу после товарищеской среды и подполвной работы переносить общество лордов и таких открытых врагов, как Пуччи. Но необходима выдержка. И только когда они оставались одни, Ганс давал волю обу¬ревавшим его чувствам. — Еще рае: всему свое время, Ганс! — говорил Винклер.— Пуччи — придет час — будет работать на нас, или же... — Он не будет работать на нас! — Тогда он больше ни на кого не будет работать! Когда Ганс и Винклер достигли вершины Угрюмой скалы, был уже вечер. Юго-западный ветер нагнал облаков, которые клубились возле самого Ганса и скрывали от глав океан. На площадке было почти темно. Только один масляный фонарь освещал Нечто вроде фабричной трубы, окруженной лесцмй, как на стройке. В этой трубе находилась ракета. В полутьме Ганс только по голосам различал присутствующих. Он узнал голоса коммерческого директора, Цандера, Винклера. Блоттон стоял возле фонаря. Лицо его наружно было спокойно, лишь уголок левого века легко подергивался. — Не отложить ли полет? — сказал Стормер. — В такой темноте будет трудно найти ракету. При том на океане, веро¬ятно, волнение. Что за фантазия лететь ночью? Но Блоттон настаивал на том, чтобы лететь немедленно,. Цандер днем слишком занят, а опыт необходимо закончить возможно скорее. Из тьмы появилось чье-то лицо. Свет фонаря осветил Аме- ли, подошедшую к Блоттону. — Итак, вы спешите установить новый рекорд, сэр? — И доказать, что мужчины храбры не меньше женщин, — сказал смеясь Цандер. — Все готово. Генри быстро надел резиновый костюм и лег в узкий ящик. Цандер тщательно закрыл крышку, при помощи Винклера и Ганса «вложил» Блоттона, как шпульку в челнок, соединил дыхательную трубку с кислородным аппаратом, спросил по телефону, может ли Блоттон управлять помещенными в ящи- йе рычаШмй. Сказал! «До Скорого свиданий», и наглухо 33* крыл вход в ракету. — Отойдите! Не успели все отойти, как последовал взрыв. Яркий сноп осветил туман, горную площадку, словно сразу взошло солнце, и стал быстро меркнуть. В тот же момент загудели сирены целой флотилии моторных быстроходных судов; Сквозь туман засветились на них сильные прожекторы. Онй Двинулись быстро в путь. — С такими-то прожекторами да не найти! ■— сказал Цан- Йер. — А он не упадет морякам на голову? — спросил Стормер» — Надеюсь, что нет, все рассчитано. Ракета погасла вверху. Только скалы еще долго грохота¬ли многоголосым эхо, словно рассерженные этим наруше¬нием вечного покоя. ГЛАВА X. Первый «ковчег» оставляет 8смлю> •Все испытания, опыты, подготовительные работы закончи¬лись. Блоттон совершил несколько раз полет на «Пикколо», поднимаясь все выше. Число акционеров перевалило за вто¬рую сотню. Это — немалая цифра, если принять во внимание, что каждый акционер приносил с собою миллионы. Новые ракеты закладывались уже на плоскогорьях соседних гор. .Лихорадочно строилась целая эскадра «ковчегов». Стормер- сити был наполнен приезжими спасающимися миллионерами, их семьями, гувернантками, собачками, слугами. Гостиницы, магазины, кафе, рестораны, кинотеатры росли, как грибы, по¬крывали всю площадку, сползали по склонам ущелий, лепились на обрывах. Дела общества «процветали»... Но это предприятие было грибом, растущим на плесени всеобщего промышленного загнивания. Главари предприя¬тия, одержимые звериным страхом, проявляли сильнейшее нетерпение покинуть скорее Землю и доходные дела, чтобы скорее спасти свою шкуру. Каждая утренняя газета приносила известия, от которых холодный пот выступал у промышленных королей и дикта¬торов биржи. Увы, власть ускользала из их рук. Наступила длинная полоса, полная анархии капиталистического хозяй¬ства. Биржа не повиновалась своим недавним властелинам. Экономическая жизнь зашла в тупик. Вчерашних властели- нов мира охватывал почти мистийзскйй ужас, сЛойно они шЛе4 ли дело с какими-то неуловимыми злыми духами, которые ополчились на них, с ужаснейшими демонами, против ко¬торых бессильны правительственные декреты, вся мощь государственного аппарата, армии, полиции. Это было похо¬же на чуму, на эпидемию неведомой болезни, страшно зара¬зительной, неизлечимой, смертельной. Каждый день вы¬рывала эта «чума» из рядов миллионеров новые жертвы, каждый день производила новые опустошения. Миллионные состояния распадались, как карточные домики от ветра. Обитатели дворцов вставали утром еще миллионерами, а к вечеру теряли все, до последнего цента. Самоубийства приняли ужасающие размеры. Еще вчера самая надежная валюта сегодня не котировалась на бирже. Из банков уцеле¬ли только единицы, но и те были накануне краха,' ведя по¬следнюю, ожесточенную борьбу друг с другом за существова¬ние.. «Всемирным потопом» разлилась по капиталистическим странам инфляция. Система была потрясена в самых основах. Фабрики, заводы закрывались один за другим. Магазины пу¬стовали— в них не было покупателей. Закрывались шко¬лы, университеты. Наука и искусства находились в параличе. Болезни увеличивались. Вчерашние звезды экрана и подмост¬ков, оперные певцы, музыканты —ходили по дворам, распе¬вая арии, декламируя, чтобы получить гроши или объедки. Ужасы безработицы превосходили всякое воображение. Две трети населения вымирало от голода.Толпы безработных, ко¬торым нечего было терять, наводняли дороги, толпились на вокзалах, громили биржи труда, демонстрировали... «Об-щественный порядок» трещал по всем швам. Полиция не могла обеспечить личную безопасность господам. Не помогали ни гонения на коммунистов, ни жестокие расправы с безработ¬ными, ни чрезвычайные декреты, ни осадное положение. «Мы быстро идем к гибели», писали растерявшиеся буржуазные газеты. Не мудрено, что «ковчег» начал пользоваться таким успе¬хом. Маршаль де Терлонж получил самые достоверные сведения из министерства финансов, что банк его накануне краха. Стор- мер боялся ареста. Хинтон была напугана последними собы-тиями в Лондоне, когда ее автомобиль, при выезде в загород¬ный замок, был затерт бушующей толпой и ее «едва не разорва¬ли на куски» или ей, по крайней мере, так казалось. Правда, по ее адресу было отпущено немало крепких ругательств7 й у1’р08. В замке йойтй всё слуйй разбегались. Арендаторы отка* вались платить арендные деньги и самочинно объявили арен¬дуемые земли своею собственностью. Вне города стало жить опаснее, чем в самом Лондоне, а там каждый день и каждую ночь нависала угроза равгрома. В трех странах в итоге рево¬люций большевики уже взяли власть в свои руки. Очередь была за другими. И все они — Хинтон, Маршаль, Стормер, — смертельно дрожа за свои шкуры, торопили Цандера, требуя, угро¬жая, прося. И наконец настал день, когда Цандер сообщил им, что «Но¬ев ковчег» готов к отлету... Пока шли монтаж и внутренняя отделка, Цандер никого из пассажиров не пускал в ракету. И теперь они с нетерпе¬нием устремились туда посмотреть свое новое'жилище, в кото¬ром им предстоит провести, быть может, немало дней. Рано утром к взлетной площадке двинулись Хинтон, Эл¬лен, Блоттон, епископ, Текер, Маршаль, Стормер, Пинч и Шнирер с дочерью. Цандер, Винклер и Фингер уже ожидали их. В самом нача¬ле подъема на широких рельсах лежала веретенообразная ра¬кета. Одна половина ее была зачернена, другая—покрыта бе¬лым, блестящим металлом, как зеркало отражавшим утрен¬ний солнечный свет. Впереди «Ноева ковчега» на тех же рель¬сах лежали две «буксирных» ракеты, которые должны были облегчить подъем и затем, отцепившись, вернуться на Землю. Дверь «ковчега» открывалась изнутри. — Какая толстая дверь I — заметила Эллен. — Можно по¬думать, что входишь в несгораемый шкап. — Так оно и есть. Ни один несгораемый шкап не сравнит¬ся с «ковчегом» в огнеупорности. — Ш-ш-ш... шкап... для... хранения драгоценностей!—■ иронически заметил Маршаль. «Драгоценность» номер первый — леди Хинтон, опираясь на плечо Эллен и поддерживаемая под руку Блоттоном, первая поднялась на лесенку и вошла внутрь. Леди оказалась в сред¬нем, самом широком отсеке ракеты. Он имел двадцать метров длины и четыре в диаметре. В стене против двери — пять окон, из которых на пол падали яркие солнечные пятна. Пол, стены, потолок были обтянуты тонким слоем серой ткани. В углах над окнами виднелись два круглых отверстия, покрытых металлической.сеткой. В одно поступал под неболь-шим давлением кислород, через другое при помощи вентиля- тора вытйгивался испорченный воздух. Поверхность йсеХ стен, не исключая «пола» и «потолка», была покрыта неболь¬шими ремнями, словно ручками портфеля, расположенными на таком расстоянии друг от друга, чтобы, держась за одну, можно было достать рукою другую. На полу стояло несколько ящиков, из которых рабочие вынимали мебель: столики и стулья обычного размера, но не совсем обычного вида. Мебель была сделана из неоалюминия и казалась слиш¬ком легкой, непрочной, чтобы ею можно было пользоваться. Сиденья стульев были сделаны из тончайших пластинок, наложенных с промежутками, как в садовой мебели, ножки, спинки — из трубок диаметром не более сантиметра. Амели заинтересовалась ремешками. Цандер начал объяс¬нять их назначение. В это время Стормер поднял один стул, легкий, как перышко, и сказал: — На таких стульях могут сидеть разве только бесплот¬ные духи 1 Цандер извинился, что не успел предупредить пассажиров: мебель предназначена не для земного употребления. — Не думаю, чтобы на небе я превратился в бесплотного духа, ■—■ возразил Стормер. — Что же, мы будем стоять всю дорогу и смотреть на эти игрушки? — Не беспокойтесь, насидитесь еще и не сломаете ни одно¬го стула. — Для путешествия размер достаточный, — продолжала осмотр Хинтон.—Ну, и что же, каждый получит по такой каюте? Цандер разочаровал ее. Это — самое большое помещение в ракете, предназначенное для кают-компании. Отсек жилого помещения имеет тридцать два кубических метра, но полови¬на его будет занята всякими складами, горючим и прочим. Поэтому «чистой» жилой площади остается шестнадцать мет¬ров. Каюты, расположенные ближе к «салону», имеют несколь¬ко больший размер — около двадцати кубических метров, к концам ракеты — меньше. — Разумеется, ладо занять ближайшие к кают-компании купе, — сказала Хинтон. — Увы, только купе! Это не океан¬ский пароход, где каюты не уступают цо размерам и убран¬ству номерам лучших отелей. Будьте добры показать нам каюты! Чтобы проникнуть в соседнюю каюту, пришлось вернуться к выходной внутренней двери и пройти очень узким корц- дором между прямой стенкой каюты и овальной — корпуса ракеты. — Да, здесь не разойдешься! — ворчал Стормер, с тру¬дом протискивая свое грузное тело. Жилая каюта во всем напоминала первое помещение, но была меньше размером и имела всего одно окно. — Бывает хуже, — утешил Стормер. Все начали выбирать себе каюты. Стормер1 и тут хотел взять на себя роль распорядителя, но Хинтон дала ему решительный отпор. Довольно того, что она на Земле де¬лала ему уступки, вплоть до наименования его именем го¬рода. Хинтон так решительно взялась за распределение кают, что Стормеру пришлось уступить. Пинч ходил за ней следом и записывал в записную книжку. — Пишите, — говорила Хинтон непререкаемым тоном.— Правая сторона от кают-компании: первая каюта — моя. Вторая — Эллен. Третья — лорда-епископа. Четвертая —• Блоттона, затем идут три Текера, — три каюты-для них одних! — это слишком много. Одну каюту, быть может, я розьму от вас, доктор, вы не возражаете? — Прежде, чем тот открыл рот, оиа продолжала: — Дальше — Мэри. Ну, вот и все мои. — Теперь пишите дальше, да не перепутайте, уж очень вы суетливы. Левая сторона: первая каюта — Стормер, далее — барон Маршалы, потом Шнирер, его дочь, ну и вы там даль¬ше. Еще кто? Повар-китаец? —- Должен вас предупредить, — сказал Цандер, — что самая передняя каюта будет занята мною, так как там пэме- щается капитанская рубка, две задних каюты в самом конце ракеты — Винклером и Фингером. .Они будут следить за работой рулей. Таким образом, эти каюты я, как капитан, бронирую за экипажем. — Ну, на эти каюты никто и не предъявляет претензий!— ответила Хинтон. — Я полагаю, что ни у кого из нас, пас¬сажиров, нет ни малейшего желания ползти по кротовой норе почти пятьдесят метров, чтобы добраться до кают-компании? — Кончено! — сказал Цандер. — Мистер Пинч, занесите в протокол! -*■ У нас, значит, остаются еще три свободных каюты, предназначенных для Гохфеллера с женой и Ричардсона. — Они заставляют себя ждать, — заметил Стормер. — Пппоздно п-п-приходящим — кости! — процитировал Маршаль латинскую пословицу. — Итак, сегодня вечером? — спросил Блоттон. — Безотлагательно, приедут опоздавшие или не приедут,— мы летим. Все направились в выходу. — А... а... а... а, может быть, вы фф-уступите мне свою ккомнату? Обменяемся? Я ххкомпенсирую вас 1 — подойдя к Стормеру, спросил Маршаль. — И не подумаю 1 — ответил тот с обычной грубостью. — Леди Хинтон распределила правильно. Вы тоньше меня, и вам легче пробираться по коридору. — Ннно все-таки... фф у меня язва жжжелудка... ■— А у меня ожирение сердца, склероз, подагра. —■ Нно... сто тысяч долларов я предложил бы... — Приберегите их для себя. Скоро, кажется, на Земле они будут стоить столько же, сколько и на небе. Лицо барона побурело — знак того, что он сердится. Мар¬шаль что-то прошептал своими толстыми губами и отошел от Стормера. У лесенки выходящих из ракеты встретил озабоченный коммерческий директор.. Он протянул Цандеру только что полученную радиограмму. — Можете огласить! — «Три сорок утра Ричардсон покончил с собой, Гохфел- лер передумал», — прочитал вслух Цандер*. Послышались соболезнования. — Ричардсон и.Гохфеллер поступили глупо, — сказал Стормер. — Если нельзя больше бороться за сохранение ка¬питала, то мы должны по крайней мере бороться за спасе¬ние жизни! Это сообщение произвело на Маршаля и Стормера потрясаю¬щее впечатление. Им теперь еще сильнее казалось, что это действительно смерть самого капитализма. На Земле им нечего было больше оставаться. Лететь, лететь как можно скорее... В семь часов тридцать минут вечера все собрались в ракете. В каждой каюте уже стояли приготовленные гидростабили- з&торы и лежали специальные костюмы. Хинтон запротестовала было, но Цандер заговорил с нею таким неожиданно повелительным тоном, что она опешила и позволила облачить себя в костюм и уложить в ящик с соленой водой. Ганс, Винклер и Цандер собственноручно «упаковали» всех пассажиров. — Ну-с, — сказал Цандер. — Телефон с головной буксир¬ной ракетой включен? —■ Есть! — ответил Винклер. — Пора закрывать входную дверь! — Цандер подошел к еще открытой двери. Огромная толпа собралась посмотреть на отлет. Полиция Стормер-сити удерживала толпу на почти¬тельном расстоянии. Возле ракеты оставались только ком-мерческий директор, Пуччи и инженеры, которые должны были продолжать строительство «ковчегов» после отлета Цандера. Они начали прощаться. Вдруг из толпы послышался истерический крик женщины: — Пустите меня к нему! Пустите 1 Какая-то худощавая, стройная брюнетка в изящном дорожи эм костюме, с чемоданами в руках спорила с началь¬ником полиции. — Но я жена его! Я имею к нему важное поручение! — услышал Цандер среди наступившей тишины, — заинтере¬сованная происшествием, толпа затихла. Женщина прорвала кордон и быстро побежала к ракете, выкрикивая на ходу: — Мне необходимо лично видеть его, передать важнейшие известия! Следом за женщиной бежала прислуга-подросток с тремя огромными круглыми коробками, в каких обычно хранят дамские шляпы. — Скорей, скорей, Полин! — торопила она горничную. — Вы понимаете, я едва не опоздала! Ах, боже мой, я не успела представиться! Я личный секретарь барона Мар- шаль де Терлонжа Мадлен Делькро. — Дозвольте, сударыня, — пытался уяснить положение Цандер, совершенно ошеломленный этой неожиданной ата¬кой.■— Но, ведь, мы летим через несколько минут! И вооб¬ще... — И вообще, никаких разговоров. Я лечу, и кончено! Цандер пожал плечами и с недоумением посмотрел на подо¬шедшего Винклера. — Ну что вы прикажете делать? Винклер рассмеялся. Цандер посмотрел с отчаяньем на часы-браслет. Остава¬лось пять минут до отлета. — Это же не женщина, а чорт! Идите скорее за нею! Каюта номер четыре. Уложите ее в ящик немедленно.. По- пытайтесь объяснить, уговорить, но на уговоры особенно не тратьте времени^ Ганс и Винклер ушли. Ив одной картонки послышалось жалобное мяуканье. Этого еще нехватало I Цандер бросился закрывать внешнюю дверь. Автомати¬ческий затвор был так хорошо прилажен, что это заняло всего несколько секунд. Столько же времени потребовалось, чтобы сразу на все овна надвинуть металлические ставни. Цандер зажег электричество, побежал к себе, с лихорадочной быстротой надел на себя костюм, лег в ящик, закрылся и схватился за телефонную трубку, уже соединенную со ска¬фандром. — Алло, Поллит, у вас все готово? — Алло! — отвечал пилот головной ракеты, инженер Поллит. — Готово! Летим? — Летим! Это были последние слова, которыми они обменялись перед отлетом. Толпа, стоявшая вокруг «ковчега» и двух буксирных ра¬кет, вскрикнула, но этого крика никто не услышал, по¬тому что он был покрыт страшным взрывом, словно сразу выстрелили десятки тяжелых орудий. Огненные полосы чудовищной силы извергались из нескольких дюз буксир¬ных ракет. Ракеты дрогнули, сорвались с места, понеслись вверх по рельсам и вдруг взвились на воздух. Все окрестные горы осветились ярким светом как во время извержения вулкана. Гром затихал вдали, а горы еще долго грохотали эхом. Несколько минут весь воздух дрожал от этих непрерывных гулких громыханий. Комета, созданная руками человека, прорезывая с ужа¬сающим свистом земную атмосферу, устремлялась в бес¬предельные бездны неба. Огненная полоса, все умень¬шавшаяся, чертила на темной синеве неба золотую линию полета. Комета превратилась в искрящуюся точку, которая все уменьшалась и нако'нец совсем погасла. Самые дальнозоркие люди еще различали в бинокли и трубы некоторое время одну подвижную, быстро мерцавшую звезду среди неподвиж¬ных, но вскбре и они потеряли ее из виду. .Первый «Ноев ковчег» покинул Землю... Первый «Ноев ковчег» оставил землю. ИЗ ДНЕВНИКА ГАНСА ФИНГЕРА Спустя некоторое время после отлета «ковчега» при восстано-влении советской властью Стормер-сити были найдены дневники и общие тетради Ганса Фингера. У молодых студентов астронавигационного института, бу¬дущих капитанов космических кораблей, общая тетрадь Ганса, исписанная им в стеклянном шаре в Стормер-сити и в ракете во время полета, пользуется большим успехом. Над какими вопросами приходилось думать первому молодому участнику звездоплавания? Как завоевывал он крепости учебы? На каком уровне находились тогда вообще теоретические и практические знания в области звездоплавания и астронавигации ?.. Кое-что об этом стало известно из тетрадей Ганса. Итак, выполняя совет Лео Цандера, начинаю «Заметки для себя». Винклер, со своей стороны, дал мне совет:. «Постарайся каждую мысль, как бы она тебе ни казалась проста, продумывать до конца, чтобы у тебя не оставалось ни малейшей неясности. Учись думать самостоятельно — это главное. Старайся избегать ошибок,’ но не бойся их. Когда научишься мыслить самостоятельно, впоследствии ты найдешь и исправишь ошибки — не только свои, но и чужие». Ну, что ж, постараюсь Делать «самостоятельные ошибки», самостоятельно овладевая знанием, буду продумывать «про¬стые» вещи... I. Почему так трудно оставить Землю и улететь в небо? Земля цепко «держит» все тела, находящиеся на ней. Она до скупости бережлива. Земля не хочет «терять» ника- мешка, ни песчинки из своего достояния — ронять «в небо». Она притягивает к себе все "тела. Что это за сила — притяже¬ние, — Д сущности, ученые еще точно не знают. Я думаю, что это —сила электрического происхождения. Земля не только ревниво бережет все то, что лежит на ее поверхности. В сфере своего притяжения она ловит и «кос¬мическую рыбку», плавающую в мировом пространстве, — от космических пылинок до огромных метеоров в сотни и ты¬сячи тонн. Впрочем, тою же скупостью и алчностью «приобретения» обладают и все остальные мировые тела. Закон тяготения Ньютона — всеобщий закон космоса. И в звездоплавании тяготение имеет и отрицательную, и положительную сторону: если тяготение затрудняет от¬лет, то оно же облегчает посадку. В самом деле. Легко ли было бы «попасть в цель», при том движущуюся с огромной быстротой, «выстрелив» ракетным снарядом с Земли, кото¬рая также движется (Земля имеет свои различные движе¬ния: вращение вокруг оси, обращение вокруг Солнца, дви¬жение вслед ва Солнцем и т. п.), в цель ничтожно малую, имея в виду необъятность небесного пространства? Но за¬дача оказывается не столь сложной, если принять во вни¬мание, что вокруг каждого мирового тела на тысячи кило¬метров раскинута «сеть» притяжения. И стоит только по¬пасть в эту сеть притяже¬ния, как об остальном уже почти не приходится забо¬титься: невидимая сила при¬тяжения сама приведет ра¬кету прямо к цели. Не надо будет затрачивать даже го¬рючего: планета-цель доста¬вит пассажиров на свою поверхность «за собственный счет». Вернее, в... кредит, по¬тому что при обратнйм отлете придется вернуть планете ее энергию, преодолевая ее при¬тяжение уже собственными силами — горючего и двига¬теля. Легко прийти «в гости», но трудно уйти, — таково уж планетное «гостеприимство». Достигать иных планет было бы не так уж сложно, если бы в расчеты не вмешивалось притяжение третьих мировых тел. Ведь, каждое тело согласно физике стре¬мится притянуть к себе другое. Для нас, жителей Земли, таким «третьим лицом» является прежде всего Солнце, тяго¬тение которого будет преследовать нас всюду в пределах солнечной системы. Вот простейшая схема полета межпла-нетного корабля между «трех огней» — трех зон взаимного притяжения. Пунктиры 1 — 1,2 — 2, 3 — Зи есть границы этих зон. II. Итак, Земля «тянет» все тела, не отпускает их от себя. При этом она совершает известную работу. Значит, и обратно: чтобы «оторвать» от Земли — как кусок 'железа от магнита — и поднять на известную высоту какой-нибудь предмет, надо также затратить работу. Если нам удалось поднять в одну секунду с Земли камень весом в один килограмм на высоту одного метра, мы затратили энергию или совершили работу в 1/76 лошадиной силы, или работу одного килограммометра в секунду. Чтобы подняться с Земли и улететь, силе земного притя¬жения надо противопоставить большую силу, нежели сила притяжения. Задача эта как будто разрешена уже в аэроплане. Но аэроплан все же остается пленником Земли. Он может только скользить в воздухе над земной поверхностью. Крылья поддерживают его в упругой воздушной среде. Пропеллер, отталкивая воздух назад, тцнет аэроплан вперед, как лодку при нажиме весла на воду. Летчик «забирает высоту», и аэроплан, в сущности говоря, скользит, как глиссер, под¬нимаясь вверх по более или менее отлогой воздушной горе. Разница только та, что глиссер опирается поплавками на воду, а аэроплан — крыльями на «скользкие» воздушные молекулы, и аэроплан может, до известного предела, сам вы¬бирать «крутизну горы». В безвоздушном же* пространстве аэроплан — мертвая машина, неспособная летать: без ат¬мосферы нет кислорода, необходимого для горения бен¬зина. Но это еще полбеды: кислород можно было бы взять в баллонах. Главное же — в пустоте не на что опереться крыльями и не от чего отталкиваться гребному винту- пропеллеру. Летать в пустоте может только реактивный, ракетный снаряд. III. Нужно ли продумывать до конца, почему летит ракета? Для меня это как будто ясно, но подумаю еще раз над чертежом. Вот в разрезе два цилиндра, в центре которых произо¬шел взрыв, — скажем, пороха. Левый цилиндр «а» закрыт, в правом «в» имеется внизу выходное отверстие («дюза» ракеты). Что происходит во время взрыва? Жидкое (спирт, бензин) или твердое (порох, динамит) горючее при взрыве переходит мгновенно в газообразное состояние. Каждая молекула газа — это своего рода бомбочка. И все эти бомбочки, осво-божденные взрывом, разлетаются во все стороны совершенно так же, как лучи света от источника света. Летят, пока не встретят препятствия в виде стенки и ударятся об это пре¬пятствие, произведя на него давление. И именно пот эму, что бомбы-молекулы разлетаются равномерно во все стороны, они так же равномерно давят решительно на все точки сте¬нок цилиндра. Цилиндр «а» наглухо закрыт. Газам —- бом- боЗКаМ^мояекулам — некуда вылежать. И еслй сделки ци¬линдра выдержат давление, то цилиндр «а» при взрыве не сдвинется с места именно потому, что бомбы-молекулы на¬жимают, давят одинаково на все точки внутренней поверх¬ности стенок цилиндра. Верхняя «бомба» толкает стенку вверх, нижняя вниз. Таким же образом удар в левую стенку уравновешивается ударом в правую* и цилиндр при взрыве не падает ни вправо, ни влево, не летит нй вверх, ни вниз. Иное положение соз¬дается в момент взрыва в цилиндре «в», имеющем внизу отверстие. В нем взаимно уравновешены только удары в боковые стенки. «Бомбы», летящие вниз, находят отверстие и вырываются через него наружу, очти не ударяя в нижнюю стенку. «Бом¬бы» же, летящие вверх, встречают препятствие и всей своей силой бьют в эту верхнюю стенку, толкают ее вверх. Получается раз¬ность давления газов: внизу оно почти, отсутствует, зато все удары обрушиваются на «потолок» цилиндра, и силою своего напора поднимают вверх весь цилиндр. С какою же скоростью полетит такой цилиндр-ракета? Очевидно, с тою же, с какой летят газовые молекулы-бомбы. Так как нам удобнее изучать скорость полета тех газовых молекул, которые вылетают нарушу через отверстие, то эти скорости и принято измерять как скорости «отброса» газовой Струи. Каков отброс, таков и верхний толчок, такова и ско¬рость. Это теоретически .А практически это верно только для случая в межпланетном пространстве. Если же взрыв проис¬ходит на Земле, то скорость отброса, а следовательно и поле¬та — не всегда одинакова даже при одном и том же горючем. Это потому, что при взрыве вылетающие из цилиндра газы встречают большее идон меньшее сопротивление атмосферы и сопротивление стенок дюз. Это сопротивление тем больше, чем быстрее сгорает горючее и чем плотнее наружная среда. При мгновенном взрыве выходящая струя газа встречает выходного отверстия настоящую «воздушную пробку», тобы пробить эту пробку, надо затратить некоторую ра- боту, Потерять Часть Энергий, сЛёДоёаТ&йЬйо й Часть скоро1 сти. Чем плотнее среда, тем пробка крепче. Плотность же воздуха зависит от высоты над уровнем моря. Значит, с высокой горы, где воздух реже, ракета полетит с большей скоростью, а в безвоздушном пространстве — с полной. Выходит, что ракета идеально приспособлена для полетов именно в безвоздушном пространстве. На 8емле вовдух только мешает ей, тормозит скорость ее полета. Какой же величины, формы должна быть ракета, какая необходима скорость отброса газов горючего, чтобы вынести межпланетных путешественников за пределы земного при¬тяжения? Приходится еще раз вернуться к вопросу о притяжении. IV. Чтобы вычислить необходимую силу противодействия земному притяжению, надо точно энать величину последнего. Как же ее узнали? Определяя скорость падения тел на Землю. С какою конечною скоростью падает тело из мирового про¬странства на Землю, с такою же, а .пожалуй и большей, очевидно, должна вылетать и ракета с Земли, чтобы преодо¬леть ее притяжение и не упасть обратно на Землю. Вычис¬лено (опускаю самые расчеты), что при начальной скорости вылета с земной поверхности в 8 км в секунду тело носилось бы вокруг Земли, как новый спутник, вроде маленькой Луны. При скоростях от 8 до 11 км/сек. тело летало бы вокруг вемли по эллипсу. При 11 км/сек. уже по параболе. Избегнув йрй такой скорости Притяжения Земли настолько, Чтобы перестать быть ее спутником, тело все же не ушло бы от сферы солнечного притяжения, сделавшись спутником Солн¬ца. И, наконец, достигнув секундной скорости в 13 — 17 км, ракета может пуститься в свободное звездоплавание. Для достижения разных планет (как имеющих разные массы) требуется и разная скорость; так, для достижения с Земли орбиты Меркурия — 13,5 км/сек., Бенеры — 11,4, Марса — 11,6, Юпитера — 14,2, Урана — 15,9, Нептуна — 16,2, Плутона —16,4. Для других планет, конечно, различна и начальная ско¬рость, необходимая, чтобы освободиться от оков их притяже¬ния. Вот эта скорости: Для Луны — 2,4, Марса — 5, Вене¬ры — 10,3, Меркурия — 3,7, Юпитера — 60, Сатурна — 35, Урана — 22, Нептуна — 24, Плутона — 4,9, Солнца — 618 км, сек. Таковы скорости. Скорости же полета, как я уже упоми¬нал, зависят от скорости «отброса» газовой струи, а скорость последнего зависит от качества горючего. Вопрос о горючем — один из главнейших для осуществления межпланетных полетов. Необходимы скорости в 11, -13, 17 тысяч метров в секунду, тогда как газы, вылетающие, например, из поро¬ховой ракеты, не могут приобрести скорость больше 2400 м/сек. Керосин, нефть, бензин дают при сгорании скорость отброса газов 4300 м,сек. — больше пороха. Но этого же слишком мало1 Наибольшей скоростью обладает газовая струя водорода, сгорающего в чистом кислороде, — 4970 м/сек., т. е., около 5 км, сек. Но на практике максималь¬ных скоростей удавалось достигнуть, сжигая бензин с кисло¬родом, — лишь в 2000 м, сек. . К вопросу о горючем, как энергетическом источнике для преодоления земного тяготения, можно подойти и с другой стороны. Ведь, в конечном счете, полет на Венеру, Марс, Луну и пр. означает не больше, не меньше, как совершить работу поднятия «энного» количества'килограммов (вес ракеты, горючего, пассажиров и др.) на «энное» количество метров высоты, т. е., произвести работу «энного» количества кило-граммометров. При совершении всякой работы происходит выделение тепла. Работа и тепло есть только различные формы энергии. • Тепло, которое необходимо, чтобы нагреть 1 кг воды на 1 Градус Цельсия, называется одной большой калорией. Одна калория тепла всегда равна 427 килограммометрам работы. Значит, и к горючему мм можем подойти нё ТоЛьйо 6 Тоййй прения скорости отброса газов, но и с точки зрения его калорийности. Для нашей цели — забросить ракету на Венеру — требуется работа «энного» количества килограммо¬метров или, что то же, «энное» количество тепловых калорий. «Прощупаем» различные виды горючего с этой стороны. I кг пороха дает, сгорая, 1420 больших калорий, 1 кг смеси водорода и кислорода-—3860 калорий, нефть, керосин — II 100 кал., атомный водород — 34 000 — в 8 раз больше предыдущей смеси. 1 кг радия за время своего распада '(увы, слишком медленного: грамм распадается в течение 1600 лет!) дает 18.101 больших калорий. Чудовищная цифра, превышающая примерно в триста тысяч раз калорий¬ность самых сильных взрывчатых веществ. А 1 кг внутри¬атомной энергии в двигателе Цандера даст 153.10,в кало¬рий — в 15 миллиардов раз больше, чем порох. Выбор немалый, но практически еще дается в руки немно¬гое. Сколько же нцм надо калорий, чтобы забросить 1 кг хотя бы на Луну,выбросив тело на высоту земного радиуса?Длина Этого радиуса — 6 336 000 м. Значит, для того, чтобы за¬бросить на Луну камень весом в 1 кг, надо затратить 6 мил¬лионов слишком килограммометров. Килограмм же наиболее калорийного горючего (смесь водорода с кислородом) дает пока на практике не более 2900 калорий, а так как каждая калория дает 427 килограммометров работы, всего эта смесь даст 2900 X 427 = 1 238 300 килограммометров, вместо необ¬ходимых 6 миллионов слишком. Выходит, что наши «сорта» горючего не в силах перенести на Луну даже собственную тяжесть... Вывод, чорт возьми, малоутешительный. Но не следует за¬бывать, что, во-первых, ракета потребляет горючее не на всем пути ( в данном примере— 6 366 000 м), а лишь в первые Минуты, — дальше она летит «по инерции» за счет первых минут горения, во-вторых, ракета в пути сжигает горючее И тем самым облегчает свой вес. V. Следующий важный вопрос -— о двигателе. Ведь, и хорошее горючее может принести мало пользы, если дви¬гатель будет поглощать «на себя» значительную долю горю¬чего, непроизводительно расходовать его или, выражаясь техническим языком, будет обладать малым коэффициентом полезного действия. Достаточно привести в пример паровое— это наиболее прожорливое и технически неэкономическое «Животное», которое лишь б—-8% поглощаемой энергии «отдает», а 92 — 94% выпускает... на ветер. Вот график коэффициентов полезного действия различных двигателей: Цандер эаявил, что его ракета будет «обратна паровозу»: будет испольвовать не менее 94%, терять — не более 6% энергии горючего. Он много работает над конструкциями. Я видел их у него в лаборатории сотни. Он испытывает различные формы дк>8, подбирает тугоплавкие сплавы (ведь, в дк>8е температура при взрыве должна достигать 3000 градусов!), конструирует системы охлаждения дюз (жидкий кислород с температурой минус 180 или холодом мирового пространства — минус 273 градуса), производит испытания различных материалов для оболочки, — влияние на нее жгучих лучей и мирового холода безвоздушного простран¬ства и пр. Из какого материала Цандер предполагает сде¬лать оболочку и дю8ы ракеты? Ведь, ни один ив известных мне материалов не может выдержать огромной температуры, которая возникает при горении горючего и трении стенок ракеты об атмо¬сферу. йа Землю вместо 'Ро^о, чтобы улетать б мировое про* странство? Что ломает радиоволны, отражает их, искри¬вляет их путь, поглощает (явление фединга) и пр. Ока* зал ось, что все это—действие кристаллической оболочки, облегающей атмосферу Земли, как скорлупа, — слоя Хиви- сайда. Этот слой неравномерно ионизируется солнечными лучами и, в зависимости от характера ионизации, произ¬водит различные воздей¬ствия на радиоволны. Слой Хивисайда — тоже своего рода панцырь, панцырь для радиоволн. Радиосвязь чрезвычайно важна для нас. Вот по-чему с особым вниманием— приходится изучать слой Хивисайда. ’На графике, набросан¬ном мною, видны изломы— пути радиоволн, отражен¬ных слоем Хивисайда. • Наконец, не с мень¬шим вниманием прихо¬дится изучать электрон¬ные лучи Солнца. Я на¬бросал два рисунка, изо¬бражающие эти лучи. (Только у меня тень на земном шаре получилась не совсем удачно, — она похожа на поток элек¬тронных лучей, идущих от полюса к полюсу. На самом деле эти потоки существуют лишь над полюсами, словно вихревые магнитные поля.) Что 8а вулканы, водо-вороты, гольфштремы электронных потоков! Какие бури, • ураганы проносится над полюсами и вблизи Земли! Как это все будет, влиять на работу наших электро-станций, радиостанций, точных аппаратов?... А нельзя ли овладеть и этими потоками электронов? VI. Главнейшее о полете. Питание. Человеку надо 3000 больших калорий в сутки (энергия 0,5 кг угля или 1 кг муки, или 2 кг мяса, или 3 кг картофеля). Это — Энергия солнечных лучей на 1 кв. М, если даже испольвовать всего 7%. Необходимо лишь пре¬образовать солнечную энергию в питательные вещества (наша оранжерея 1). • Температурные условия. В ракете их можно создать лю¬быми. Но какова будет внешняя температура солнечной и теневой сторон ра¬кеты вблизи различных планет? Близ Земли: тень минус 89°, солнеч¬ная сторона минус 20,4° Цельсия. Близ Венеры: минус 57° и плюс 72° (жарковато!). Марс — мцнус 124° (погибнешь,' ^сл& хорошо не «прото¬пить» ракету 1) и минус 35° даже на солнечной стороне. Вблизи Мер¬курия — плюс 20° (это еще в тени!) и плюс 136° '— на солнечной /т-н-и..,^. стороне (лучше и близ¬ко не подлетать!). На Венере внешний слой оболочки — плюс 60°!. Впрочем, о Венере гово¬рят равное. Американ¬ский астроном Джинс полагал, что на Венере земной человек вообще мог бы существовать только в астрономи¬чески отдаленном будущем. Полетим, — узнаем, кто прав. Посадка. Это куда сложнее, нежели старт-. Вот схема нашего предполагаемого спуска на Венеру. Подлетаем к Венере по параболе, входим в ее атмосферу, получаем торможение и мчимся вокруг нее по большому эллипсу. Этот первый тур совершаем почти в 5 часов. Снова касаемся атмосферы, снова торможение,новый облет по эллип¬су, уже меньшему, и так пять туров по эллипсу, последний, шестой, по кругу — в верхних слоях атмосферы, — и нако¬нец врезаемся в нижние слои атмосферы, идем на снижение по касательной и садимся, ослабляя инерцию контрвзры- вами передних дюв. Конечно, трудно представить, чтобы эта¬кая громадина не «шлепнулась» при посадке, а села «бабоч¬кой». Цандер и Винклер уверяют, однако, что посадка бу¬дет почти плавной, без ударов. Сомневаюсь... Цандер фанатик.' На что он еще надеется, кроме своих знаний? Риск — да какой! Впрочем, теоретически все было разработано дав-но еще Циолковским. Итак, попытаюсь резю¬мировать эту часть'*'моих записок. Основы астронавигации сводятся таким образом к следующему: Весь путь ракетного корабля точно вычислен заранее. Заранее опреде¬лены для кащдого мо¬мента путешествия: 1) ве¬личина угловой скорости гемного шара и той пла¬неты, к которой ракета будет направлена, и 2) те неподвижные звезды, ме¬жду которыми Земля и планета назначения долж¬ны быть видимы. Если в известной момент окажется, что видимые рагмеры Земли больше предвычисленных, — значит, ракета летела с мень¬шей скоростью, и обратно. Если Земля или Венера ока¬жутся не вовле тех звезд, которые должны окружать ее по расчету, — значит, ракета сошла с намеченного пути. Это, так сказать, вехи в небесном океане, указывающие «фар¬ватер». Сложнее определить расстояние пройденного пути при огромных скоростях, близких к скорости света. В этом слу¬чае 3 необходимо пользоваться световыми акцелерометрами (приборы , для измерения ускорения в полете). Световой акцелерометр для определения скорости корабля в отношении какого-либо светила основан на том же методе, что и приме-' няемый в астрономии прибор для определения радиальных движений звезд, т. е. движений, направленных к нам или от нас. Подобно тому, как тон повышается, если звучащее тело (например, гудок паровоза) приближается к нам, — увели¬чивается число звуковых колебаний, воспринимаемых ухом в секунду,—и световые «тоны»— изменение окраски линий спектра от различной длины волны — зависят от того, при-ближается или удаляется от нас источник света. Пропуская луч от звезды через спектроскоп и изучая изменение линий спектра, можно определить, приблизилась или отдалилась ракета от той или иной звезды. Вот принципы всего зтого для меня ясны и как будто просты, но расчеты, которые я видел у Цандера, чрезвы чайно сложны. Из общих вопросов астронавигации, по-моему, надо гнать: а) Какие расстояния предстоит пролететь межпланетному кораблю, чтобы достигнуть той или иной планеты, Ь) какие планеты и другие небесные тела могут встретиться на пути и каковы их размеры, с) какими движениями обладают в пространстве эти тела, <1) какое влияние они могут иметь на корабль, е) изменение под этим влиянием курса и напра¬вления полета, I) каковы условия живни на этих планетах, 8) вопросы устойчивости полетов и управляемость ракеты. Это, конечно, далеко не все. Такие «мелочи», как опреде¬ление скорости полета, ускорения, положения ракеты по отношению к планетам, определение положения встречных метеоритов, температуры межпланетногЬ пространства, спо¬собы наблюдения внешнего мира (когда окна закрыты), определение солнечной радиации и т. д. и т. д. — являются в будущем нашем полете буквально решающими. > Отсюда возникает вопрос о том огромном арсенале сложней¬ших приборов (или их комбинаций), которые придется брать с собою в полет. Время придется измерять специальными хронометрами, ускорения равными приборами, основанными на инерции масс каких-либо тел, положение ракеты в пространстве можно определить визированием разных небесных тел и планет с поправкой на их собственные скорости и время полета. «Вход» или «выход» в атмосферу планеты можно определить или по нагреванию оболочки ракеты, или приборами, дли оптическими инструментами. Наблюдения ва внешним ми¬ром можно вести при помощи перископов. Устойчивость в полете достигается или. взрывами (расположение дюв — по Циолковскому — спиральное), или специальными жиро¬скопами. Для установления всех этих условий в Стормер-сити были организованы специальные лаборатории по исследованию: горючего, двигателей, материалов, конструкций, управле¬ния ракетой и устойчивости. Особо выяснялись и разре¬шались аэродинамические, акцелерометрические, астрономи¬ческие проблемы, физиологические вопросы (влияние уско¬рений, температур, света, невесомости, космических лучей, пониженного атмосферного давления в ракете, отсутствия гемных смен времени, суток и т. д., межпланетной сигна¬лизации и т. д. и т. д.). Р. 8. Цандер и его инженеры не упускают ни одной мелочи, ни одного «пустяка», хоть и отдаленно связанных с предстоя¬щим перелетом. Я думаю поэтому, что полет будет успешным. А впрочем... ЧАСТЬ ВТОРАЯ В МИРЕ НЕВЕСОМОГО ГЛАВА I. Начало вутешествия едва не превратилось в его конец. В момент взрыва Цандер испытал чрезвычайно странное, необычайное ощущение, словно по его телу прошла тепловая вибрация, от которой оно словно сжалось, уплотнилось, напряглось. Страшный вврыв мгновенно переместил в про¬странстве каждую молекулу, каждый атом вещества ракеты и всех тел, находящихся в ней. Стенки предохранительного ящика надавили в момент отлета на заключенную в нем воду, атомы воды сжались, как упругие мячики, передавая вибра¬цию соседним — скафандру, молекулам вовдуха в нем и затем молекулам тела Цандера. Так пытался определить свое состояние и его причины Цандер. Он попробовал двигать руками, ногами. Движения были медленными, связанными плотною средою соленой во¬ды, но вто уже было чисто внешним торможением. Нервы и мышцы действовали нормально. — Алло, Цандер, как вы себя чувствуете? — услышал он в телефон голос инженера, ведущего вторую буксирную ра¬кету. — Отлично! — ответил Цандер. — Как дела? — Головная буксирная ракета уже иврасходовала горю¬чее и отчалила. Поллит хорошо справился с задачей, не правда ли? Вы даже не заметили. Сейчас я буду увеличивать силу взрывов своей ракеты. Так как произойдет при этом ускорение движения, то вы почувствуете это. Ну, как?.. — Да, почувствовал, — отвечал Цандер. — Перед тем, как вы покинете нас, скажите за секунду, чтобы я мог не¬сколько изменить направление полета, Иначе, как бы наш «ковчег» не наскочил на вас. Когда я пущу в ход свои дювы, «ковчег» сделает порядочный прыжок. — Есть1 — коротко ответил инженер. И черев неко-торое время сообщил: — Отчаливаем! Всего хорошего! Надеюсь, до скорого свидания... Привет Венере! Если... Но последних слов Цандер не слыхал. Ракета, очевидно, отделилась уже от «ковчега», разорвав при этом телефонный провод. Цандер повернул включатель. Сразу заработали пять дюз «ковчега». Снова это ощущение вибрации! Еще по¬ворот, еще пять новых дюз начали низвергать воспламенив-шиеся газы. «Представляю, как скверно чувствовали бы мы себя при таком бешеном ускорении без ваших гидроаморти¬заторов 1» — подумал Цандер и нажал рычаг. — Что такое? Ра¬кета не изменяет направления полета?» — Алро, Ганс! Алло, Винклер!.. Молчание. Неужели с ними что-нибудь случилось?.. «Ковчег» может нагнать буксирную ракету, и тогда они столк¬нутся, как два мировых тела... Цандер поспешно повернул включатель назад, еще и еще, постепенно выключая дюзы. Пять, три, две... Достаточно! Опасность столкновения ми¬новала. Довольно нескольких секунд, чтобы буксиры сни-зились и открыли путь для «ковчега». И можно будет снова ускорить полет. Но Винклер, Ганс?.. «Ковчег» еще далеко не вышел из сферы земного притяжения. И оставлять такое ускорение, которое достаточно только для уравновешивания этого притяжения, значит «топтаться на месте», понапрасну растрачивать драгоценное горючее. Однако другого выхода нет. Цандер быстро открывает крышку ящика, выходит из него, стаскивает каучуковый костюм и спешит на другой ко¬нец ракеты. Ускорение полета еще значительно. Как только Цандер вышел из воды, то почувствовал большую тяжесть во всем теле. Словно на голову ему надели тяжелый железный кол¬пак, к рукам и ногам привязали по чугунному ядру. Ему стоило больших усилий передвигать руками и ногами. Его окружала воздушная среда, более разреженная, чем на Зем¬ле, — ведь, в ракете бьша всего одна десятая нормального атмосферного давления. А между тем Цандеру казалось, что он движется в какой-то среде с огромным сопроти¬влением, словно в вязком болоте, в которое он провалился с головой. Цандер не дошел еще и до кают-комцации, а уже. был весь покрыт испариной и тяжело дышал. «Надо было бы мне вы¬ключить еще одну дюзу», думал он. Внутри ракеты было неподвижно и тихо. Глухо стучал мотор инжекторов, подающих горючее. Безвоздушное про¬странство не передает звуков, и взрывы газов не были слыш¬ны. При том ракета летела со скоростью, превышающей во много раз скорость распространения звука. Мирно светили электрические лампочки. Ничто не говорило о том, стоит ли ракета еще на своей взлетной площадке, или несется с кос¬мической скоростью в пространство. Дверь в каюту Хинтон была полуоткрыта, и Цандер мимо¬ходом взглянул, что там делается. Груды спешно наваленно¬го багажа и посредине каюты — длинный, большой ящик, в котором пребывала леди. Но Цандеру было не до нее. Он спешил на помощь своим товарищам. Путь казался бесконечно длинным. Задыхаясь, он прошел кают-компанию, добрался до каюты Стормера и, шатаясь, остановился, чтобы перевести дух. Неужели у него не хватит сил добраться до кормы?.. Глупости. Надо только крепче взять себя в руки. И он вновь начал переставлять свои свин¬цовые ноги. Комната Маршаля... Шнирера... Что это?.. У Цандера закружилась голова. Он ухватился за стену, но тяжесть чу¬гунного тела давила его. Сейчас он шел против движения ракеты, центробежная сила действовала навстречу, нажимая на грудь, живот, колени, как бесшумный вихрь. Цандер упал. Он стиснул зубы, страшным усилием воли удержался от того, чтобы не потерять сознания, и пополз, чувствуя вкус крови во рту. Да, ползти было легче, чем итти1 Но этот невидимый вихрь центробежной силы, пронизывая его тело, словно выпивал его силы, высасывал, как высасывает вентилятор пыль. Сознание мутилось... Страшные мысли ворочались в мозгу. Неужели Ганс и Винклер погибли?.. А если сейчас погибнет и он, то весь «ковчег» превратится в летающее кладбище... Йе возобновляемый кислород истощится. Пассажиры одни за другим задохнутся в своих «гробах». Восемнадцать трупов будут лететь в «ковчеге». Потом истощится и горючее рабо¬тающих дюз. Ракета будет лететь по инерции. Но сила зем-ного притяжения еще не преодолена. Что станет с ракетой? Или, быть может, она уже в сфере притяжения Луны? Нет, рано. Скорее всего, ракета будет носиться вокруг Земли, как ее новый спутник... Мертвый спутник с мертвыми телами. «Фу, чорт возьми! Лео Цандер, ты должен доползти! В кормо¬вой части ракеты, как и в капитанской рубке, есть аппараты управления. Там можно изменить работу дюз. Ползти, ползти!..» Вот, наконец, и каюта номер два. Ганса. Дверь, к сча¬стью; открыта. Каюта пуста... Ящик.открыт... На полу валя¬ется скафандр... Что с ними?.. Цандер собирает последние силы. Он уже не ползет, а подвигается вперед, какими-то судорожными движениями выброшенной из воды рыбы. Последняя каюта... Цандер вползает в нее. Посреди каюты стоит открытый ящик. В нем полулежит Винклер в водолазном костюме, но без скафандра. Ганс в таком же костюме с открытой головой лежит, положив руки на плечи Винклера, как Ромео над гробом Джульеты. Первою мыслью Цандера было — ползти к ним и попытать¬ся привести их в чувство. Но, вспомнив о причине их болез¬ненного состояния, Цандер, собирая последние силы, пополз к последней, кормовой каюте. Он вновь почувствовал вкус крови во рту. Выключатель был всего в нескольких шагах от него. Еще одно нечеловеческое усилие... Засыпанный зем-лей чувствует себя, вероятно, не хуже... Рука медленно тя¬нется к выключателю... Сознание мутится... Лампочка светит над головой. Где он? Отлет... Ракета... Значит, он все-таки жив... Что произошло?.. Цандер с тру¬дом пытается вспомнить. Он поднимает руку вверх. Она взле¬тает, как перышко. Цандер пытается подняться, и только от одной этой попытки взлетает вверх, оттолкнувшись рукой от пола. Значит, ему все-таки удалось выключить дюзы. Сознание совершенно возвращается к нему. Мысль работает с необычайной четкостью и легкостью. Скорее на помощь Гансу и Винклеру! Он спешит выбраться из каюты, но это не так-то легко. Нет больше ускорения полета, ракета летит по инерции, это одно и то же, что падать с высоты. Тела «потеряли» свой вес. Цан¬дер, отталкиваясь от стенок, мечется по каюте, как бильярд¬ный шар от лу8ы к лузе. Наконец ему удается ухватиться эа ремешок у стены. Перебирая ремешки, он быстро выбирается из каюты, цепляется по стенке коридора, «взлезает» как на крышу в каюту Ганса. Фингер уже самостоятельно сидит на полу и смотрит на Цандера как только что проснувшийся человек, Винклер лежит еще без памяти. Его невидящие глава полуоткрыты, тонкая отруйка крови застыла у рта. Ганс вскакивает на ноги, тотчас летит к потолку, бьется головой, летит вниз, снова вверх, и так продолжает прыгать, как игрушечный чортик в стеклянной баночке, пока Цандер, пробравшийся к нему по «полу», не хватает его ва ногу. — Что случилось? — спросил Цандер. — Как ты оебя чувствуешь? — И думает: «Здоровый мальчишка! Перенес этакую передрягу, и хоть бы что1» — Я в порядке, — недаром тренировался, а вот с Вин¬клером, кажется, плохо. Надо сбегать или «слазить» в нашу аптечку. — Но что у вас произошло? — Сейчас расскажу. — Ганс, цепляясь ва ремешки, упол¬зает с быстротой обезьяны и черев минуту возвращается с нашатырным спиртом,- одеколоном, камфорой, шприцем. У Цандера еще трещала голова и горели веки глаз, словно засоренные острыми песчинками, но он принялся приводить в чувство Винклера. Ганс помогал ему и рассказывал: — Все наделала эта мадам вертихвостка. Надо было поокорее уложить ее. А она, вместо того, чтобы выслушать нас, истерику за истерикой. Кое-как справились. Уложили, закрыли. Так она еще в дыхательную трубу кричит: «Вар¬вары! Изверги! Большевики! За что Вы загнали меня в гроб? Коммунисты проклятые!»—Ганс усмехнулся и подумал: «На¬счет коммунистов она-таки не ошиблась». — Пока с ней во¬зились, ясно, что сами не успели «угробить» себя. Начали одеваться, а тут и бросило нас вот к этой стенке. Слышу, будто Винклер стонет. Это когда я сам немного в память при¬шел. Голова разламывается, руки, ноги не слушаются, — ползу. До него дополз, хотел надеть ему скафандр и уложить в стабилизатор, да сам возле него и свалился. Цандер покачал головой. — Надо бы вынуть из ящика доктора, — сказал Ганс. — Иди, Ганс! — сказал, улыбнувшись, Цандер. Он все больше начинал любить и ценить этого юношу. Прошло на земных часах несколько минут, которые Цан¬деру показались очень долгими. Несмотря на все меры, Винклер не подавал признаков жизни. Наконец из-за боковой стенки двери показался доктор и рядом с ним Ганс. Доктор был, как всегда, в черном, наглухо застегнутом сюртуке, с сосредоточенным взглядом из-под нависших бровей. Ганс уже предудредил его о способе передвижения, и Текер бы¬стро подполз к Винклеру и осторожно стал на колени, боб- держиваясь от резких движений, которые могли отбросить его далеко от пациента. Медленным движением он вагнул свою руку и вынул из внутреннего бокового кармана стето¬скоп, непременную принадлежность его профессии. Подумай, он так же осторожно переложил его в левую руку и взял правой рукой руку Винклера, нащупывая пульс. — Да, пульса нет... — сказал Текер. — А если бы и был пульс, я, признаюсь, затруднялся бы сказать, норма¬лен он или нет. То, что нормально на Земле, может быть ненормально здесь. И вообще здесь мне придется переучи¬ваться. Создавать, так сказать, небесную медицину. Для того чтобы я мог действовать с привычной уверенностью, мне необходимы и привычные условия или по крайней мере не слишком отличные от земных. Не могли бы вы создать хоть на время такие условия? Думаю, что это было бы полез¬но и для нашего больного. Цандер понял его. — Хорошо, — сказал он. — Я сейчас заставлю работать боковую дюзу. Она придаст ракете вращательное движение вокруг своей малой оси. Здесь, на конце ракеты, появится 'особо ощутимая центробежная сила, и все тела снова «при¬обретут» вес. Цандер удалился. Текер, сидя на полу, продол¬жал держать Винклера за пульс. Как ни был осторожен док¬тор, но он еще не приобрел необходимых навыков и невольно, изменив позу, оттолкнулся от пола рукой. В тот же момент он «вознесся» к потолку вместе со своим бесчувственным пациен¬том, извлеченным из воды. Часть воды, обволакивавшей во¬долазный костюм, при этом взлете сорвалась, но не потекла вниз, а собралась в шарики различной величины, которые устремились к потолку, отлетели от него, продолжая ка¬чаться, словно маятник. • В тот же момент невидимая сила опустила доктора и Винк¬лера на пол. Они снова получили вес, хотя и меньший, чем на Земле. Повидимому, это изменениё скорости полета и связанное с тгм изменение кровяного давления произвело на пациента благодетельное действие. Винклер издал хрип, а доктор тор¬жественно возвестил: —. Пульс есть1 — Ганс и Цандер вздохнули с облегче¬нием. —. Ну, вот что, Ганс, пора, пожалуй, освободить и наших уз- ников. Они, вероятно, уже дайно проклинают нас. Пойди к ним а я побуду здесь с доктором, пока Винклер не придет в себя... Ганс привык точно и быстро исполнять поручения, но никогда еще его лицо не выражало такого огорчения. Цан¬дер понял его чувства. — Хорошо, оставайся ты здесь, я сам справлюсь. «Вот она, теория и жизнь, — думал Цандер. — Расчеты ломаются в самом начале. Драгоценные минуты проходят, а мы, вместо продолжающегося ускорения, летим с одина¬ковой скоростью. Отложить «пробуждение мертвых», чтобы еще раз пришпорить ракету? Но для этого пришлось бы по¬ложить в' амортизатор Винклера, а он требует ухода. Ну, что ж, дадим нашим пассажирам передышку 1» «Мертвые» уже давно ожидали своего «воскрешения». Стормер сначала бранился на нерасторопность «команды», потом он вообразил, что находится в руках большевиков, которые сыграли с ними страшную шутку. Ганс, Винклер, да и сам Цандер — кто они такие? В сущности говоря, он не знал их. А что, если они коммунисты или продались больше-викам и вот теперь уморят их, избранников общества? От этой мысли он обливался потом в своем «гробу». Хинтон решила, что ее обманули в ином: что такой способ— обычный для перевозки пассажиров на межпланетных ко-- раблях, но ей только не говорили этого. «Неужто они будут и кормить меня по этой кишке?» Епископ.сначала читал псалмы царя Давида, потом ватих. Маршаль де Терлонж отдавался давно неиспытанному по¬кою. Он тихо смеялся от радостного возбуждения. Подумать только — освободиться от всех дел, телефонов, волнующих телеграмм, вечного хождения на острии напряжения нервов! Располагать своим временем — это ли не блаженство? Маленький Текер мирно спал на груди матери. Пинч вертелся в своем ящике. Шнирер зафилософствовался и не замечал, где он и что с ним. Никогда еще ему так хорошо не думалось. Абсолютная тишина. Амели мысленно разговаривала с женихом, вспоми¬ная, однако, Цандера и Ганса и сравнивая их. Повар Маршаля, китаец Жак, хранил обычную свою мол¬чаливость. Его первым и освободил Цандер. Жак вылез из ящика с таким видом, как будто поднялся со своей кровати. — А где будет кухня? Надо барону готовить обед! — ска¬зал он. — Подождите немного, покажу, — ответил с улыбкой Цандер. Пинч, как только вышел, схватился ва свою ваписную книжку и забросал Цандера вопросами, следуя неотступно ва ним, как истый репортер. Неожиданная пассажирка, когда Цандер подошел к ее ящику, продолжала еще в дыхательную трубу ввывать о помощи. Выйдя ив своего заключения, она сначала распла¬калась, потом, как артистка в мелодраме, воскликнула: — Вц мой спаситель 1 А где барон? Ведите меня к нему! Пока Цандер извлекал банкира ив ящика, Мадлен тихонь¬ко стояла в углу, притаясь, как кошка. Не успел Цандер снять скафандр с головы Маршаля, как Мадлен предстала перед ним. Барон, увидав ее, обмер. Его и без того выпуклые глава сделались совсем рачьими. Тупо посмотрев на Делькро несколько мгновений, Маршаль вдруг втянул голову в плечи. Если бы только мог, он сжался бы в комок и юркнул в водолазный костюм. Но он не обладал та¬кой способностью. Его голова с побуревшим лицом осталась наружи. —■ Э-э-э... А-а-а... — больше он ничего не смог произ¬нести. — Вы недовольны? —- спросила' Мадлен. — А я так спе¬шила! Думала, как обойдется барон бев личного секретаря? Ну, снимайте же скорее ваш балахон, — смеясь тормошила она барона. — Вода соленая — я попробовала. Вы не просо¬лились? «Что могло заставить ее бросить Париж?» недоумевал барон. Делькро сама объяснила ему это. Оказалось, что она ис¬кала спасения в «ковчеге» от своих многочисленных романти¬ческих похождений. Она бежала от слишком бурных «вемных удовольствий»... — Н-но кх-кх как же вы увнали?.. — Я давно знала о вашем полете. Читала ваши письма, подслушивала! — ответила она просто. ГЛАВА II Происходят окончательное «воскрешение мертвых» и некоторые «небесные чудеса». Постепенно все «мертвые» были воскрешены. Толстая, старая леди Хинтон, снимая водолазный костюм, неожиданно выпорхнула из него, как только толкнула его вниз, — сам он «почему-то» не хотел падать к ее ноРам, и она оказалась под потолком... шокинг... Хинтон беспомощно барахталась, вися в воздухе. Она находилась близко к середине ракеты, где центробеж¬ная сила почти не действовала. Леди перегнулась вниз, что¬бы прижать края платья к ногам и, к удивлению своему, не почувствовала прилива крови к голове, как вто бывало с ней обычно. Она позвала на помощь Эллен. Цандер втолкнул племянницу к тетке, но Эллен была не менее беспомощна. Она пронеслась через всю каюту, ударилась головой о Противо¬положную стенку, отлетела назад и замахала руками, пыта¬ясь ухватить тетку за платье, но ничего не могла поделать. Какой-нибудь сантиметр отделял ее руку от ноги Хинтон, и это расстояние она не могла преодолеть. — Что случилось? Это же невозможно 1— возмущалась леди. — Эллен, иди же сюда или лети! — Я не могу, тетя! — отвечала девушка, вися в середине каюты. Цандер влез в каюту, не обращая внимания на Хинтон, взял ее за руку и научил, как пользоваться ремепжами. Хин¬тон, а вслед за нею и Эллен спустились «вниз». «Какой скандал! — думала Хинтрн.— Знала бы, ни за что не полетела бы в этой штуке!» Наконец Хинтон привела себя в порядок и осторожно усе¬лась в свое кресло. Она сидела в мрачной задумчивости. Из соседней кают-компании доносились голоса. Среди них слы¬шался чей-то как будто незнакомый женский голос, высокий, вибрирующий, раздражающий. Кто бы это мог быть? Гости? Но откуда и как они могли появиться здесь?.. Хинтон крепко держалась за налокотники кресла. Ее трон (все-таки водворенный в «ковчег») напоминал ей о Земле и как будто связывал с Землею. Хинтон решила просидеть на этом кресле все путешествие. Это был островок «твердой земли» среди бесконечного ничто... Леди откинулась на спинку кресла и*в то же время по привычке уперлась ногой о скамеечку. Кресло откинулось назад и — о, ужас! —завертелось в воздухе. В дверь постучались, и она услышала голос Блоттона: — Ма тант, можно вползти? Впустить или не пустить его? Ведь, это же ужасно 1 Но вращаться так еще ужасней. — Войдите! — сказала она, намереваясь сказать «нет». — Я еще не видал вас, ма тант. Как вы себя чув... Блоттон не договорил и, несмотря на вскГвыдержку, при¬обретенную воспитанием, едва не расхохотался, видя почтен¬ную леди В роли белки в колесе. — Позвольте помочь вам, леди! — сказал он. Стараясь сделать это наиболее тактично, он подполз по стене со сторо¬ны головы Хинтон, схватился за ручку кресла и благопо¬лучно спустил его на. пол. Хинтон была совершенно удручена. Увы, ее кресло — по¬следняя опора — не было больше опорой. Хинтон была встречена в кают-компании с надлежащим почетом. Вся мебель в этом помещении уже была прикреп¬лена, как на пароходах, к полу. Сидящие на ней привязали себя к сиденьям ремешками и чувствовали довольно устой¬чиво. Пинч зажимал в коленях дорожный баул своего хозя¬ина, а Стормер держал в руках бутылку шампанского. — Мы решили ознаменовать свой благополучный отлет и выпить по бокалу шампанского, — сказал он. — Ну-с., итак... — продолжал Стормер, раскачивая гру¬шевидную, осмоленную пробку. — Пробка неожиданно вы¬скочила, брызнула пепа. В то же время бутылка вырвалась из рук и полетела в косом направлении к стенке. Все вскрик¬нули, Цандер рассмеялся. — Вот вам самый простой пример того, как действует ра¬кета. Бутылка шампанского что реактивный снаряд. . — Увы, этот пример нам стоит потерянного удовольствия. — Нисколько! Из бутылки выброшено силою газов только немного пены. Шампанское не вытекает несмотря на то, что бутылка плавает, обращенная вниз горлышком. — Почему? — Потому, что нет силы тяготения, которая извлекла бы жидкость из бутылки. С этими явлениями нам еще не раз придется иметь дело. Посмотрим, как вы справитесь с вашей бутылкой, — загадочно прибавил Цандер. — Вино цело, выпить его не трудно. Стормер поймал бутылку и опрокинул над бокалом. Шампан¬ское не выливалось. Стормер заглянул, не застрял ли в гор¬лышке кусок пробки, — объяснениям Цандера он еще не верил. Нет, горлышко было свободно. Он тряхнул бутылку. Из нее вылетел «кусов» янтарной жидкости в виде колбаски, быстро принявшей форму шара. Шар ударился о край бока-ла, разбился на мелкие шарики, которые полетели в равных направлениях. Некоторые из них в виде мелких капель по¬пали на лица и руки близ сидящих и расплывались по по- вёрхности кожи. Часть жидкости осталась в бокале, но не заполнила дно, а растеклась тонким слоем по стенкам. Все смотрели почти с ужасом на эти чудеса; как посетители кабачка Ауэрбаха на забавы Мефистофеля, зашедшего туда с Фаустом. Потом взоры всех обратились к Цандеру. — Увы, я здесь не при чем, — ответил он на общий немой вопрос. — Все происходит согласно физическим законам. Ведь, каждое жидкое тело, если на него не действует сила притяжения другого тела, приобретает форму шара под влиянием сил внутреннего тяготения этого тела. Каждая молекула такого тела стремится к центру, и все молекулы постепенно располагаются в форме шара. — Но из бутылки выскочила колбаска, а не шар! — ска¬зала Амели. — Горлышко придало жидкости при выходе продолгова¬тую форму. Но как только жидкость оказалась на свободе, она собралась в шар. . — Но что же мы будем делать с нашим шампанским, вы мне вот что скажите?! — спросил Стормер. — Кажется, в бутылке еще осталось вино. Хорошо, что я не вытряс все! — Да, сделать это не так-то просто, — отвечал Цандер. — Когда мы наладим нашу жизнь, нам придется обедать в своих каютах, где мы сможем создать .почти земные условия тяго¬тения. А на тот случай, когда нам по необходимости придется пребывать в мире невесомости, я кое-что припас и я предло¬жу вам сейчас же ознакомиться с ракетной посудой. Цандер вытащил припрятанные под столом «бутыли» и «стаканы». Бутыли имели вид резиновых мешков с наконеч¬никами, «стаканы» очень напоминали соски, отличаясь от них большим размером. Цандер извлек также и небольшой насос. Одни из присутствующих смеялись, другие негодовали. — Вот до чего мы дожили, лорд-епископ, нас будут кор¬мить из детских рожков! — сказал Маршаль, почти не заи¬каясь, что с ним бывало редко. — Фи! Вся поэзия убита! — сказала Делькро, брезгливо морщась. — В этих бурдюках вино потеряет весь свой вкус. — Значит, вы отказываетесь, господа, от шампанского? — спросил Цандер, беря бутылку от Стормера. — Нег1 Нет! — послышались голоса. — Так я начинаю! — Он извлек насосом вино из бутылки и накачал в мешок-бутылку. Открыв небольшое отверстие в «стакане», он, надавив мешок, налил жидкость в «соску». По Мёрё Поступления ЖиДкостй, Войду* ий собКН выходил черев верхнее отверстие. — Вот и готово! — сказал он. — Кто желает попробо¬вать? Все нерешительно переглядывались. Пинч протянул было руку, но, посмотрев на своего патрона, спрятал ее под стол. — Дайте! — решительно сказал Стормер и взял соску с видом Сократа, принимающего чашу яда. Все смотрели на него. Он помедлил, несколько смущенный, и принялся со¬сать. Делькро звонко рассмеялась. Маленький Текер запла¬кал. Все развеселились, и соски разошлись по рукам. Самые горячие тосты, конечно, были... за гибель совет¬ской России. После завтрака Хинтон оккупировала каюту № 19, смеж¬ную с капитанской рубкой. Следом за ней помещалась Эллен, далее — епископ, Блоттон, семья доктора, Мэри, словом, весь «придворный штат» леди. В кормовой части, за каютой Винклера и Ганса — Мар- шаль, Делькро, Стормер, Шниреры, Пинч, китаец. Цандер настаивал, чтобы повар был помещен в каюте № 3, смежной с каютой Ганса. Но Маршаль возражал: «по размеру акций» он имел право на такие же удобства, как леди Хинтон. Это задело Стормера, который вложил в «ковчег» не меньше барона и привлек огромное количество акционеров. — Между нами говоря, немалая доля их денег ухлопана нами на наш «ковчег». Это ускорило отлет. — И если им рабочие Стормер-сити не помешают восстани¬ем и нехватит денег для постройки «ковчега» № 2 и последу¬ющих, акционеры, пожалуй, предъявят нам иск, — сказал Маршаль, улыбаясь. — Пусть попробуют прислать сюда судебную повестку! — ответил Стормер. Делькро заявила, что она ваймет каюту рядом с бароном. Стормер принужден был помириться на № 5. За ним следо¬вали каюты Шнирера, Амели, Пинча и китайца-повара. — Что касается Жака, господа, — сказал Цандер, — то вы сами скоро уступите ему каюту № 3. Цандер решил укреплять свой авторитет капитана, давая несговорчивым пассажирам «уроки наглядного обучения». Когда с вопросом о размещении было покончено, Цандер предложил всем без исключения поучиться уменью двигать- ся'в невесомом пр:странстве. --г Двигаясь «пешком», вам ДолВо НриДеФсй перебираться по стенкам. Надо научиться перелетать. Полагаю, что для вас это будет довольно приятным, новым видом спорта. Сейчас я превращу вас в крылатые существа. — Цандер вы-нул два складных больших веера. Делькро, увидав веера, быстро протянула к ним руку, но Цандер, немного поколе¬бавшись, передал крылья мистеру Пинчу. Пинч схватил веера и начал махать ими. Он легко, как бабочка, вспорхнул к потолку, перепорхнул к окну и начал возвращаться назад. — Браво! Браво 1 — послышались голоса. Польщенный общим вниманием, Пинч решил эффектно «спланировать» к своему стулу. У Пинча правая рука была, как у большинства людей, развита более, чем левая. Ею он махнул сильнее, получился неожиданный вираж, и Пинч, к своему собственному ужасу, сел верхом на плечи своего патрона. — Мистер Стормер, — сказал Цандер. — Вы простите мистера Пинча и убедитесь в его невиновности, когда сами начнете летать. И надеюсь, что мы все скоро будем соперни¬чать в этом искусстве с лучшими из стреков. Но нам необ-ходимо научиться еще одному — более сложному — искус¬ству — поворачивать тело в невесомом пространстве. Поз¬вольте вас обескрылить, мистер Пинч. Так. Теперь дайте мне вашу руку. Цандер приподнял Пинча в вовдухе, придал его телу го¬ризонтальное в отношении «пола» каюты положение и оста¬вил так. — Вы висите в воздухе лицом внив, вам нужно повернуть¬ся вверх. Попробуйте это сделать. Пинч, привыкший к легким успехам, начал ворочаться, но на этот раз его ждал полный провал. Он сжимался, рас¬правлялся, изгибался, корчился, даже пробовал ухватиться рукой ва носок ботинка и дергать — не тут-то было. Выбив¬шись из сил и распрямившись, он оказался лежащим или, вернее, парящим совершенно в том же положении, которое ему придал Цандер. Цандер вынул металлический диск, подал Пинчу и сказал: — Держите диск так, как будто вы несете тарелку с супом, и начинайте вращать диск. Не бойтесь выронить, — не упадет. Пинч старательно выполнил приказ — и что же1 В то время как диск начал вращаться в одну сторону, тело Пинча— Долькро и Пинч учились управлять веерами и диском в противоположную. Таким образом он не только «перевер* нулся» вверх, но и продолжал вращаться, как на перекла¬дине трапеции. •— Попытайтесь, замедляя движение диска, остановиться и именно в таком положении, чтобы лицо оказалось обра¬щенным кверху. Это было не так легко сделать, но в конце концов удалось Пинчу. •— Теперь поверните диск ребром к груди. Вращайте! И тело Пинча начало кувыркаться над «полом», как стрелки часов. — Когда вы приспособитесь к этому диску, то в состоянии будете придавать своему телу любое положение. ■— Я полагаю, что это можно сделать и при помощи кры¬льев, — ответил Пинч. ■— В каюте — да, но не в безвоздушном пространстве. А, ведь, нам придется выходить из ракеты наружу. Там крылья уже не нужны будут. Таким же самым образом управляется и полет нашей ракеты, — продолжал Цандер. — Применяя силу действия прямых или боковых дюз, мы можем прида-вать ракете вращение вдоль большой и малой оси, повора¬чивая то ту, то другую ее сторону к Солнцу, заставляя ле¬теть «кувырком», направляя ее полет в любом направлении. Легкий «ракетный» костюм, на поясе—два веера и диск—- таково будет наше обмундирование. — Я устала, — сказала Хинтон. — Я должна итти к себе спать. На Землз, вероятно, уже ночь. А здесь ставни закрыты, и не разобрать, день или ночь. ■— Открывать ставни еще рано, —1 отвечал Цандер. — Да и открытые ставни вам немного скажут. Что же касается вре¬мени, то нам придется оставить .счет по земным часам и сут¬кам. Этим вопросом мы еще займемся. Сейчас же, господа пассажиры, действительно лучше всего лечь спать, причем я рекомендую лечь в водолазных костюмах на «водяную постель» гидроамортизаторов. Ручаюсь, что выспитесь вы идеально. За это время я набрал бы кое-какое ускорение, — различайте скорость полета и ускорение, — самоопреде¬лился бы в мировом пространстве, сделал подсчеты. — А вы сами будете ложиться в ящик? — Да, почти всю работу я произведу, лежа в нем. Итак, спокойной ночи! Я пришлю Ганса помочь вам. Когда про¬снетесь, нажмите кнопку в крышке, крышка подымется, и вы сможете выйти. Но не делайте этого, пока я коротким сиг¬налом телефона не предупрежу вас, что ускорение кончи¬лось. Иначе вы можете серьезно пострадать, как пострадал Винклер. У Стормера вновь проснулись его подозрения. Положим, все пассажиры были благополучно извлечены из их ящиков. Но это еще ничего не доказывает. В «ковчеге» может быть большевистский заговор. Надо следить. Стормер имел зоркий глаз, но слишком грузное тело. И потому он решил поручить Пинчу заняться сыском. Пинч охотно принял это предложение, ибо всюду совать свой нос было его профессией. ГЛАВА III. Как Лео Цандер, вместо завтрака, накормил пассажиров «ковчега», уроком астрофизики. В «ковчеге» наступила первая «ночь». Пассажиры лежали в ящиках и еще не спали. Темно, тепло, дышать легко, ле¬жать мягко до неощутимости. Черев дыхательную трубу до¬носится отдаленное гуденье. Маленькое, едва заметное из¬менение самочувствия. Прохождение через тело каких-то сил. Вероятно, Цандер приостановил кувырканье ракеты. Чем-то они заняты — Цандер, Ганс, Винклер? Пинч пробует открыть крышку ящика, жмет на кнопку, но крышка не поддается. Этот предусмотрительный Цандер. Без него не выйти из заключения. Цандер приостанавливает вращательное движение ракеты, выравнивает ее полет, открывает ставню окна, смотрит-на небо. Ракета летит в густой тени Земли. Солнца не видно. Цандер определяет градусные расстояния, измеряет углы между несколькими светящимися точками мирового про-странства, делает засечки, призывает на помощь жироскопы, акцелерометры. Недаром Цандер никого не пускал к себе, когда жил на Земле 1 Даже Винклер не знал, что на мезонине Цандер пре¬вратил одну из комнат в будущую «капитанскую рубку меж¬планетного корабля>. Это могло показаться игрой: Цандер просиживал в своей рубке ночи напролет, наблюдая звезд¬ное небо сквовь окно, проделанное в крыше, представлял себя летящим в ракете, давал различные задания, разрешал задачи, словом, овладевал наукой астронавигации и искус¬ством капитана межпланетного корабля. Вот почему он так уверенно работал сейчас. Покончив с работой, он обратился к Винклеру и Гансу с такой речью: — Я, признаться, отчасти умышленно уложил всех пас¬сажиров, чтобы они нам не мешали. Вы внаете, что я вел опыты над реактивными двигателями, действующими энер¬гией атомного синтеза. Теоретически и опытно — в условиях эемной лаборатории — задача мною как будто разрешена. «Энергию для энергии» синтеза атомов должно дать Солнце. В вапасе имеется у меня и другой «кнутик» для подстегивания нашей ракеты — электромагнитные силы. Тут нам должен помочь с Земли Пуччи. «Пуччи плюс Цандер»... вы, ве¬роятно, слыхали такую фразу? «При помощи комбинации этих нескольких способов я надеюсь довести полет ракеты до таких скоростей, которые еще и сейчас считаются на Земле фантастическими. На¬стало время проверки. Я воспользовался тем, что у нас не¬сколько кают оказалось свободными, и успел погрузить в ракету мои атомные и электромагнитные двигатели. Для начала мы попр буем, что нам даст энергия атома. Вот в этом кусочке меди заключена атомная энергия, достаточная для того, чтобы вынести нас за пределы солнечной системы, вернуться обратно, пролететь вдоль и поперек орбиты всех планет, вновь унестись в звездам и вновь вернуться. Винк¬лер, вы чувствуете себя сносно? Можете принять участие в работах?» — Я чувствовал бы себя вдвое хуже, если бы не смог при¬нять в них участие, — ответил Винклер. — Мы все приготовим, затем сами уляжемся в гидроамор¬тизаторы, а... проснувшись, наши пассажиры даже не за¬метят что мы заставили их тела мчаться в мировом простран¬стве быстрее комет, что я создал им настоящую машину вре¬мени, которая, не будучи фантастической, не может перено¬сить их в прошлое, но зато в состоянии показать им будущее — то будущее, которое они, конечно, так скоро не увидали бы, если бы жили на Земле. Идемте 1 Но Винклер был еще плох, и Цандеру в эту ночь не.удалось поработать с новыми двигателями. Настало утро второго дня полета.. Все пассажиры пре¬красно выспались и чувствовали себя небывало легко и бодро. Ставни окон были открыты. Яркие лучи солнечного света вливались в каюты. Светло и тепло. В ракете вновь существовала небольшая искусственная тяжесть. В каждой каюте на стуле лежали два «ракетных»1 костюма. Один ив них — в виде шелкового «купального» костюма, другой, более «приличный» с точки зрения Хинтон, но все же «неприличный для женщины» — комбинезон. Из-за этих костюмов между Хинтон и ее племянницей произошла размолвка. Хинтон не только сама отказалась надевать «шутовские костюмы», но и запретила сделать это Эллен. И что же? Вместо беспрекословного повиновения, ' как это всегда бывало на Земле, Эллен начала возражать. — Я надеваю этот костюм. Неслыханно! Это было похоже на бунт. Вошла Мэри. — Ванна готова. Эта ванна причинила Мэри и Хинтон немало хлопот. Ванная комната помещалась в отдельном отсеке и пред¬ставляла из себя очень маленькое помещение с небольшой сидячей ванной, которая могла перемещаться на роликах в за¬висимости от того, куда перемещался «пол». На Земле, если по¬ставить ракету вверх носом, пол находился в одном месте, при боковом положении, когда ракета поднималась с Земли, пол перемещался на боковую сте ку, во время же вращения ра¬кеты и появления центробежной силы полом становился «по¬толок». Таким образом люди, находившиеся на противопо¬ложных концах ракеты, во время ее вращения были обра¬щены друг к другу головами. ■— Лейте же воду. Что вы не льете? —1 нервничала Хин¬тон, сидя в ванне с закрытыми глазами. — Я лью! — отвечала Мэри. Не могла же она заставить воду падать на голову и плечи Хинтон быстрее того, чем это позволяла центробежная сила. Кое-как омовение было кончено. Хинтон нарядилась в утренний халат и проследовала к себе. В коридоре какая-то тонкая пыль попала ей в дыхательные пути. Хинтон и Мэри закашлялись и вскрикнули. Оказалось, Мадлен вскрывала коробку пудры и неожиданно рассыпала ее, — так трудно было рассчитать свои движения в этом необычайном мире! Пудра, как молочное облако, мгновенно наполнила всю комнату. Струями циркулирую* щего воздуха это облако быстро заполнило и другие каюты. Вся ракета наполнилась словно лондонским туманом. Ото¬всюду слышался судорожный кашель. Пришлось весь воз-дух при помощи вентиляторов пропустить через фильтры, которые действовали так исправно, что скоро вся почти пудра была водворена в коробку Делькро. Волнение улеглось, и все с нетерпением ожидали завтрака. Но завтрак заставлял себя ждать. Для Жака и его кухни, по постановлению общего собрания «акционеров», была отведена каюта, смежная с кают-компа¬нией. Туда й были перенесены все кухонные принадлеж¬ности. Проголодавшиеся пассажиры, потеряв терпение, отправи¬лись в кухню разузнать, почему не подают завтрак. В кухне уже толпилось довольнб много народа: повар Мар- шаля китаец Жак, Мэри, которая готовила для Хинтон, Эллен, епископа и Блоттона, Амели, взявшая заботу .о столе отца, Марта Текер. Любопытствующие пассажиры наполнили коридор, заглядывали в кухню. Там творилось нечто неве-роятное. В воздухе плавали тарелки, кастрюли, ложки. Жак ловил их, пытаясь уложить на ящик, но они, словно играя с ним, ускользали из рук, разлетались, тарелки разбивались, и осколки плавали в воздухе, носились по кухне, отталки¬ваясь от стенок и людей. Жак, отчаявшись привести посуду к повинсгвению, попы¬тался зажечь захваченную с собой спиртовку. Повар за¬жигал спичку за спичкой. Они зажигались, но тотчас гасли. Наконец он сложил ораву несколько спичек, важег их и подвел пламя прямо к горелке спиртовки. Спирт вспыхнул, но тотчас погас. — Спички отсырели, и спирт отсырел! — сказал он на французском языке с небольшим акцентом. — Спички в порядке, и спирт в порядке, — возразил появившийся Цандер. — Но пламя не может гореть в неве¬сомом пространстве. При всяком горении или окислении происходит поглощение кислорода и выделение негорючих продуктов: углекислоты, в дяного пара. В невесомом про-странстве эти продукты горения не могут удаляться сами со¬бой как на Земле, вследствие своей легкости и первоначаль¬ной высокой температуры. Здесь они осаждаются на пламя, создают вокруг него оболочку, прекращающую доступ воз¬духа, и пламя гаснет. — Неужто же мы обречены на то, чтобы пить холодную воду? — спросил Стормер. — Можно готовить на электрической плите, она, вероятно, запасена мистером Цандером, — догадался Пинч. — Вы правы, — ответил Цандер. — Но бьюсь об заклад, что вы не вскипятите здесь вашего чайника и на электриче¬ской плите. Вы уж позвольте вас сегодня помучать. Вам самим необходимо убедиться на опыте во всем, иначе вы бу¬дете капризничать и требовать от меня невозможного: По¬ставьте чайник на плиту, вот она. Жак сбегал за водой в кормовую каюту, — здесь ее не¬возможно было бы налить в чайник, так как в середине ра¬кеты центробежная сила почти не действовала. Чайник осторожно, чтобы он не «улетел», поставили на 'плиту. Прошло пять, десять, пятнадцать, долгих минут, — ни малейшего признака кипячения. — В чем же дело? Мы хотим чаю, кофе, а не физических опытов, — сказал уже с раздражением Стормер. — А дело в том, —■ спокойно отвечал Цандер, что вода не может закипеть до тех пор, пока все ее частицы не переме¬шаются. Как происходит кипение на Земле? Те частицы воды, которые находятся на дне и соприкасаются с горячей поверх¬ностью дна чайника, становятся легче, расширяются и под-нимаются вверх. Верхние же, холодные и потому более тя¬желые частицы воды вследствие своей тяжести опускаются на дно, чтобы, нагревшись, в свою очередь подняться. Так оно и продолжается до тех пор, пока последняя частица сверху не опустится на дно и не нагреется. Тогда чайник закипает. Но здесь нет земного притяжения, которое заставляло бы более холодные, верхние, тяжелые частицы воды опускаться вниз. Смешивания не происходит, и вода не закипает. — А жарить на сковородке здесь можно? — спросил Стор¬мер, любивший бифштекс. Он захватил с собою банки с кон¬сервами. —■ Попробуем, — ответил Цандер. Он заставил Жака положить на сковородку кусок масла, сверху него—консерви¬рованного мяса и поставить на электрическую плиту. Как только масло снизу подтаяло, упругие пары масла подбро¬сили кусок мяса к потолку... Желтое лицо китайца посерело. — Я больше не могу быть поваром. Переведите меня на другую работу. —• Не отчаивайтесь, Жак, — ответил Цандер. — Дело не так уж плохо. Вам только придется привыкнуть к новым способам приготовления пищи. И Цандер начал объяснять, как готовить «по-небесному». Он показал специальные кастрюли, в которых имелись вра¬щающиеся лопасти, как в машинах «мокрой флотации». Эти лопасти, приводимые в действие электричеством, все время перемешивали воду в кастрюле, и вода быстро закипала. Показал особые сковороды с крышками, в которых можно было готовить жаркие блюда, не опасаясь того, что бифштекс и яичница окажутся на «потолке». — Стормер не ошибся: Цандер промучил голодом своих пас¬сажиров для того, чтобы в конце концов предъявить им свои требования. Теперь едва ли кто станет возражать. — Все ото, как видите, не так страшно. Но если вы хотите -иметь' завтрак и обед во-время, вы должны согласиться на некоторые мои условия. Вы сами видели и могли убедиться з том, что готовить в невесомом пространстве не легко, даже имея специально приспособленное' оборудование. Если кухня останется здесь рядом с кают-компанией, то есть в воне по¬стоянного отсутствия тяжести, то Жаку придется тратить слишком много времени на ловлю летающих по вовдуху ка¬стрюль и тарелок. Правда,-он будет мало бить посуду. Но это не меняет положения. Мыть же посуду вдесь и совершенно неудобно. Поэтому я предлагаю перенести кухню в каюту, смежную с каютой Ганса. Вот все, что я могу сделать, чтобы не беспокоить и не переселять леди Хинтон. Вы согласны, господа? Ничего больше не оставалось, как согласиться. За первым предложением последовало второе — более серьезное. Цандер заявил, что обслуживание пассажиров должно быть реорганизовано. Делать из маленькой каюты общую кухню нецелесообразно, — люди будут лишь’ме¬шать друг другу. Это первое. Второе—-на ракете должно быть проведено распределение труда. Цандер не может согласи¬ться с тем, чтобы он сам, Ганс и Винклер тратили свое время -на изготовление пищи. У них слишком много другой, более важной работы. Поэтому'Цандер предлагал: сделать Жака коком, обслуживающим всех пассажиров и команду «ков¬чега». Мэри будет ванята уборкой также всех кают и поме¬щений ракеты. Стирать, гладить будет Жак на стиральных машинах, в этом ему поможет Мэри.’ Доступ в кухню раз-решается только Жаку, Мэри и фрейлейн Текер, имеющей' грудного ребенка.. Маршаль был возмущен .этой «расстановкой сил». Этот инженеришка счел нужным, раньше переговорить с каким-то поваром, китайцем, а... не с его хозяином. — А-а-а, хь... хья возражаю. Слуга мой! Я внес за него три миллиона двести тысяч франков паевых и к-купил место. У меня режим, диэта... Он хготовит мне специальнее блюд-4 •Я не согласен... Очень сожалею об этом. Придется обойтись без вашего Ъогласия. Это было уже открытым вызовом. Маршаль стал синим от Невероятного усилия побороть препоны своей ре*ш и отчитать Цандера-как следует. Ведь, он должен был, невзирая на свою «межпланетность», защищать не много, не мало, как свой священный принцип частной собственности, ибо на Жака он смотрел как на принадлежащую ему вещь. Сегодня у него отнимут Жака, завтра потребуют его личный багаж, после¬завтра еще заставят, чего доброго, принудительно рабо¬тать... Неужели Стормер этого не понимает? Когда в каюте было убрано, Хинтон уселась в кресло поудобнее. По одну ее сторону сидел епископ, по другую — Эллен. Обстановка напоминала леди Землю, и все же была •совершенно иной... — Не кажется ли вам, мой добрый друг, — сказала она, обращаясь к епископу, — что большевики все-таки засадили нас в летающую тюрьму!?. ГЛАВА IV. Пленники машины. После завтрака часть пассажиров собралась в кают-ком¬пании. Туда же явился и Цандер. Все посмотрели на него с опаской. Капитан был слишком занятым человеком, чтобы приходить сюда просто поболтать. Очевидно, у него какие- нибудь новые идеи. — Десять часов утра. Как поздно сегодня я позавтракал,— сказал Стормер, взглянув на свои золотые часы. — По часам Стормер-сити, — заметил Цандер. — Что вы' хотите этим сказать? — спросил Стормер. — То, что ваши часы теперь не будут согласоваться с зем¬ными. Да, ведь, и на Земле не везде одинаковое время. В Аме¬рике, в Стормер-сити, сейчас около десяти часов утра, на противоположном пункте земного шара — десять вечера, в третьем месте — иное время. Земля вращается, мы летим, какой же пункт Земли вы предполагаете избрать для опре¬деления нашего времени здесь, на ракете? Все это условно, относительно. При том, как я уже объяснял вам, само -время движется не одинаково в зависимости от наличия тяготеющих масс и скорости их движения. ■— Чем быстрее движение, тем медленнее течет времй, ■—• это, кажется, говорили вы тогда? — Совершенно верно. — Как же мы будем определять дни, часы? — Наш органиэм привык к смене дня и ночи, отдыха и бодрствования. Поэтому пока будем считать "по-земному: двенадцать часов для дня и столько же для ночи. Но про¬должительность наших суток будет иная, чем на Земле. Пинч вынул часы и, глядя на секундную стрелку, взялся за свой пульс. — Вам нездоровится? — спросил доктор Текер. — Не то, — ответил Пинч, — мне пришла в голову одна мысль.—Нельзя ли хотя бы приблизительно установить бы¬строту здешнего течения времени, сравнивая ход секундной стрелки часов с биением нашего пульса? Ведь, пульс-то, я полагаю, бьется у меня как на Земле. — Напрасно предполагаете, — ответил Цандер. — Даже на Земле при быстрых полетах отмечено замедление работы сердца. Здесь оно должно быть еще значительнее. Пульс обманет вас так же, как и часы, полагаться же на субъек¬тивное чувство можно и того менее. — Значит, этот способ не годится 1 — Пинч отпустил пульс, подумал и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. — Эврика! Я читал в одном популярном американском журнале, что распад, например, радия, протекает, не помню уж с какой, но строго определенной длительностью. — Атом радия распадается в течение 1733 лет. Немного медленные часы для нашей быстротечной жизни, — сказал Цандер. —• Ну, может быть, вы бы придумали аппарат, регистри¬рующий процент распада, тогда не пришлось бы ждать так долго?—спросил Пинч.—Полагаю, что процессы химиче¬ского распада во всей вселенной протекают одинаково по характеру и времени. — И он победоносно посмотрел на всех. — Ну, и что же это дало бы вам? —• спросил Цандер. — Вы сравнивали бы ход ваших радиевых часов с ходом хро¬нометра и, допустим, убедились бы, что ваш хронометр идёт то быстрее, то медленнее. Но его ли ход изменяется, или ход распада радия? Ведь, в конце концов, все измерения времени распада радия мы делали на земле, пользуясь земными ин¬струментами и часами. Вы всё хотите поймать ва хвост абсолютное время, но, к сожалению, его не существует. — А вот еще один Вопрос, — иё унимался Пинч. — Вы говорите, что течение времени замедляется с увеличением быстроты. Значит, если лететь с предельной быстротой ско¬рости света, время совсем остановится? —■ Да, течение времени будет стремиться тогда к нулю. —г Все равно ничего не пойму, — откровенно заявил Стор- мер. — Или, если хотите, понял только одно: нам придется вести наше летоисчисление с момента отлета. — Совершенно верно. Нам придется вести условное время и летоисчисление. Неожиданно раздался взрыв и крик кока. Цандер пошел на кухню. Когда он вернулся, Стормер спросил: — Что случилось? — У Жака взорвался герметический бак для кипячения воды. Хорошо, что в этот момент он вышел из кухни, иначе его обварило бы паром. Придется еще проинструктировать нашего кока. — А мистер Пинч уж думал, что мы столкнулись с метеором. — Возможность, равная нулю1 — ответил Цандер. — В самых густых потоках метеоров, например, в Леонидах, крупинки рассеяны так, что один метеорит приходится на сто десять кубических километров. Можно подсчитать, что ракета наша должна странствовать 530 лет прежде, чем встре¬тит хоть один метеор. Простите,*но я больше не имею вре-мени беседовать об атом с вами и хотел бы поговорить сейчас об одном деле... Все насторожились. —' Путешествие в ракетном корабле для пассажира в конце концов скучная вещь, — начал Цандер недалека. — Все то же небо и те же звезды. Необходимо чем-то заполнить ваше время, иначе оно и без увеличения скорости нашего звездо¬лета будет ползти слишком медленно... — Да это мы не обижаемся. После горячки земных дел отдохнуть даже необходимо, — поспешил ответить Стормер, подумав: «Вот он куда клонит! Дело идет к трудовой повин¬ности. Не для того я выбросил миллионы и полетел на зтйм корабле, чтобы поступить в батраки к Цандеру!» Догадался и Маршалы —- У-у м-меня лева... я инвалид. —- А у меня одышка, подагра, склероз сердца, — поспе¬шил застраховать себя еще раз Стормер. ■— Я полагаю, что каждому из вас найдется такое дело, которое ни в коем случае не отзовется на вашем здоровье, — ответил Цандер. — Ведь, на Земле с вашими болезнями ВЫ довольно интенсивно работали. Работа, которую я предложу вам, будет гораздо легче. Она не потребует ни нервного, ни слишком большого умственного напряжения. Работа... для Инвалидов. ■— От-отказываюсь! Принципиально. — Может быть, барон, вы принципиально откажетесь и есть? — спросил Цандер. — Что за вопрос? Прр-продуктами мы как будто обеспе¬чены. — На сколько времени? И сколько времени продлится наше путешествие? Этого никто не может скавать. — Н-но вы же сами говорили, что можете заставить течь события на Земле с большой скоростью. Быть может, в пару наших ракетных месяцев от красной Москвы останется пепел, все революции благополучно кончатся, и мы вернемся на Землю?.. — Я еще не закончил испытания моего .двигателя лучи¬стой анергии. Нам необходимо подумать о будущем — об устройстве круговорота веществ, который обеспечил бы наше питание на неопределенно долгий срок. Не напрасно же мы взяли с собой в разобранном виде оранжерею. Кроме того, нам необходимо установить солнечный электродвигатель, телескоп. Работы, словом, много, а нам с Гансом Фингером и Винклером не справиться одним. — Недостает того, чтобы я полез на крышу огород раз¬водить!— запальчиво сказал Стормер. — Это сделают другие, более молодые и сильные, —■ от¬ветил Цандер.— Но вы прекрасно можете приглядывать эа оранжереей, за работой некоторых аппаратов, делать за¬писи, даже кое-какие подсчеты. Словом, я дам вам опре¬деленные гадания, расписание работ и вашего рабочего дня и прочее. — Продолжительность рабочего дня, отпуска, размер за¬работной платы, быть может, и штрафы за прогулы?—язви¬тельно спросил Стормер. Цандер пожал плечами и ответил: — Полагаю, что я имею дело со взрослыми людьми. Так подумайте, господа, и сегодня дайте мне ответ. Я не хочу принуждать вас, но не стану отказываться и от своего пред¬ложения. Он. вышел. Все сидели озадаченные, поглядывая друг на друга. Ш *— Мы ему пойаЖем, «ай ИоМанДобатЬ нами! — хорохб- рился ГГинч. — Да, положение необходимо изменить, — проворчал Стормер. — Почему, собственно, Цандер ввял на себя роль какого-то диктатора. Ну, капитан, допустим. Но разве мы не путешествовали в доброе ст рое время на океанских па¬роходах? Разве мы не вн ем прав капитана? Нам необходимо Подумать о форме правления* так сказать. Необходима вер-ховная Власть, которая и решала бы всяческие вопроЗь! й конфликты. Почему бы мне, например, не быть президентом?.. —* Хь — или мне? —- Или избрать леди Хинтон королевой, а нас — ее ми¬нистрами, — с улыбкой предложил Блоттон. — Не то! Не так! Не в том дело! — неожиданно, как всегда, заговорил Шнирер. — Вы сейчас ищете выхода, не находите и не найдете его. Вы обвиняете Цандера в узурпа¬ции власти 1 Но дело не только в нем. Дело в машине! Она бог, поработивший вас, а Цандер только 'верховный жрец ее. С тех пор, как вы вступили на зто чудовище, эту летящую машину, вы стали ее рабом. Она поработила вас. Она за¬ставит вас работать на нее, служить ей. Мы ворочаемся, как черви, в ее брюхе... — Как Иона во чреве китовом, — сострил Стормер. — Машина калечила людей на Земле и будет калечить те¬перь вас, если вы не истребите ее, когда прилетите на «Новую Землю». -Ну, на «Новой Земле» мы сможем заставить работать возле машин других, как делали это и на старой. Пусть рабо¬тают Цандеры, Гансы, Винклеры, Мэри, Жаки и их потомки. А мы будем и там получать те выгоды, которые дают машины и которых'я ни за что не стану отрицать, — возразил Стормер. — О, бездна непонимания! — на тон выше закричал Шни¬рер. — Да неужели вы до сих пор не понимаете, что машины угрожают не только тем, кто ходит возле них? Машины по¬рождают рабочих, рабочие несут с собой революцию, а ре¬волюции угрожают и уничтожат всех вас. Всякая машина уже беременна революцией,' — вашей смертью, вашим уни¬чтожением, как общественного класса. Большевики пре¬красно это поняли, Карл Маркс это доказал. И вам надо хорошенько усвоить это. — Что же вы предлагаете сделать? — Долой машины! Долой это исчадие ада, эти чудовища, несущие нам смерть! Ближе к природе, к естественной жизни первобытных людей 1 Только одна природа может сделать людей истинно свободными и равными. , — С-сейчас нужно одно: немедленно объявить забастовку, пойти к Цандеру и сказать, что мы н-не будем работать 1 Мы пассажиры, а не юнги! Пусть об атом не забывает Цандер. Мы построили зтот «ковчег», он наша собственность, и мы хо¬тим быть на нем хозяевами, а не чернорабочими. Так и пе-редайте Цандеру, мистер Пинч. Идите же... ГЛАВА V. О плохо устроенном космосе, теории относительности и прочих вещах. . Однажды после «утреннего» чая Пинч, обращаясь к Цан¬деру, сказал: — Когда же мы будем устанавливать зеркальный теле¬скоп? Пора нам совершить и вылазку из ракеты... — Хотя бы и сегодня, — ответил Цандер.— Вы наденете портативные ракеты, но не будете пускать их в ход, пока я не выйду к вам вместе с Винклером. Нам надо еще окончить кое-какой мелкий ремонт мотора. Ганс, вы можете отправ¬ляться на установку. Мы справимся бев вас. Итак, для начала, # пять следопытов отправятся исследовать впервые мировое* пространство и устанавливать телескоп, — улы¬баясь, сказал Цандер. ■— Наденем эфиролазные костюмы, возьмем часть зеркал и в путь1 — воскликнул Пинч. Спроектированный Цандером по идее К. Э. Циолковского зеркальный телескоп был самым совершенным и оригиналь¬ным в мире рефлектором не только по конструкции, но и ма¬териалам. Огромное зеркало в несколько десятков метров ди-аметром должно было собираться в безвоздушном простран¬стве из отдельных полированных металлических листов.. Зеркало устанавливалось на расстоянии нескольких сот мет¬ров от ракеты — фокусное расстояние — и должно было соединяться с нею легкими, тонкими трубами, при помощи которых астроном, сидящий в ракете и производящий наблю¬дения над различными светилами, мог поворачивать свой объектив под требуемыми углами. Все стеклянные части обыч¬ного телескопа—призмы, двоякововыпуклые линзы—в этом телескопе изготовлялись из воды. Дело в том, что при отсут-ствии силы тяготения в жидкостях с особой силой прояв¬ляются внутримолекулярные силы. И жидкости в этих условиях, под внешним влиянием твердых тел, могут прини¬мать любые формы. Химически чистай дистиллированная вода вливается в металлический сосуд, состоящий ив двух разбор¬ных половинок и имеющий форму двояковыпуклой линзы необходимой величины и кривизны поверхностей. Линза в своем временном футляре ставится на место и затем осто¬рожно освобождается от металлической оболочки. Вода сохраняет форму лингы и по удалении этой оболочки. Линза готова. (Ганс таким способом изготовил себе два прекрасных микроскопа с тысячекратным увеличением.) Так межпла¬нетные беглецы вооружались инструментами, которые да¬вали им возможность еще больше расширить пределы види¬мого мира ввезд. Эти оригинальные сооружения обладали только двумя недостатками: они требовали большой осторожности з об¬ращении. Малейший толчок рукой, и линза портилась. Второй недостаток: при ускорении полета или торможе¬нии зеркало необходимо было убирать, иначе оно могло разорваться. Черев четверть часа Блоттонг Амели, Мадлен и Пинч, готовые в путь, собрались в люке небольшой камеры, кото¬рая едва вмещала их. Громоздкие, неуклюжие и тяжелые на Земле, костюмы их здесь совершенно не чувствовались. В руках они держали части зеркала. На плечах путников были прикреплены портативные ракеты в виде ранца. К поясу подвешены диски вращения. Скафандры связаны телефонными проводами, чтобы люди могли разговаривать друг с другом. Кроме того, у каждого на поясе висел большой моток тон¬кой стальной проволоки. Ц ядер настоял на том, чтобы эфи- ролазы прикрепили себя этой проволокой к крюкам на об¬шивке звездолета. Он лично осмотрел костюмы, попробовал исправность механизмов, подающих кислород и приводящих в действие портативные ракеты, и кивнул головой: они уже не могли слышать его. Винклер запер тяжелую, толстую внутреннюю дверь ка¬меры. Загудел мотор вакуумнасоса. По мере того, как атмо¬сферное давление в камере уменьшалось, костюмы путников под влиянием внутреннего давления — две трети атмосферы— расширялись. Но это расширение шло до известного предела: костюмы имели, кроме нескольких слоев изоляционной тер¬мостойкой прокладки, слой частой металлической сетки, которая играла двойную роль: нагреваясь аккумулятором, она отепляла костюмы изнутри и вместе с тем увеличивала прочность сопротивления ткани на разрыв. Четыре вздувшихся фигуры действительно Казались жй- тслями неведомой планеты. Когда вакуумметр показал, что в люке осталось менее ты¬сячной доли атмосферного давления, Фингер открыл двойную внешнюю круглую дверь. Один ва другим «эфиролазы» вылезли из ракеты и прикрепи¬ли к петлям на ее поверхности концы своих троссов. Фингер первый оттолкнулся ногой от звездолета и устре¬мился в пространство. Следом за ним попрыгали «вниз го¬ловой» другие. Он уже наьинал разбираться (помогли упражнения в Стормер-сити) в ощущениях этого нового мира. Мускулы ног действовали, как пружина, оттолкнув не только путников от ракеты, но и ракету от путников, но так как масса ракеты во много раз превышала массу че¬ловеческого тела, то удар по ракете произвел ничтожнейшее изменение в ее движении, тогда как путники оттолкнулись со значительной скоростью, причем всем казалось, что не они отделились от ракеты, а ракета была отброшена от них движением ноги, они же остались на месте. Фингер смотрел на ракету. Она постепенно уменьшалась в размерах, удаляясь от них. А все-таки она от них, или они от нее? Фингер основательно продумал закон относительности пространства и времени. Он знал, что для них улетает ракета, для сидящих в ракете — они от нее, и оба утверждения правильны в одинаковой мере. Теперь каждый из спутников сделался самостоятельном небесным телом со своим собственным движением, траекто¬рией полета, своим пространством и временем. На эти новые небесные тела распространялись все законы небесной ме-ханики. Летят они или стоят на месте? И если летят, то куда? Вверх? Вниз? Здесь не было ни верха, ни низа. Ракета осталась под ногами, значит, они летят вверх. Но сияющий шар Земли плыл в мировом пространстве над их головою. Значит, они летят на Землю, то есть падают вниз. А в отношении звезд? От миллионов далеких звезд они удалялись, к миллионам — приближались под всевозможнейшими углами. Если же. за¬жмуриться, то кажется, что вообще нет никакого движения. Равномерное и прямолинейное движение не отличимо от не-подвижности,— так, кажется, сказал Галилей?.. Сколько рае он продумывал это, летая «теоретически» еще Стормер-сити, и вот теперь, когда он в действительности Приступили к сборке телескопа и оранжереи. находится «среди звезд», — постигает на практике отно¬сительность пространства, движения, времени... ! Телефоны молчат. Люди слишком подавлены, ошеломлены, чтобы говорить. Человек й космос. Никогда еще не стояли они так «лицом к лицу». Ничтожные пылинки мироздания, они обладали всемогущим умом, умелыми руками, которые подняли их .к эвездам. Маленькие, нелепые фигурки копошились в пу¬стоте неба. Это был мир вечного молчания, полной, абсолютной ти¬шины и холода. Здесь беззвучен громовой грохот всех ра¬кетных дюз. Здесь нет ни ветров, ни облаков, ни дождей, ни туманов, ни перемен температуры, нет «погоды», ни смены дня и ночи, ни времен года... И — что удивительнее всего — вселенная поражала не своей грандиозностью, а только необычайностью. «Эфиролазам» казалось, что они находятся в центре совсем небольшого шара, окрашенного в глубокий черный цвет. Млечный путь опоясывал радужным полотнищем всю сферу, деля ее на две половины. Звезды — пылинки, крупинки, горошины — сияли, не мигая, изумрудами, аметистами, алмазами, рубинами, топазами. Бледным холодным светом светились звездные кучи и туманности, необычайно четко выделявшиеся на темном фоне. Вверху виднелся земной шар, словно непомерно раздувшаяся Луна, и возле него — сама Луна — не более горошины. Земля была на четверть затем-нена. На освещенной стороне выделялись знакомые очер¬тания Африки. Слева повис в пустоте прекрасный серп Ве¬неры. Вправо пылало Солнце. По краям его диска трепетали пламенные языки протуберанцев. Свет его ослепительно ярок. Здесь было все так необычайно, не похоже на то, что мы видим с Земли. Одни только созвездия имели тот же самый знакомый «земной» вид. Так же раскинулась по небу Боль¬шая Медведица, такой же, как с Земли, имели вид Кассио¬пея, Андромеда, Пегас, Персей, Орион. Из любой точки про¬странства здесь были видны созвездья южного и северного полушария Земли. — Сер, не можете ли вы ущипнуть меня эа руку? —пер¬вым нарушил молчание Пинч. — Скажите мне: это сон или действительность. — Забавная действительность! — ответил Генри.- —• А мне кажется, что это неостроумный сон. Я не знаю, Ш) кто придумывает наши сны или-они сами придумываются, нО только эта выдумка неудачна. — Советую вам, мистер Пинч, придумать космос по¬лучше. Вы на атом хорошо можете заработать! — сказала Амели. — Эх, что сейчас делается на Пятой авеню?.. Вот там освещение не космосу чета1 Да и на Уоль-стрите ночью светлее, чем здесь днем! Амели и Мадлен испуганно жались к обшивке ракеты. Обе кисло улыбались. — Потребуйте ив кассы деньги обратно, — сказала. Мад¬лен.— Хотя вы правы. Мне также не нравится этот кос¬мос, как вы его зовете. Странно, что название прекрасного мыла, которым я всегда моюсь, присвоили этому мрачному месту. Оно не стоит того. Правда, здесь очень много звезд, гораздо больше, чем на небе Земли. Нет, я не променяла бы этот космос на витрину парижского ювелира. И потом— здесь так пусто, неуютно, мертво. В этом я также соглас¬на с вами... Рауль, черноглазый поэт, показал мне созвез¬дия Ориона и Большой Медведицы, — других я не знаю, — когда мы сидели с ним на скамье Люксембургского сада. И вот, теперь я смотрю на' них как на знакомых земляков, с которыми неожиданно встретилась в далеких краях... Милый Рауль, ау! где ты? Знаешь ли ты, что твоя Мад¬лен в черной берлоге той самой Медведицы, на которую, ты мне указывал, я так близка от нее, что могу пожать ей лапу. — Неужели, фрейлейн, ваша рука имеет сотни миллионов километров длины? — спросил Ганс. Ему хотелось сказать другое: «Неужели человеческий гений потребовалось затра¬тить на то, чтобы поднять к звездам эту земную пошлятину?» Ганс огляделся. — Как обманывают нас чувства! Полная иллюзия шара, но зцаешь, что никакого шара, предела нет, — сказал Пинч. — И, чтобы промчаться от края до края нашей Галактики с быстротою света, потребуется больше тридцати тысяч световых лет. А, ведь, мы видим и другие Галактики! — заметил Фингер. Он знал уже астрономию основательно, не меньше Винклера. — Вы, мосье Ганс, сказали: «за нашей Галактикой», Разве мы видим не весь мир? — спросила Мадлен, делая попытку завязать разговор с молодым человеком. — Я уже сказал, — начал Фингер, — что надо лететь более тридцати тысяч световых лет, чтобы пролететь нашу Галактическую систему — систему Млечного пути. Галак¬тика— это эллипсоидальное... — Нельзя ли без непонятных слов? — Как яйцо. Понятно? — совсем нелюбезно отрезал Ганс. — Эллипсоидальное скопление тридцати миллиардов солнц, не считая их спутников. Полагаю, что Уолл-стрит не обладает таким количеством лампочек? Вся эта громада имеет общее вращение. Это — Малая вселенная. Во внешней ее части расположены системы шаровых звездных куч, — сотни, тысячи миллионов солнц в каждой. Дальше—на рас¬стоянии миллионов световых лет — лежат другие Млечные пути, другие Галактики — Вселенские острова. Число этих островов, подсчитанных астрономами, свыше миллиона. Свы¬ше миллиона'Галактик, по тридцати миллиардов солнц ка¬ждая. Они, скопляясь, образуют «облака Галактик». Это высшее из известных нам в настоящее время структурных образований вселенной. Совокупность облаков — Галак¬тик — составляет Мета-Галактическую систему. И, быть может, все это вместе входит составной частью, «атомным ядром», в какую-то еще большую единицу мироздания, которую трудно даже себе вообразить. — Довольно! Перестаньте, — взмолилась Мадлен. — Ваша Мета-Вселенная — вроде детской игрушки — деревянных яиц, вкладывающихся друг в друга. «Удивительная природная способность опошлять любую идею, — подумал Ганс. — Надо было тратить порох!» Ганс продолжал: ■— А между тем космос — это вечное движение, вечное созидание и разрушение. Это «вечный двигатель», единствен¬ный, какой только может существовать. Вертятся спутники Н обращаются вокруг планет, планеты вокруг- своей оси, вокруг Солнца, вертится Солнце и со скоростью миллиона километров в год летит само по направлению к созвездиям Лиры и Геркулеса. Как приводные ремни, снуют кометы, почти со скоростью света мчатся туманности, метеориты, осколки планет, космическая пыль — остатки мировых тел — пронизывают мировые пространства во всех напра¬влениях. — Миленький, вы говорите сейчас точь-в-точь как Рауль, черноглазый поэт! — воскликнула Мадлен. —■ Непонятно, но восхитительно... — И, по капризным законам своей «ло¬гики», она задала неожиданный вопрос: — А правда ли, что когда падает звезда, то кто-нибудь умирает? — Правда, — с улыбкой ответил Фингер. — И даже не один человек, а сразу несколько сот. Простой расчет: на земле каждую секунду умирает не менее десяти людей. Падающие же звезды мы видим далеко не каждую секунду. Мадлен была несколько разочарована таким статистиче¬ским объяснением мистического поверья. — По милости судьбы, мы еще живы,—сказал Пинч,—хотя и вознесены, как Илья, на нашей колеснице на небо. Будем же жить, а жить — это двигаться! Мы теперь «небесные тела», и потому не должны отставать от своих светящихся собратьев. Мисс Амели, хотите я докажу вам, что этот космос вращается, по крайней мере может вращаться, и даже очень быстро? — Бы? — изумилась Амели. — Да, я! — гордо ответил Пинч. — Архимеду нехватало рычага, чтобы повернуть Землю, а я заставлю волчком вер¬теться всю вселенную без всякого рычага при помощи нашего диска. Птолемей... — Я не предполагала у вас такой эрудиции... — Очень жаль! Пинч много знает, да помалкивает,— хвастливо заявил он.— Птолемей считал Землю центром все¬ленной. Теперь каждый из нас станет таким центром, вокруг которого будет вращаться вся вселенная. Алло! Смотрите. Делайте то же, что и я. Он взял диск, пристегнутый к поясу, освободил его от ремня и, сжав ладонями, как тарелку супа, придал ему вращатель¬ное движение. Все последовали его примеру, поняв его мысль. «Действие равно противодействию». Вращение диска в одну сторону заставило вращаться тела Пинча и его спутников в другую. Им казалось, что сфера начала обращаться вокруг них, И чем быстрее вращался диск, тем быстрее обращалась вокруг них сфера. Солнце описывало по небу полный круг, то заходя за спину, то появляясь перед ними. —■ Теперь заставим вертеться космос иначе! — командовал Пинч с таким видом, словно он и в самом деле нашел средство «крутить» этот космос, словно камешек, привязанный к нитке. Остановив диск, Пинч повернул его, поставив ребром к груди и вновь придал диску вращательное движение. На этот раз .сфера начала обращаться вокруг них сверху вниз. Теперь Солнце скрывалось у них над. головой и всходило под ногами. — Это получше Иисуса Навина, остановившего солнце!— говорил Пинч. — Теперь космос в наших руках. Мы можем делать с ним, что хотим, так же, как и со временем. Мы мо¬жем удлинять наши «сутки», наш год или укорачивать их по собственному желанию. — Действительно, все это забавно! — сказал Блоттон. — Но, ведь, это не больше, как иллюзия, обман наших чувств. Не может же в самом деле вселенная обращаться вокруг нас! Ведь, действительное то, истинное движение происходит с нами, а не с ней! — Вопрос не так прост, как он вам кажется, — возразил Фингер. — Не забывайте, что всякое движение относительно. Тело может двигаться только относительно другого тела. То, что вы называете действительным движением тела, взя¬тым «само по себе», вообще в природе не существует. И мы с таким же правом можем сказать, что небесная сфера обра¬щается вокруг нас, а мы пребываем в неподвижности, как и обратно. — Хорошо, допустим такой случай. Вы вращаете свой диск вправо, я влево. Мистер Пинч — сверху вниз, фрей¬лейн Амели снизу вверх. Очевидно, для каждого из нас сфера будет обращаться по-разному. Не может же сфера в один и тот же момент иметь несколько и даже противоположных друг другу движений! — Сфера и не будет иметь их. Относительно каждого из нас она будет иметь только одно движение. Другой не уви¬дит его, для другого оно не будет и существовать. — Признаюсь, это превышает мое понимание!" — ответил Блоттон. — Только потому, что вы не привыкли к иному мышлению. Теория относительности Эйнш'ейна... — Пощадите! — вмешался Пинч... — Однако в астрономических разговорах по телефону мы совершенно забыли о цели нашей вылазки, — сказал Блот¬тон. — Пора приниматься и за дело. План работ отличался такой же оригинальностью, как и сам телескоп. Первой задачей участников вылазки было собрать части, установить их на определенном расстоянии от ракеты и... вернуться в ракету, оставив зеркала в миро¬вом пространстве не прикрепленными к" ракете. В при¬креплении не было нужды: и путники, и части зеркала, и ракета имели одинаковую скорость и движения и напра¬вление его. Нельзя екавать, чтобы работа спорилась на первых порах. Части зеркала были прикреплены у поясов. Приходилось держаться друг возле друга, осторожно брать механическими пальцами части зеркала, соединять и скреплять их загото¬вленными креплениями. Цандер использовал богатый опыт хирургов, специалистов протезного дела для изготовления своеобразных рук у костюмов. Изобретательский талант помог Цандеру блестяще разре¬шить задачу. Он пошел дальше хирургов-протезников и создал великолепный аппарат, дававший возможность легко и быстро управлять движением механических пальцев, которые могли сжиматься, разжиматься, отклоняться в сторону и назад под такими углами, которые недоступны для живых человече¬ских пальцев. Путешественники-участники вылазки еще в ра¬кете освоились с механизмом управления. Но все же работа при помощи искусственных пальцев требовала большого вни¬мания. Иногда кто-нибудь делал неосторожное движение — нажимал не ту тягу, — механический палец неожиданно складывался или резко поворачивался, и кусок зеркала рис¬ковал «улететь» в мировое пространство. Через пару часов — по земному времени — работа близи¬лась к концу. Ганс скрепил уже все части, кроме одной, находившейся у Делькро. Мадлен «стояла» возле Ганса, держа часть зеркала в руках. По неосторожности она прижала зеркало к груди и надавила на рычаг, приводящий в дей¬ствие дюзы реактивной портативной ракеты. Произошел взрыв, которого, конечно, никто не слыхал. Когда Ганс, повернулся к Мадлен, чтобы взять зеркало, на месте ее он увидел только легкое облачко мгновенно разлетевшегося дыма. Ганс, напряженно разыскивая глазами Делькро, быстро сообщил по телефону спутникам о случившемся. Надо было принимать немедленные меры спасения, пустив в ход портативные ракеты. Ганс быстро отцепил тросе, соеди¬нявший его с звездолетом, и, нажав кнопку на груди, заста¬вил действовать дюзу своего ракетного прибора-ранца. Пинч и Блоттон сделали то же. Их рвануло в разные стороны. У Пинча было такое ощущение, словно он получил в спину сильнейший пинок кулаком. Он завертелся кубарем. — Чорт подери того, кто вложил в ранец-ракету такой за¬ряд. Им можно убить Большую Медведицу 1 — бранился Пинч, кувыркаясь в эфире. Он почувствовал новый толчок и полетел медленнее. — Это. еще что?.. Столкновение о ми¬ровым телом?.. Но я, кажется, жив... — Алло! Алло, Фингер!..—Алло, Блоттон!.. Никто не отвечал. — Ах, вот в чем дело. Порвался телефонный провод. Однако надо прекратить это кувыркание... Сделать это оказалось нелегко. Продолжая стремительно лететь и кувыркаться в воздухе, он увидел сбоку также ку¬выркавшегося Фингера и —■ правее — Блоттона. Наконец ему удалось приостановить вращательное движение поперек своего тела. Теперь он летел «стоя». Мадлен нигде не было видно. Она успела отлететь очень далеко. Блоттон и Фингер, пустив в ход диски, также пере¬стали кувыркаться, «Мы движемся гораздо быстрее Делькро и, конечно, до¬гоним ее, если только найдем. Но разве просто разыскать пы¬линку в необъятном пространстве?.. А что делает Амели?..» Осторожно повернувшись при помощи диска назад, Пинч увидал едва заметную точку. Эта точка как будто медленно приближалась к ракете. «Амели сделала лучшее, что могла, — подумал Пинч. — Она'благоразумно пробирается по проволоке к -«ковчегу». Но в тот же момент Пинч увидал, как возле черной точки блеснула огненная полоса и точка быстро понеслась в сторону. «Несчастная, безумная девушка! Этого еще нехватало. Те¬перь придется ловить двоих...» Но кого из двух? Пинч не раздумывал. К Амели он был не¬равнодушен. При том на спасение Делькро летят уже двое, а отлет Амели заметил он один. И Пинч начал нажимать кноп¬ки, пуская в ход боковые дюзы, чтобы изменить направление своего движения. Увы,.у него не было практики обращаться с этим снарядом. Он не мог еще управлять своим полетом. Его бросало из сто¬роны в сторону, как пиротехническую шутиху. Зигзагами бороздил он небесное пространство, ничуть не приближаясь к цели. «Этак, пожалуй, и сам не доберешься до ракеты! — думал он. — Веселая штука—умереть между звезд. Аккумуляторы истощатся, и я обращусь в кусок льда. Но еще раньше исто¬щится и. замерзнет кислород, и я умру от удушья..., Бр... лучше не думать о таких вещах... Но где же Амели? Она, кажется, перестала стрелять, Огонька не видно,. Теперь ее еще труднее найти...» ДО Огонек снова блеснул и погас. В тот же момент яркий свет ослепил Пинча. Пййч был нё трус, но слишком впечатлительной натурой. Ему показалось, что откуда-то из недр мирового пространства неожиданно вынырнуло Солнце и двинулось на него. Он был слаб в астрономии, хотя и хвалился своими знаниями. Такой слу¬чай показался ему вполне возможным. «Какая-нибудь комета. Почему бы нет?..» Он похолодел от ужаса, ожидая неминуемого конца. Но в следующее же мгновение свет погас, — очевидно, направление луча про¬жектора из окна звездолета изменилось. Там наблюдали за ними и пришли на помощь. Неожиданно справа от него, ослепив ярким светом, про¬мчался огненный вихрь, оставив хвост дыма или пара. Это была «спасательная шлюпка», сконструированная Цандером именно для таких случаев. Он предвидел вее и обо всем позаботился. «Шлюпка» имела вид шара. Форма не имеет значения в безвоздушном пространстве, но шар был удоб¬нее для полета: многочисленные дюзы на его поверхности давали Возможность направлять «шлюпку» в любую сторону. Она заключала в себе значительный запас горючего и кисло¬рода. Шлюпка была двухместная, причем сиденья распола¬гались одно «вверху», другое — «внизу». Этим достигалась возможность наблюдать всю сферу. В «шлюпку» садились в эфиролазных- костюмах. Цандер и Винклер летели на помощь Мадлен. Сильный прожектор помогал разыскивать затерянное в мировом про¬странстве тело. И Цандеру удалось сделать это. Он нашел беглянку в стороне от направления полета «ковчега». Следом за Мадлен, Цандер и Винклер «выловили» других эфиролазов и, привязав их к шлюпке, доставили на.ракету. Когда все вернулись на звездолет, где их с нетерпением ожидали оставшиеся, и сняли костюмы, Мадлен закатила на¬стоящую истерику. Придя в себя, она беспрестанно повто¬ряла, прерывая речь рыданиями и всхлипами: — Домой! На Землю! В Париж, в Париж!.. Я не хочу больше, оставаться здесь! В Париж! — Вот что, — начал Цандер, когда волнение улеглось. — Мы учимся на опыте и на своих ошибках... — Я была на волосок от смерти, — перебила его Мад¬лен, — еще немного, и я упала бы на Солнце... — Ну, не так скоро упали бы, мадемуазель, — возразил с улыбкой Цандер. -—Даже если бы Земля начала вдруг падать на Солнце, то ей пришлось бы падать больше двух месяцев. Время достаточное, чтобы прийти вам на помощь. Ближайшей опасностью для вас была возможность истощения запаса кислорода и аккумуляторов для отопления. Но, ведь, мы сле¬дили за вами и во-время пришли на помощь. Все ваше несча¬стье заключалось в том, что вы повели себя в мировом эфир¬ном океане словно на пляже, не умея еще как следует плавать. Жить в ракете, в условиях невесомости, мы все уже привыкли. У нас появились навыки, которых не знают земные жители. Но мировое пространство мы еще не освоили. Нам надо учить¬ся. С завтрашнего дня мы открываем школу плавания... в пустоте. Мы должны овладеть в совершенстве нашими порта¬тивными ракетами. — Хорошо еще, что наш звездолет стоял на месте, — все еще не успокаивалась Мадлен, переживая свое приключе¬ние. — А если бы он летел? 1 Он улетел бы так далеко от меня, что вы не нашли бы меня, и я бы задохнулась, замерзла, умерла от голода, сгорела... — И она начала всхлипывать. — Вы ошибаетесь, — возразил Цандер. — Ракета наша летела со скоростью около восемнадцати тысяч метров в секунду. — Но, ведь, она же стояла, когда мы собирали зеркало! — Да, если хотите, стояла. Закон относительности... — Этот вакон относительности сведет меня с ума. И кто это выдумал его? Стояла — не стояла... — «Выдумал» Эйнштейн. И все это не так трудно понять, как вам кажется. Закон этот гласит, что не может быть безотносительного движения. Есть только движения одного тела в отношении другого. Вы вышли из ракеты в миро¬вое пространство и находились возле нее. В отношении вас ракета действительно стояла. И вместе с тем она непре-рывно летит с того самого момента, как мы оставили Землю. И вы, находясь в ракете, летели вместе с нею. Понятно? Выйдя из ракеты, вы продолжали лететь с тою же скоростью и в том же направлении, что и ракета. И именно потому, что скорость полета и направление были одинаковы, вам каза¬лось, что и вы, и ракета как бы висите неподвижно в про-странстве. «А, ведь, это лишь небольшая часть выводов теории отно¬сительности. «Здравый смысл» еще больше станет на дыбы, если ему преподнести такое утверждение: «расстояние двух точек друг от друга различно в зависимости от того, с какой из двух движущихся друг относительно друга координат- пых (связанных) систем мы это расстояние измеряем». Или проще: метр не всегда равен метру. — Словом,. — сказала Амели, — как у Шиллера: Тщетны усилья] Отважные крылья Бессильно, о дерзкая мысль, опусти. Якорь закинь в середине пути!.. — А между тем будущие поколения смогут так же легко разбираться в этих «сумасшедших» мыслях, как мы разби¬раемся в теоремах Евклидовой геометрии, — заключил бе¬седу Цандер. ГЛАВА VI. И в небе капиталисты остаются сами собой, когда увнают о «некоторых» земных дедах. ' В тот же день вечером произошло большое событие. Цандер с помощью Ганса настроил с большим трудом радиостанцию и, поставив в кают-комцании экран телевизора, радиорупор, наладил связь с Землею. С большим волнением все обитатели «ковчега», собравшие¬ся в кают-компании, услышали в первый раз голос Пуччи. — Алло! Алло! Говорит Земля!.. Алло, Цандер! Алло, Ганс! Говорит Земля А — 368 — Отормер-сити. Говорит Пуччи! Экран еще был безжизненён, но слова итальянца доноси¬лись хотя и тихо, но вполне отчетливо. — Алло, как вы меня слышите? Отвечайте, отвечайте! Я не слышу вас, — продолжал он. — Вы, вероятно, не можете нащупать мою радиостанцию направленным лучом. Ищите. Пока передаю новости. Телевизор будет работать, как только я получу по радио изображения. — Новости-то? Новости?.. — шипел в нетерпении Огор- мер. И он услышал эти новости... — «Положение в центральной Европе упрочилось... хотя...» — Она не скоро погибнет, эта проклятая советская... — Тише! Внимание!.. — «Повсюду восстания рабочих и крестьян...» — Ф — великолепно, если только в этом хь-есть доля правды... — вставил замечание Маршаль. Он привык отно¬ситься к сообщениям, фабрикуемым «рижскими корреспон¬дентами», с большой осторожностью. — «Военные заводы взрываются н поджигаются неибвест-* ными людьми. Портятся железнодорожные пути. Фаши¬сты приписывают зто деятельности коммунистов, которым Удалось организовать рабочих...» В радиопередаче произошел перерыв. Стормер, весь на¬клонившийся к Диску репродуктора^ топотом выбранился й потряс нулаками. — Да ну же, ну 1.« Но,когда радиопередача возобновилась, речь п1ла уЖе о Положении в других странах. Войны, революции... конец фашистской диктатуры... Черный диск* замолчал. Началось обсуждение новостей. Пинч перечитывал свои записи. Он был опять в роли газет¬чика и очень сожалел о тбм, что все уже внают содержание его «газеты». Наново же положение на Земле? Мнения были разноречивы. Маршаль осторожно заметил, что в общем все осталось в таком же виде, как и в момент от¬лета. Стормер был оптимистичнее. — Но вы забываете о советской России! Ведь, зто же но¬вости колоссальной важности. Советская Россия—узел ми¬ровых событий. А она близка к гибели. Для меня зто ясно, как никогда. И мы скоро полетим обратно на Землю и можем вернуться к своим делам. Обратите внимание, конъюнктура :в Англии улучшается. Англия накануне нового процвета- ния. И мои акции, значит, поднимаются. Я хочу вам сделать юдно предложение, барон. Я уверен, что и вы кое-что припряг ■тали из своих богатств, хе-хе! Золотая руда в Венецуэле и Мексике. Богатейшие залежи. Клондайк. Золотое дно. Я вам могу уступить часть акций. Это ничего не вначит, что сейчас мы не можем совершать сделки на наличный расчет. Будем играть на мелок. Ха-ха. Идет? Барон хмурился и, как ловкий политик, делал вид, что его совершенно не интересует предложение Стормера. Но его биржевая жилка уже была задета. В самом деле, он ничем не рискует. А если они вернутся на Землю?.. — Игра... именно игра! — сказал он небрежно. — И-гра в игру... — Ну, хотя бы от скуки, почему и не поиграть. А? Это гораздо интереснее, чем какие-то там лекции Цандера. Так родилась в ракете «черная биржа»... Через несколько дней Пуччи добился передачи по радио изображения событий, происходивших на Земле. На экране телевизора мелькали сцены невеселого содер¬жания. Эпидемия банкротств продолжалась. Стормер угрю¬мо смотрел на пустеющие, разрушающиеся дво] цы, на покинутые города, на закрытые фабрики, заводы с дворами, поросшими травой, на ржавеющие в порту суда,, на желез-нодорожные линии с погнившими шпалами и искривлен¬ными рельсами, на стачки и стычки... Эти картины земной жизни были ему внакомы. Не лучше были и сообщения: . «Джордж Бейкер разорен. Эдвард Харкинс — банкрот. Винцент Астор убит в собственном доме. Эдвард Ларриман покончил с собой...» Крупнейшие миллиардеры, цвет нации, величайшие ком¬мерсанты, со многими из которых Стормер был лично, знаком и вел дела, уходили со сцены один за другим... — Этот Пуччи, быть может, хороший инженер и ученый, — ворчал Стормер, —; но он никуда негодный информатор и политик. Неужто на Земле нет ничего другого, кроме этих «лебединых песен» и гробниц? По на Земле было «кое-что» и другое... На экране появлялись лачуги, едва поднимавшиеся над землей, настоящие землянки, в которых люди жили, как кро¬ты, .— изголодавшиеся, худые, — обтянутые кожей скелеты в отрепьях, сквозь которые просвечивало голое тело Были выгребные ямы, в которых копались дети в. надеждэ найти обглоданную собакой кость. Были ожесточенные схватки людей с собаками из-за этой кости и людей между собою из-за собаки, которую поедали. Были бродячие толпы голодных людей на дорогах, полях, перелесках. Были старые автомобили, перевернутые кузовом вверх и приспособленные для жилья. Был голод, одичание, во'вращение к «золотому веку без машин и техники...» Был ! еще и друг, е: отряды вооруженных рабочих на ули¬цах городов, баррикады, перестрелки с полицией, захваты складов оружия, разгром тюрем и дворцов, гибель последних оплотов реакции... Глядя на эти быстро сменявшиеся картины, пассажиры ракеты уныло вешали головы, и невольные вздохи выры¬вались из грудей. Гибла на глазах у всех цивилизация... И Шнирер, как библейский пророк, снова произносил надгробное слово над этой машинной «цивилизацией» и призывал к «естествен¬ному состоянию». 1в1 Но его не слушали. Думали о том, чем Все Это Закончится. Игра на «бирже» шла вяло. Стормер подумывал о том, не пре¬кратить ли эти удручающие «радио-киносеансы», и, тем не менее, первый оказывался возле небольшого экрана, с метр в диаметре. Оставалось одно утешение: — Как хорошо мы сделали, что покинули Землю! Чем бы все это ни кончилось, а здезь мы в большей безопасности. Два события заинтересовали пассажиров. Одно из них касалось близко самого Стормера. Пуччи, с некоторым опозданием, передал по радио о собы¬тии, происшедшем в Англии незадолго перед отлетом и про¬изведшем сенсацию во всей стране: гибель в огне одного из лучших дворцов, принадлежавшего мистеру... Стор- меру — вместе с ним самим. На экране телевизора был покаван кусок из кинофильма, снятого с пожара этого дворца, начавшегося с нижнего этажа. Огонь с необычайной быстротой охватил много¬этажное здание. На плоские крыши соседних домов опускались пожарные аэропланы и направляли на горящее здание мощные струи воды. Но здание горело как стог сена. На экране мелькали ужасающие картины: мечущиеся в окнах люди, обезумевшие от пламени, ищущие спасения и не находящие его. Груды обгорелых трупов... Вот раскопки после пожара — и снова трупы, трупы без конца... Это было последнее преступление Огормера. Но об умыш¬ленном поджоге на Земле никто не знал. О, Стормер очень ловко инсценировал пожар и свою «гибель». Прямо — Нерон XX века... Когда к пожару было все готово, он поздно вечером пригла¬сил к себе на совещание многочисленное общество коммер¬сантов, представился больным и заявил им в конце заседания, что сегодня всю ночь, несмотря на недомогание, будет рабо¬тать в своем кабинете. Ночью ему удалось незаметно уйти из квартиры. Затем он улетел в Стормер-сити. Все концы были хорошо спрятаны. «Вместе с грандиозным дворцом, — передавал Пуччи со¬общение газет, — погиб в огне пожара и его владелец, извест¬ный миллионер, «державший пол-Европы в жилетном кар¬мане», мистер Стормер, остававшийся в эту злополучную ночь у себя в кабинете. Тело, его не опознано среди трупов; боль-шинство их совершенно обуглилось. Но так как смерть ми¬ стера Стормера не возбуждает сомнений, то судебными вла¬стями были прекращены все дела, возбужденные против него. Что это за дела — говорить особенно не стоит. О мертвых или хорошо, или ничего!» — так заканчивалась статья в га¬зете. Для Стормера самым важным было то, что дела о нем пре- , кращены. Даже если он вернется на Землю, — «по-земному» через несколько лет, — эти дела будут вабыты за давностью. Да едва ли кто будет помнить о них? Их покроют иные со¬бытия, иные злобы дня. Наконец, можно будет появиться и под новым именем. . Стормер принялся хохотать. Все вопросительно посмотрели на н го. В глазах умного и хитрого Маршаля Стормер видел подозрение. Ну, что же, не все ли равно? Стоит ли оправ¬дываться и извиняться перед ними? Все равно не поверят. Но все же он сказал: — Вы думаете, господа, что я виновник этого пожара и гибели нескольких тысяч человек? Уверяю вас, что пожар возник по... неизвестной причине, совершенно неожиданно для меня. Меня спасло лишь то, что мне, как хозяину биль- динга, сообщили о пожаре раньше других, в самом начале его возникновения, и я успел вознестись сюда. Второе сообщение Пуччи касалось уже барона Маршаль де Терлонша. Банки открывают свои неприступные бронированные двери и сейфы перед большевиками. Им не потребовалось даже взрывать динамитом эти с'амые неприступные в мире кре¬пости. Они входят свободно в священные и таинственные подвалы с неисчерпаемыми золотыми россыпями. Они вскры¬вают стальные сундуки, сейфы, они перебрасывают на своих грубых, мозолистых ладонях его, Маршаля, брильянты, как горох. Они... Но нет, он еще не совсем разорен... А клад, схороненный в горах Андорры? О, банкир предусмотрительный человек и предвидел это — даже это невозможное, невероятное. Бан¬кир улыбается. Его трудно перехитрить... Но что это? Пуччи назвал имя Рибо, того самого Рибо, который помогал Маршалю прятать остатки своих сокровищ в горах. — Алло 1 Синьор Рибо просит передать синьору Маршалю,— продолжает Пуччи свои сообщения, — нижеследующее пись¬мо, полученное мною с большим опозданием стратопочтой. Алло, слушайте, барон! И68 «Любезный барон! Вы почтили меня сбоим доверием, и я оправдывал его, насколько мог. «Но обстоятельства изменились. Долг, честность, слово, обязательство людей нашего класса котируются сейчас на земле не дороже их любых акций, давно равных нулю. .На¬шей старой доброй Земле пришел конец... Все, кто только мог,- оставил ее — я говорю о людях нашего круга. «Сегодняшний день — пока еще наш день. А завтра нас ждет наверняка гильотина. И я решил, что самое разумное— ваше золото, зарытое в Андорре, пустить в оборот, чтобы про¬жить по крайней мере с треском мой последний день. Да, мой милейший барон, я вырыл ваше золото, перебрался на Балканы и теперь сорю им, как потерявший надежду игрок. Вино и женщины. Они отвлекают меня от горьких истин, дают минуты забвения. А это теперь самое дорогое, самое ценное... «Я допью бокал, поцелую последний раз свою черноокую Зару и отправлюсь к спичечному, стальному и прочим коро¬лям в гости. Шлю вам последний привет. Ваш Рибо». — Хь-хь-хь... э-э-э... пр-пр... прок-проклятие... хь-хь- хь... это... грабеж... ■— Барон побурел, потом стал густо¬лиловым, как удавленник, наконец синим. — Сочувствую вашему несчастью, — сказал Стормер, пы¬таясь на своем жирном лице изобразить искренность. — Ваше горе до некоторой степени... и мое горе. Ведь, я у вас купил на бирже немало акций. Увы, они теперь стоя!1 меньше, чем когда-нибудь. Не отчаивайтесь, барон. У нас еще осталось кое-что, с чем можно будет начать дело после возвращения на землю, — это наша голова. Пока она на плечах, ничего не потеряно. Начнем с начала. Никогда нельзя отчаиваться, Я продолжаю верить в то, что советская власть погибнет и с н ю вместе и коммунизм. — Коммунизм ройщен капитализмом, рабочими, рабочие рождены машинами, машины рождены... — закаркал Шни- рер. — Прка останется хоть одна машина, не будет мира на земле. Машины переживут людей. Долой машины! Долой технику1 Поспорив и погоревав в душе, пассажиры разошлись по своим кабинам. Через несколько дней Цандер приказал пассажирам про¬вести ближайшую ночь в гидроамортизаторах, так как предполагает повторить опыты с новым реактивным двига¬телем атомной энергии. Главную часть атомного двигателя составлял параболиче¬ский анод, в фокусе которого был расположен катод, посы¬лающий токи большого напряжения на анод, а последний отбрасывал эти токи параллельно, в противоположном на¬правлении от полета, аналогично тому, как отражаются лучи от источника света в вогнутом зеркале. Для охлаждения стенок аппарата от получающегося при этом в огромном количестве тепла была установлена система радиаторных трубок. На этот раз путникам при ускорении полета ракеты при¬шлось испытать довольно неприятные ощущения. Несмотря на то, что Цандер производил ускорение в несколько приемов, очень осторожно, «небольшими дозами», как он после объяс¬нял, все пассажиры каждый раз, как Цандер пускал в ход свой новый «атомный двигатель», испытывали во всем теле крайне тягостные ощущения. Мало помогала и вода стабили¬затора, — сердце билось замедленно, омрачалось сознание, — быть может, оттого, что кровь отливала от одних частей мозга и приливала к другим. Сам Цандер -больше всего опа¬сался этого затемнения сознания: если бы он совсем потерял сознание, все неминуемо погибли бы. И поэтому он всякий раз выключал двигатель, лежа в своем «гробу», как только чувствовал, что сам близок к обмороку. Ракета двигалась в пространстве уже со скоростью почти ста тысяч километров в секунду — треть скорости света. Цандер победил пространство. Теперь «ковчег» мог выле¬теть далеко за пределы солнечной системы, прорезая беско¬нечные просторы мирового пространства без всякого риска. Достигнуть предельных скоростей, .близких к скорости света, — вот что было целью Цандера. Венера, Земля, Марс остались позади. Ракета пересекла пояс астероидов, орбиту Юпитера и Сатурна. Сатурн со свои¬ми кольцами и десятью лунами в это время находился доволь¬но близко от «ковчега», и путники могли наблюдать это «чудо солнечной системы». Кольца Сатурна, как и предполагали земные астрономы, оказались состоящими иэ многочислен¬ных тел, летящих вокруг планеты, и «луны» Сатурна были лишь наиболее крупными из этих бесчисленных спутников. Ганса так заинтересовал Сатурн, что он спросил Цандера, нельвя ли спуститься на поверхность планеты. Облака, по¬крывавшие Сатурн, свидетельствовали о наличии атмосферы. Сила тяжести на этой планете составляла, несмотря на то, Что Сатурн в_720 рае больше Земли, лишь 1,1 земной,— вполне переносимая для человеческого организма. Но Сатурн находится так далеко от Солнца, что получает почти в сто раз менее света и тепла, чем Земля. — Для земных жителей этого как будто и маловато, — от¬вечал Цандер. Ганс не сдавался: — Сатурн получает в сто раз меньше света и тепла, и тем не менее его атмосфера не превратилась в лед, о чем говорит присутствие облаков. Значит, планета имеет еще большие запасы внутреннего тепла. Против высадки на Сатурн, однако, возражали все пас¬сажиры: помимо того, что такая посадка сопряжена с риском, всякая остановка в пути замедляет течение времени на Земле. И ракетный корабль оставил позади великолепное светило с его необычайной аркой колец, охватывающей полнебо-склона. Все дальше, вперед! Уран, Нептун, Плутон... конец сол¬нечной системы. В своем полете Цандер ориентировался на Полярную звезду. При необычайной скорости корабля, Цан¬деру приходилось определять величину згой скорости при помощи светового акцелерометра: по изменению спектра По¬лярной звезды определялось пройденное расстояние. Пассажирам пришлось расплачиваться ва згу скорость не только неприятными ощущениями при ускорении полета: радиосвязь с Землей была нарушена. Хотя радиоволны, летящие со скоростью света, и догоняли ракету, но благодаря тому, что ракета удалялась от них с большой скоростью, передача происходила с крайним замедлением, «растягива¬лась» во времени так же, как граммофонная передача, если пластинку граммофона вращать со скоростью, примерно, одного оборота в час. ГЛАВА VII. Как осрамилась леди Хинтон. Через несколько «дней» путешественники заметили стран¬ное явление: ночью они часто просыпались на короткий срок и затем снова засыпали. Днем же они начали мгновенно засыпать на несколько минут. Доктор Текер решил, что это реакция организма на необычайные условия жизни в ра¬кете. — И, в конце концов, быть может, мы превратимся в лю¬дей, которые совсем не спят? — спросил Блоттон. — Не думаю, — ответил доктор. Разговор этот был прерван странными звуками, похожими на маленькие взрывы, звуки шли из кухни. Вслед за ними послышались восклицания кока. — Опять у Жака взорвался какой-нибудь кипятильник, — сказал Стормер. На этот рае «взорвался» не чайник, и не сам взрыв заставил вскрикнуть повара. Он стоял над вскрытой коробкой консервов и нюхал ее. — В чем дело, Жак? — спросил Цандер. Повар протянул консервную коробку. — Стреляет. Плохо пахнет. Совершенно испорченные кон¬сервы. — Ну, что же, вероятно, случайно попалась плохая ко¬робка. ,Возьми другую. Но с другой и с третьей и четвертой случилась такая же история. Как только Жак прорезад жесть коробки, слышался легкий вврыв, и из прореза с пеной и газом вылетала заливка. Дело приобретало серьезный оборот. Консервы составляли главные запасы питания. Цандер приказал Жаку принести несколько невскрытых банок в кают-компанию. Затем он пригласил туда всех пассажиров и приказал Жаку вскры¬вать коробки. Они «взрывались» одна за другой. На каждой коробке была синяя этикетка с надписью: . КОНСЕРВНЫЙ ЗАВОД ХИНТОН I . ЛОНДОН «Владелица» завода была смущена. А раздраженный Стор¬мер, с обычной своей грубостью, подносил каждую новую «выстрелившую» коробку почти к самому носу Хинтон и говорил: — Понюхайте. Как вам это нравится? Ваше произведение, леди?! — Не понимаю, как это могло случиться, — отвечала Хинтон. — Мои консервы славились своей доброкачествен¬ностью и широко раскупались не только в Англии, но и во многих \ сударствах Европы... — Я бы за них не дал и цента! — не унимался Стормер. — Думаю, что и на Венере больше не дадут. Но чем прикажете нам питаться?.. _ — Позвольте, — вдруг ожила"" Хинтон,"напряженно по¬думав. — Я вспомнила. Мои фабрики вырабатывали два сор¬ та консервов. Первый сорт — с зеленой этикеткой и второй с синей. Синие — те, действительно... Они предназначались для поставок различным учреждениям, шли в продажу по низкой цене... — Ну, это я понимаю, —продолжал свой допрос Стормер,— я сам коммерсант и умел, когда и где можно, подсовывать гниль. Но на какой же чорт, простите за выражение, вы для «ковчега» подсунули консервы с синими этикетками? Отра¬вить нас всех собрались, что ли? Хинтон выпрямилась. Это уж было слишйом. Как смеет говорить с ней, леди, в таком тоне какой-то американский купчишка! — Я вас прошу более осторожно выбирать выражения. Не забывайте, кто я, мистер, и не забывайте того, что я сама путешествую вместе с вами и, следовательно, делю судьбу всех. Не можете же вы заподозреть меня, что я имела намере¬ние отравить и самое себя. Здесь, очевидно, произошла роко¬вая ошибка. Но где, когда и как — не могу понять. Мне не нужно убеждать вас в том, что я отдала распоряжение напра¬вить в Стормер-сити для «ковчега» самый высший сорт. Боль¬шая партия была сделана по особому заказу. Мой инженер говорил, что никогда еще фабрика не производила лучших консервов. Быть может, партии отправляемых консервов перемешали при погрузке. Да, да. Я вспоминаю, что в то же время, когда отправлялись консервы в Стормер-сити, моя фаб¬рика отгружала большую партию для... одного ведомства... — С синими этикетками? — Да, с синими этикетками. Для пассажиров «ковчега», кроме Ганса и Винклера, так и осталось загадкой, каким образом в Стормер-сити были отправлены и затем погружены на «ковчег» испорченные консервы. Дело же происходило так. В порту рабочие-грузчики об¬ратили внимание на две партии консервов: одну — поменьше, с зелеными этикетками на ящиках, другую — огромную, с синими. Рабочие, узнав, что синие этикетки были адресо¬ваны военному ведомству и что они предназначаются, как военные запасы, для интервенционной армии для войны против СССР, отказались грузить пароходы. — Надо попробовать, чем собираются кормить солдат, — сказал один молодой рабочий и, взвалив ящик на спину, как будто невзначай уронил его. Ящик разбился, банки кон¬сервов выпали на землю. Несколько банок быстро разошлись по рукам и были спрятаны под фартуками. Таким же образом был—«случайно»—разбит один ящик и с зеленой этикеткой. Рабочие попробовали тех и других. С омерзением отбро¬сили банки с синими этикетками и с аппетитом съели со¬держимое «зеленых». — Видно, что это готовилось не для нашего брата, — ска¬зал первый рабочий, отведав из зеленой банки. Когда же пришли на работу переодетые полицейские и штрейкбрехеры, они нашли полный хаос и перепутанные коносаменты. Грузы были спутаны. Такова история появления консервов с синими этикетками в «ковчеге». — Хотел бы я зна ь, чем мы теперь будем питаться? — снова спросил Стормер. Он ел больше всех, и его этот вопрос беспокоил больше всех. Начали подсчитывать запасы. Увы, если сбросить со счета консервы, остальных продуктов — муки, сухарей, сушеных овощей — оставалось ненадолго. — Вот проклятие! — снова выбранился Отормер.—‘А не убавить ли скорость полета, — предложил он. — Тогда, быть может, нам хватит на больший срок? — Увы, мистер Стормер, — ответил Цандер. — Я вижу, что вы еще очень далеки от понимания относительности вре¬мени и пространства. От скорости или замедления мы ничего не выигрываем и не проигрываем. Ракетные сутки всегда равны ракетным суткам, будут ли они равны земному ме-сяцу, или часу. Для нас будет совершенно неощутимо, уско¬рил ли или замедлил свой ход наш хронометр по сравнению с земным.- С какою бы быстротой или медлительностью ни вращались стрелки нашего хронометра, когда они будут по-казывать двенадцать «дня», ваш желудок заявит претензию на завтрак. — Довольно! Так! Это я понял. Но тогда нельзя ли наобо¬рот — еще больше ускорить полет, чтобы время на Земле полетело с сумасшедшей скоростью? В неделю этак лет пятьдесят? — То, что вы предлагаете, — фантастика! Мы не можем «завертеть» земные события со скоростью тысячи лет в нашу ракетную неделю. Все имеет предел, как и скорость самого света. А скорость движения «ковчега» уже достигла предела. Мы больше не можем «ускорять» течение земного времени-; Стормер так стукнул по столу кулаком, что легкая алюми¬ниевая поверхность его прогнулась. — Так что же нам прикажете делать? Лететь назад — в объятия большевиков, или лететь вперед — в объятия го¬лодной смерти? Смерть позади, смерть впереди. Нечего ска¬зать, хорошенькую кашу вы заварили, леди, с вашими синенькими! Наступила тяжелая пауза. Все сидели подавленные. Цандер не спешил прерывать это гнетущее молчание: пусть хорошенько прочувствуют положение. Потом спокойно, не спеша он начал: — Не знаю, что вас ждет позади, но впереди я не вижу смерти, если вы только не будете упрямиться, как упрями¬лись до сих пор. У нас в ракете есть все, чтобы обеспечить наше существование на неопределенно-долгий срок, -совдав «круговорот веществ». Мы захватили с собою в разобранном виде оранжерею, семена плодов и овощей. И если бы вы, господа, во-время послушались меня и занялись делом вместо того, чтобы... Так вот, мы уже имели бы все необходимое. А теперь вам придется посидеть на урезанном пайке, пока мы не построим нашу оранжерею и не получим первого урожая. Врем ни остается очень мало, — продолжал Цандер, — но я думаю, что мы успеем. Нас выручит Солнце. Его лучи здесь не отражаются и не поглощаются облаками и атмосфе¬рой, как на Земле, поэтому их действие гораздо интенсивнее. Кроме того, мы применим ионизацию... Произрастание и со¬зревание должно здесь итти усиленным темпом. — Относительно какого времени? — спросил Маршаль.— День считать за месяц? — Относительно нашего времени. Не забудьте еще одного обстоятельства, которого... вы, впрочем, не знаете: вся тео¬рия относительности связывает в одно целое не только время, пространство, движение, но и массу движущегося тела. Объясню то, что вам будет понятным. На Земном шаре существует тяготение, которое сильнейшим образом влияет на жизнь растений: на быстроту их роста, величину и прочее. Ведь, не забудьте, что клетки растений, делясь в процессе роста, все время ведут непрестанно борьбу с земным тяготе¬нием, которое «приковывает», тянет вниз каждую клетку. Помните, как «ненормально» развивались наши растения в стеклянном шаре Стормер-сити? Они росли горизонтально, а не вверх верхушками, и были значительно больше своих собратьев, растущих на грядках. Не по той ли причине расте¬ния отдаленных геологических эпох Земли отличались го¬раздо большей высотой; какие-нибудь мхи, хвощи достигали роста современных евкалиптоз, веллингтоний. В те отдален- ' ные времена земной шар вращался быстрее, чем сейчас, большая центробежная сила уменьшала силу тяготения, и растения, а также и первобытные животные — обладали огромными размерами, Земля еще не «пригнетала» их так, как теперь. Меньшая земная тяжесть обусловливала и боль¬ший рост, вероятно, и скорейшее деление клеток. Наша же ракета по сравнению с земным шаром почти невесома. Все это и заставляет меня предполагать, что в оранжерее растения будут очень быстро всходить, расти, плодоносить и вызре¬вать. Но, разумеется, это мое лишь теоретическое предполо¬жение. Думаю, что оно не обманет меня и на этот раз. Вот выход, — закончил Цандер. — Ваше спасение в том, чтобы немедленно всем приняться за работу!» — Как, работать? — вскричал Стормер.— Я... У нас есть еще петух, курица, два поросенка и коза. Если нам нехватит продуктов до первого урожая, мы можем зарезать их... — Ни в коем случае 1 — вмешался Шнирер. Эти животные, взятые в «ковчег» по его настоянию, входили, так сказать, в его философскую систему, составляли неотъемлемую часть его планов «новой жизни на Новой Земле», которая, впрочем, как две капли воды, должна была походить на земную жизнь времен библейского Авраама: пастушескую идиллию нату¬рального хозяйства, идиллию жизни на лоне природы. Он уже мечтал о мирных стадах овец на тучных пастбищах у про¬зрачного ручья. Он, как Ной, не прочь был бы забрать, по крайней мере всех домашних животных — «по семи пар», но новый «ковчег» не обладал чудодейственной вместимостью старого, и Цандер, увы, — ив этом последнее слово было за ним, — согласился вэять только нескольких, решив, что они и без всякой философии будут нелишними. На этот раз Цандер поддержал философа. ГЛАВА VIII. Невеселые для пассажиров дни, запятые устройством оранжереи и солнечного двигателя. Для пассажиров «первого класса» наступили невеселыё дни. «Черная биржа» была добровольно закрыта. Каждый пассажир был приставлен к определенной работе. Рабочий день был строго распределен. Утром Ганс, Винк¬лер, Пинч, Блоттон, Текер и даже епископ н.;, девали «эфиролазные» костюмы и отправлялись на поверхность ракеты устанавливать под руководством Цандера оран¬жерею. Женщины ухаживали за животными, подносили части оранжереи к двойному люку, готовили семена к «не- бесному севу». Оранжерея имела пятьсот метров длины и два в диаметре. Во всю ее длину было окно, шириною в. два метра. В стекла окна была вплавлена прочная металлическая сетка, чтобы стекла не были выдавлены внутренним давлением, хотя это давление паров и газов внутри оранжереи и должно было быть ничтожным—всего, двадцать миллиметров ртутного столба. С ракетой оранжерея была соединена, кроме проходов, двумя тонкими трубками. Одна должна была удалять из ракеты в оранжерею углекислый газ, а другая—доставлять в ракету свежий кислород и азот, вырабатываемый расте¬ниями. Внутри оранжереи во всю ее длину был помещен ме¬таллический сосуд. Его предполагалось наполнить полу¬жидкой почвой с. удобрениями из человеческих выделений. Эти экскременты до устройства оранжереи приходилось вы¬брасывать наружу в пустых консервных банках и баках из- лод горючего. Толчок—и «груз» летел в мировое простран¬ство. С устройством оранжереи «ассенизация» производи-лась иначе: продукты выделения уже не должны были пропадать бесполезно в мировой бездне, а, переработанные химически растениями, возвращаться в виде пищи. Длинный металлический сосуд-труба внутри оранжереи и был собственно «грядками». В нем имелось множество дыр, куда предполагалось сажать семена и рассаду. Внутри стенки сосуда смачивались жидкостью. Газы, удобряющая жидкость нагнетались насосами. Так как давление паров и газов в оранжерее было ничтожно, то стенки ее были очень тонкими, — не толще обыкновен¬ного стекла. Для равномерного распределения света почвенная труба могла поворачиваться. Упругость паров воды была в оран¬жерее низка. Испарения почвы и листьев сгущались в осо¬бых придатках оранжереи, находящихся постоянно в тени и имевших поэтому температуру, близкую к нулю. Угле-кислый газ, кислород, азот и другие газы были также в очень разреженном состоянии. Поэтому людям, входящим в оранжерею, приходилось предварительно надевать ска¬фандры. Несмотря на относительную легкость Конструкций и ТоН^ кость стале-стеклянных стенок оранжереи, вес ее оболочки на Земле равнялся двадцати тоннам. На ракете вес почти отсутствовал, и потому^ даже епископу ни разу не прихо¬дилось работать «в поте лица». Однако именно невесомость и доставляла больше всего хлопот при сборке оранжереи. Люди словно превратились в муравьев. В своих «эфиро- Посредине ракеты проходила толстая труба. Л' аных» костюмах копошились они по поверхности ракеты, перенося огромные части оранжереи, в два-три раза пре¬вышающие их рост и «вес». Забота строителей заключалась в том, чтобы предохра¬нить части и материалы от толчков, отчего они могли уле¬теть в мировое пространство. Малейшее неосторожное дви¬жение, и какая-нибудь труба улетала. Для того, чтобы части, оранжереи не сбрасывались с поверхности ракеты центробежной силой, на все время работ Цандер прекратил вращение ракеты. Только прикрепив, привязав, привин¬тив части оранжереи, он по окончании «дневных» работ или во время «обеденного перерыва» давал передышку леди Хинтон и другим, остававшимся внутри ракеты. Леди тер¬петь не могла «парения» в невесомом пространстве. Хинтон 6 своей каюте находилась но всяком случае в безопасности. Те же, которые работали наверху, подвер¬гались немалому риску «упасть» в небо. Положим, все они уже хорошо освоились с употреблением ракетного ранца. Но все же каждый невольный отлет стоил немало времени и труда, чтобы вернуться обратно на ракету. «Управление собой» при помощи ракетного ранца—боль¬шое искусство, неизвестное на Земле. Необходимо на¬учиться точно измерять расстояние до цели, — а в пустоте этого не легко достигнуть. По расстоянию — регулировать силу взрыва. И — само собой — уметь определять пра¬вильность направления — «прицела». Так писал Ганс в своем дневнике. Эллен, Амели, Марта Текер и Делькро, под руководством Ганса, занялись посадкой. Ганс уже имел опыт по расте¬ниеводству, — недаром он провел немало времени в стек¬лянном шаре. Все надевали легкие костюмы и отправлялись на работу в оранжерею. Винклер устанавливал аппарат, который авто¬матически, под давлением солнечных лучей, поворачивал оранжерею к солнцу под нужным углом. Цандер в то же время работал над установкой гелиоэлек¬тростанции. Принцип этой станции был очень прост. — Я черпаю свои изобретения из неисчерпаемой сокро¬вищницы творческих идей Циолковского, — говорил Цан¬дер, показывая на свой двигатель. — Циолковский преду¬смотрел все до мелочей, словно он уже побывал в небе не раз и пришел рассказать нам. • «В эфирной пустоте можно получить, даже без концент¬рации солнечных лучей параболическими зеркалами, двести градусов тепла и рядом, на метр расстояния — 273°. Эта разница температур и используется для получения энер¬гии. Сам двигатель имел два одинаковых сосуда, изолиро¬ванных друг от друга в отношении тепла. Задний нахо¬дился в тени переднего, обращенного к лучам Солнца. Пе¬редняя сторона имела черную, хорошо поглощающую лучи поверхность. Поэтому такая поверхность и вода, находя¬щаяся в сосуде, должны были нагреваться Солнцем до двух¬сот градусов Цельсия. Пары воды, прежде чем перейти в холодильник — второй сосуд, находящийся в тени, — про¬ходили через специальную паротурбину. На каждый квад¬ратный метр черной поверхности, обращенной к Солнцу, машина дает более одной л пита диной силы. Когда почти вся жидкость перейдет йз переднего босуДа— паровика—в задний—холодильник, то сосуд автоматически поворачивается холодильником к Солнцу, а паровиком к темному небесному пространству. Через каждый час «хо-лодильник» становится «паровиком», «паровик» — «холо¬дильником», и т. д. Так как жидкость почти не терялась, ибо «паровые котлы» в виде тонких трубок были хорошо изолированы, то этот двигатель не требовал расходов. Нс было больших потерь и на изнашивание трущихся частей: благодаря зна-чительному ослаблению силы тяжести это трение было ни¬чтожно, и поэтому износ двигателя происходил чрезвычайно медленно. Оранжерея оправдала себя. Если в чем и ошибся Цандер, так только в том, что недооценил действие «здешнего» Солнца на растения и ионизации. Растения росли с необычайной быстротой и почти пугаю¬щей пышностью. Оранжерея скоро начала походить на уголок джунглей. Через огромное сплошное стекло солнце заливало цилиндр своими лучами. Так как ракета снова вертелась, то развитие растений шло странным путем. Стебли и листья растений располагались, словно железные опилки в силовых линиях магнита. Растения тянулись от концов к центру ракеты. Как будто две струи зеленых фонтанов встречались в середине оран¬жереи. Встречались, сталкивались, перемешивались, соз¬давая зеленую «пену». Именно здесь, в центре оранжереи, растения развивались какими-то бесформенными клубками, словно голова Медузы. Надо было принимать какие-то меры. Прежде всего уравнять «силовые линии» на всем протяже¬нии ракеты. Как это сделать? Ответ пришел при довольно неожиданных обстоятельст¬вах. Как-то Цандер и Ганс осматривали оранжерею, стоя на поверхности ракеты. Вдруг Ганс заметил какой-то прибли¬жающийся предмет. На них словно надвигалась из полу¬мрака небесного пространства маленькая планетка. Сол¬нечные лучи освещали ее край, и она казалась полумеся¬цем. Не только Ганс, но и Цандер пришел в недоумение, когда заметил эту небесную странницу. — Уже не сама ли Венера жалует к нам в гости? — шутя спросил он у Ганса. — Смотрите 1 У Венеры выросло ухо! — Или крутой бараний рог! — Или... или... Смотрите! Да, ведь, это большой бидон, который был выброшен нами1 Ну, да, я поручил Пинчу сделать это, а он, вероятно, не доставил себе труда оттолк¬нуть банку как следует. Бидон списал эллипс и вернулся под влиянием притяжения «ковчега». — Ганс сделал жест рукой и продолжал: — Привет тебе, первый спутник пла¬неты «Ковчег». Да, я начинаю относиться с уважением к на¬шей ракете. Она притягивает к себе тела, как заправское небесное «светило». Правда, бидон падает на «ковчег» до- вольно-т'аки медленно. Вот я сейчас изловчусь, и как только бидон приблизится, поддам его ногой, как футболь¬ный мяч. Ручаюсь, что вышибу его за черту солнечной системы 1 — Подождите, Ганс, — остановил Цандер. — Мне при¬шла одна мысль. Не будем играть в футбол.. Я придумал иную игру. Дайте бидону упасть. Принесите другие пус¬тые бидоны, банки, ящики и прочий хлам, который мы обычно выбрасывали. И принесите моток проволоки метров... да, метров в пятьсот длины. Знаете, где она лежит? Идите! Когда все это было доставлено на поверхность ракеты, Цандер объяснил свою мысль — и опять-таки мысль сво¬его великого учителя Циолковского. Необходимо устроить ракете противовес: собрать, связать в один «ком» всякие банки, посуду иэ-под горючего и прочее. Привязать его к проволоке. Оттолкнуть. Ракета и ком — все равно какой формы — окажутся как бы частями единой летящей сис¬темы. Теперь необходимо привести эту систему в движение—' заставить ком, привязанный к ракете, вращаться вокруг нее или, вернее, ком и ракету — вращаться по одному кругу — «вечно гоняться друг за другом». «Кувыркающаяся» ракета описывает своими концами сравнительно небольшой круг, по-чему и центробежная сила развивается небольшая. В центре же ракеты она и вовсе отсутствует. При новой системе вра¬щения ракета будет описывать гораздо большую окружность. Если придать этому движению значительную быстроту, то можно придать телам почти земной вес. Кроме того, при таком вращении, когда ракета оказывается как бы привя-занной к ободу колеса, во всех частях ракеты будет оди¬наковая центробежная сила. Остается только поставить это «колесо вращения» к солнцу так, чтобы обеспечить равно¬мерное и непрерывное освещение оранжереи. Гале понял проект Цандера и успешно выполнил его. Когда наскоро собранная «планетка-спутник» была при¬ вязана и отнесена, вернее — «отстрелена» Гансом от ракеть! на длину проволоки, Цандер распорядился осторожно пус¬тить в ход заднюю дюзу, придающую ракете поступательное движение. В то же время Ганс, сидя на «спутнике», начал стрелять из своей ракеты ранца. Спутник и ракета двину* лись, система заработала. Центробежная сила «разлилась» равномерно по ракете и оранжерее. Теперь растения в середине оранжереи не росли в виде головы Медузы-Гсргоны. Верхушки растений повернулись к центру « рбиты, лишь немного отклоняясь в сторону солнца. «В^рх» и «низ» изменялись не раз в этом мире условности и относительности. Пассажиры единодушно приветствовали нововведение Цан¬дера. На всем протяжении ракеты во всех каютах можно было теперь не только сидеть, стоять .прочно, как на Земле, но и кипятить воду почти «по-земному», курить, наливать в стаканы и пить, — словом, Цандер вернул всем привычные вемпые условия и ощущения, лишь несколько облегчив тяжесть тел по сравнению с земной. Но не всем пассажирам было ясно, почему именно растения изменяли направление роста, и Цандеру пришлось объяс¬нять им. — Растения питаются солнечным светом, водою и газами. Естественно, что поднявшийся из земли росток тянется кверху, чтобы больше получить светового и газового пита¬ния, — тянется к солнцу. Для растений, животных и лю¬дей «низом» является не только земля, но и направление тяготения к этому «низу». — Это все очень просто,—продолжал Ганс. — Если не¬весомо только тело человека, довольно ему бросить какую- нибудь вещь—платок, монету. Куда упадет монета, там и будет низ — «земля». — Совершенно верно. Дальше. Возьмите бечеву с привя¬занным на конце камнем и начинайте вращать. Чем быстрее вы будете вращать, тем сильнее станет натягиваться бе¬чева. Камень как бы начнет от центробежной силы увели¬чиваться в весе. Силы тяготения будут действовать в на¬правлении от вашей руки к камню. Если вы проденете через бечеву кольца, то они быстро проскользнут, при вра-щении камня,- от руки к камню,—«упадут на камень», как монета, брошенная невесомым человеком в нашем ящике. Но, ведь, тела падают вниз, и именно по направлению па¬дения наш обитатель ящика и узнавал, где находится этот низ. Камень — это наша ракета, спутник, который мы создали, — рука, держащая камень на привязи. Можно представить, что наш искусственный спутник из бидонов и прочего хлама находится в центре, а ракета обращается вокруг него, как обод колеса. Силовые линии идут от центра спутника или «руки» — к камню-ракете. «Низом» явится ракета, верхом, «небом» — центр-спутник. Понятно, что растения, преодолевая тяготение, будут тянуться «вверх» по направлению к нашему спутнику. При «кувыркании» же ракеты, вращении ее вокруг своей малой оси, центром, «ру-кою» вращающейся системы и, следовательно, верхом, яв¬ляется центр самой ракеты, а «камнем» — «низом» — ее концы. И при кувыркании растения в нашей оранжерее росли «вверх» по направлению к центру ракеты. — И прекрасно росли, в этом главное, — заключил Стормер,-—а куда они растут, в какую сторону, при-знаться, меня мало интересует! ГЛАВА IX. Линч побивает рекорды Шерлока Холмса. Стормер лежал в своем гамаке, стараясь уснуть. Он за¬сыпал на пять-десять минут и вновь просыпался. Все оби¬татели «ковчега» попрежнему спали прерывистым сном, в то же время засыпая на короткое время «днем». Чувство¬вали они себя, впрочем, вполне свежими. В кабину Стормера кто-то тихо вошел. Окно кабины было закрыто шторой, чтобы солнечный свет не мешал спать, лампочка погашена. Только из приоткрытой двери в кабину проникала полоса света от лампочки в коридоре. — Кто тут? — спросил Стормер, увидав тень на «потолке». Ворочаться ему было лень. :— Тс... тише. Это я, —услышал он приглушенный голос Пинча. — Я решил разбудить вас, если вы даже спите, так как пришел с чрезвычайно важными известиями. — Он подошел к самому гамаку Стормера. — В чем дело? — спросил тот, не меняя позы. — В нашем «ковчеге»... большевики. — Что-о? — Стормер быстро приподнялся на гамаке, словно его ужалил скорпион, и посмотрел на лицо Пинча. — Вы не выпили лишнего, Пинч?.. 17Я Правду сказать, этот грех с Пинчем в последнее время случался частенько. Ему удалось выиграть в карты у Мар¬шалл несколько бутылок ямайского рома, и он нередко прикладывался к бутылке. — Нет, лишнего я не выпил, мистер, — ответил Пинч. — В меру. — Так какого же чорта вы чепуху несете? Как могли появиться большевики в «ковчеге»? На другой ракете при¬лететь, на абордаж нас веять, что ли?.. Стормер побелел. — Говорите скорей, что вам удалось узнать, — приказал он Пинчу, крепко хватая его за руку. Но Пинчу хотелось поломаться. Он начал хвалиться. — Уж если Пинч за что-нибудь взялся, то он... Ой!..’ Не такой Пинч человек... Ой-ой! Не давите так, мистер, мою руку... Уж если... Ай-ай! Да отпустите же руку, сей¬час все скажу... Ганс, видите ли, всегда закрывал свою кабину, уходя из нее. И Винклер тоже... —• Он тоже большевик? — Прошу вас, не перебивайте меня, мистер, иначе я что- нибудь пропущу. И Вирклер тоже запирал свою кабину на ключ, который клал себе в карман. То есть, нет, не в кар¬ман. Карманов в небе не существует. Вешал на цепочку, которая привязана к его поясу... — Вас самого следует повесить, Пинч, за то, что вы так размазываете. Говорите скорее самую суть! — Ничего я не размазываю и скорее спешу передать вам самую суть. Но если вы все время будете перебивать меня, то я, конечно, никогда не кончу. Стормер в отчаяньи махнул рукой и набрался терпения. — Говорите! — Я и говорю. Ключ вешают на цепочку Фингер и Винклер. И в каюту мне никак нельзя было пробраться. Тогда я решил: если они носят ключ с собой и этот ключ похитить у них невозможно, то, значит, нужно достать дру¬гой ключ, который подходил бы к дверному замку. Логично? О, Шерлок Холмс не мог бы придумать лучше. Откуда до¬стать на «ковчеге» ключ? Слетать на Землю и пригласить слесаря? Невозможно. — В «ковчеге» двадцать одна дверь и столько же ключей. Можно попытаться подобрать! — не утерпел Стормер. — Так я и поступил, мистер, потому что это был самый логический вывод. Но легко придумать, трудно осуществить. Вынуть ключ ив каюты—незамысловатая вещь. Одна леди Хинтон и Эллен запираются изнутри. «Взять ключ не трудно, но попробуйте вы двадцать один раз приложиться к дверному замку каюты Ганса и столько же раз — каюты Винклера, и так, чтобы никто не заметил этого, а тем более—они сами. Надо пользоваться моментом, всегда быть настороже, словом — бездна хлопот, изобре¬тательности и находчивости. Итак, к замку Винклера подо¬шел ключ лорда-епископа, а к двери Ганса — Мадлен. А если ключ Делькро подошел к замку Фингера, то и ключ Фингера открывает вамок прекрасной Мадлен. Мое дело сторона, но я неоднократно заставал Мадлен в беседе с Ганссм. Так его и сверлит глазами...» Пинч не мог понять, каким образом он вдруг оказался в коридоре. Болели челюсть и ватылок. Удар Стормера был молниеносен и оглушителен. Выставив из-за двери коридора одну голову, он кончил скороговоркой: — Я проник в комнату Ганса, когда тот стоял на вахте, и обнаружил: над столиком портрет Ленина. На столике — немецкое издание «Капитала» Маркса и перевод на немец¬кий язык книг Ленина, Сталина. — А Винклер? — спросил Стормер. — Но если этого мало для вас, вот вам еще кое-что и по¬лучше, — продолжая Пинч, не .входя, однако, в кабину. Понизив голос до шопота, он продолжал: — Мне удалось подслушать разговор Фингера и Винклера в рубке. И Ганс сказал: «Наша Красная армия окончательно разобьет вдре.- бевги эту сволочь, если она осмелится напасть на СССР». Так и сказал. Сволочь. Белобандитскую. А Винклер отве¬тил: «Хотя эти дела делаются и не так просто и скоро, как тебе хочется, Ганс, но я не сомневаюсь, что час нашей по¬беды во всем мире приближается. Часы, а быть может и минуты капитализма давно уже сочтены». Потом Ганс ска¬зал: «А стоит ли нам продолжать эдесь на «ковчеге» коме¬дию? Не пора ли кончать?^ — «Нет, не пора, Ганс, — отве¬тил Винклер. — На это я имею определенные инструкции. Ты помнишь, как тебе хотелось вмешаться й прекратить саботаж пассажиров, не желавших приняться за работу? Всё устроилось и без нас. Синенькие помогли сломать это сопротивление!» — И они начали смеяться. Весь разговор Ганса с Винклером Пинч передал уже со¬вершенно серьезным тоном, видимо, сам увлеченный своим рассказом. Вытащив из маленького портфеля, привязан¬ного к поясу, записную книжку, он хлопнул по ней паль¬цами и сказал: — Здесь все записано от слова до слова. Текстуально. Хоть сейчас к следователю. А, ведь, они могли убить меня на месте, если бы вастали за этим занятием. О, Пинч не робкого десятка! И < ели Пинч уж за что-нибудь возьмется... Стормер не слушал его болтовню. Он был поражен этой неожиданностью и думал, как поступить дальше. — Надо сейчас же пойти к барону и рассказать ему все. В конце концов, он все-таки самый умный человек в ра¬кете... после меня. Только я сам расскажу, иначе вы ни¬когда не кончите! Маршаль выслушал сообщение Стормера, ежеминутно перебиваемого Цинчем, вносившим «исправления и до¬полнения», спокойней, чем можно было ожидать. Он опустил голову, задумался и молчал. Стормер начал сам: — Подумать только, большевики летели с нами все время и... еще не убили нас! — Их только двое, — возразил Пинч. —- Только двое! — с насмешкой ответил Стормер. — Да двое ли? Ручаетесь ли вы за то, что они не успели уже рас¬пропагандировать слуг? — Да, я и забыл скавать, — быстро начал Пинч. — Ваше предположение не лишено основания, по крайней мере в отцошении Мэри. Я два раза заставал ее оживленно раз¬говаривающей с Винклером в укромном уголке коридора возле его рубки. О чем ониговсрили, я не знаю, так как при моем появлении Мэри тотчас уходила. Но «преступная связь» налицо, — я говорю о политической стороне дела. Мадлен Делькро неоднократно разговаривала с Гансом... — Э-э-э... — подал признаки жизни барон,—уж нне хотите ли ф-фвы сказать, что Фингер п-пытается из Мадлен сделать большевичку? — Если их даже только двое, — продолжал Стормер свои размышления, — мы все вполне в их руках. Недаром я пережил столь неприятные минуты в своем водяном гробу. Подумать только! Они попросту могли не вынуть нас оттуда, прекратить доступ воздуха. Им ничего не стоило задушить нас и затем выбросить вон ив «ковчега». Признаюсь, не п онимаю, почему до сих пор они этого не сделали! — П-болыпевики п-против индивидуального террора, — ответил Маршаль. — Простите, но в масштабе ракеты это был бы уже мас¬совый террор. Погубить население целой маленькой пла- нетки, — возражал Стормер.—Так или иначе, продолжать путешествие со своими палачами, которые не сегодня — завтра отправят нас к праотцам, я не намерен. — Ганс а и Винклера необходимо ликвидировать возможно скорее, — высказал до конца Пинч мысль своего патрона. — Я так полагаю, что это единственный правильный выход. На этот раз Стормер согласился с Пинчем, не оборвав его за то, что тот «мешается не в свое дело». У Стормера, впро¬чем, были свои соображения проявить к своему секретарю мягкость. — Вот, вы хвалились своею храбростью, — начал он. — Как далеко, однако, простирается эта храбрость? Хватило ли бы у вас решимости справиться с этим делом одному? — Я не побоюсь и сотни большевиков, — ответил Пинч, как «храбрый портняжка». — Но дело не в одной моей ре¬шимости. Всадить две хорошенькие пули в грудь этим пре¬ступникам — не трудное дело. Но если я буду действовать один, малейшая случайность может испортить все. И тогда уж, конечно, не сдобровать не только мне, но и всем вам. — Пожалуй, на этот раз вы правы, хотя вами и руководила трусость, — ответил Стормер, и они стали совещаться о том, кого можно привлечь к участию в этом деле. Барон продолжал хранить молчание. — Наиболее подходящий че¬ловек ■—это Блоттон. Он силен, решителен, смел. Он мне го¬ворил о том, что в ракете не все гладко, что он что-то подозре¬вает. .. И он, конечно, согласится, хотя до сих пор и стоял дале¬ко от политики. Епископ?.. Он, пожалуй, годен только на то, чтобы забаррикадировать его тучным телом коридор, если это понадобится. Активно он не станет участвовать в таком деле просто по трусости, спрятавшись за какую-нибудь заповедь' вроде «не убий». Впрочем, благословляя на Земле с паперти фашистских молодчиков, он «забыл» об этой заповеди... Кто же еще? Жак? Его, конечно, надо считать на стороне врагов. Текер — он наверно не пойдет на это, — и не из трусости, а по принципу. Шнирер? Совершенно безнадежная фигура. Он ответит, что револьвер — это машина, а машину он не возьмет в руки. — Не привлечь ли нам тогда женщин? — спросил Пинч. — Фрейлейн Амели, например, храбрая женщина и велико¬лепный стрелок, как она сама уверяет. Мы, конечно, не позволим себе поставить женщину под пули... 1®2 — Х-х-глупости! —кратко вставил Маршаль. — П-пре- вращать ракету в бойню. Он-ни нас н-не трогают... Стормер был возмущен и страстно напал на Маршаля, от которого никак уже не ожидал выступления в защиту врагов. Не трогают! Это великолепно. А кто «тронул» ка¬питал Маршаля? Кто виновник разорений и смертей их друзей и компаньонов? — Не убили сегодня — убьют завтра! — продолжал Стормер. — Если вы, барон, не выносите вида крови, я не настаиваю на прямом нападении с оружием в руках. Можно придумать иной способ. Например. Когда они — Ганс и Винк¬лер — выйдут на поверхность ракеты, кто-нибудь из нас не¬заметно разрежет острым н^жом их эфиролазный костюм. Они моментально взорвутся и в мгновение ока оледенеют от мирового холода. Все произойдет тихо и бескровно. Мы просто оттолкнем их трупы, они полетят в бесконеч¬ность, а мы скажем, что произошел несчастный случай: Ганс «сорвался», Винклер пустился его догонять, и оба пропали. Пусть попробует Цандер разыскать их, не гная направления их полета. — А в самом деле, великолепная идея! — воскликнул Пинч. — Из вас, мистер Стормер, вышел бы прекр'асный банд... банкир, если бы вы уже не были им. ■— Хь-хь, глупости! — снова выдавил из себя барон.—Ф-вы не поняли меня, мистер Стормер. П-пусть они семь и семь¬десят семь раз будут уничтожены. Но на все свое время... — Чего же еще нам ждать? Пока они сами объявят нам войну? —■ П-позвольте сказать. П-подумали ль фвы о том, кто и как будет управлять ракетой, если их н-не станет? И что будет тогда с-со всеми нами? Вы х-говорите: и без п-боль- шевиков вернемся на Землю...Ф-вернемся ли? Ведь, мы удрали в ничто, и из этого ничто нам нужно выбраться. Этого они все совершенно не учли... Дело оказалось сложнее, чем им казалось. Ганса и Фингера спасали их знания, которых не было ни у кого из пассажиров. — Тогда что же вы предлагаете? — спросил Стормер, сда¬ваясь перед аргументом банкира. — Хь-ясно — подождать, когда м-мы сможем обойтись без них. Быть может, высадившись на планету, быть может, вернувшись на Землю, ессли это когда-нибудь случится. —- В том-тоидело! Ажизньнаша, как ине Земле, все время Висит на волоске. Да от одного сознания этого меня разобьет паралич. Встречаться с ними каждый день, раскланивать¬ся, разговаривать и в то же время мысленно спрашивать: «Когда вы изволите задушить нас?» Нет, слуга покорный. Я лучше предпочту сам броситься с ракеты, чем продолжать такую жизнь! Пинча осенила мысль, от которой он чуть нс подпрыгнул к потолку. Поистине, Маршаль и Стормер самые умные люди на ракете... после него, Пинча! — Послушайте, господа. Барон подал прекрасную мысль, но не довел ее до конца. Он сказал: «Их убрать можно тогда, когда они нам будут больше ненужны». И точка. А дальше — ждите этого времени. Но зачем его ждать? Почему они нам сейчас необходимы? Потому, что они обладают знаниями, которых мы не имеем. Они умеют управлять ра¬кетой. Неужели же так трудно нам самим овладеть этими знаниями? Полагаю, что нет. Я смотрел, как Винклер и Ганс пускают в ход дюзы, останавливают их. Поворот сюда, поворот рычага туда — и готово. Это вроде как вагоново¬жатые в трамвае. Неужто мы не годны в вагоно-, вер¬нее — ракетовожатые. Времени у нас сейчас свободного стало больше. И мы можем посвятить его на изучение того, чем заняты сейчас Фингер и Ганс. — Хь... если все этто так просто, ккак фвам кажется, фв чем я, однако, сильно сомневаюсь, — ответил барон. Барон по существу не возражал. Стормер также поддер¬жал Пинча. — А в самом деле, почему бы и не попробовать? Это, по- крайней мере, дало бы разряд нашему нервному напряже¬нию, было бы похоже на какой-то выход. Не может же быть, чтобы из нас троих все оказались совершенно безнадсж! ыми учениками. Я уже не говорю о Блоттоне, который и сейчас помогает Цандеру. Значит, один из них, можно сказать, уже сбрасывается со счетов. На этом и порешили. Цандер должен взяться за их обу¬чение. Участники «контрреволюционного триумвирата» раз¬брелись по своим каютам и постарались уснуть. ГЛАВА X Пассажиры овладевают техникой. Цандер сидел за вычислением траектории полета, когда услышал позади себя чье-то свистящее дыхание. Оглянув¬шись, он увидал, что Стормер протискивает сквозь узкий проход свое грузное тело. Проход в капитанскую рубку был уже, чем в других помещениях, так как она находи¬лась на самом носу ракеты, где ее стенки суживались, окан¬чиваясь тупым отсеком со вставленным круглым наблюда-тельным стеклом. Цандер поднялся навстречу толстяку, за¬стрявшему в проход . Что привело его сюда? Обычно «пас¬сажиры» не заглядывали в его рубку. Удивление Цандера возросло, когда он увидел, что за Стормером следует Маршаль, за ним Блоттон. В проходе виднелась еще фигура Пинча'. Как ни мала она была, Пинчу нехватало уже места на площади «пола» рубки. Между тем Стормер настоятельно просил «устроить» в рубке и его секретаря.' Цандер пожал плечами и принялся «устраивать». Он прежде всего усилил приток в рубку кис¬лорода, затем затормозил вращательное движение ракеты. Центробежная сила уменьшилась. Это неожиданное уменьше¬ние тотчас сделало все тела в ракете почти невесомыми.-Цан¬дер не знал, что леди Хинтон, в это время сделав неосторож¬ное движение в кресле, всплыла на воздух, Эллен со своим Мефисто оказались у потолка, маленький Макс Текер уплыл из рук своей матери. В ракете произошел переполох. Цан¬дер по телефону-громкоговорителю поспешил всех успо¬коить и извинился за причиненное беспокойство. «Надеюсь, что это всего на несколько минут», сказал он, многозначи¬тельно поглядывая на Стормера и тем давая понять посети¬телям, что они не должны отнимать у него слишком много времени. — Ну, вот. Теперь, господа, вы можете разместиться рав¬номернее по всей кубатуре нашего маленького помещения. Входите, мистер Пинч. Пинч, еще не ожидая этого приглашения, проскользнул в рубку. Он не вошел, а влетел в нее и поспешил занять самое удобное для наблюдений место, вспорхнув при по¬мощи веера на потолок. Остальные расположились «роем» вокруг Цандера. — Чем могу служить? — спросил Цандер. — Вопрос серьезный, — начал' Стормер, как представи¬тель депутации. — Не первый день летим мы в «ковчеге», а между тем до настоящего времени все мы, за исключением только сэра Генри Блоттона, не имеем ни малейшего по¬нятия о том, как мы летим, почему летим, словом — обо всей этой механике. Уже одна любознательность за¬ставляет нас обратиться к вам с просьбой разъяснить нам основные принципы межпланетных полетов и дать неко¬торые практические указания в управлении нашим «ковче¬гом»... — Любознательность — отличная вещь, — подозрительно ответил Цандер и добавил с некоторой иронией: — Меня только несколько удивляет, что эта любознательность появи¬лась лишь сейчас, и при том одновременно у всех. — Да, но... — смутился Стормер. •—Мы давно уже.,.. А вот сейчас мы все беседовали в кают-компании и...— Опра¬вившись от неожиданных слов Цандера, Стормер про¬должал:— Да дело и не в одной любознательности. Мало ли что может случиться, в особенности с нами, летящими над бездной, так скавать... Все мы под богом ходим, как говорится, если только это применимо к нам... — Да, путем координат вопрос о пространственном поло¬жении бога решить довольно трудно, — ответил Цандер с тою же иронией. Эта ирония весьма не нравилась Стормеру. — Я хотел только сказать, — начал он, наливаясь крас¬нотой, что всегда предшествовало взрыву гнева, — что вы также подвержёны случайной смерти, как и каждый из нас. Для этого нет надобности строить ваши координаты. — Аксиома!—кивнул головой Цандер.'—Я вас слу-шаю. —'Так вот. Представьте себе, что какой-нибудь несчаст¬ный случай вывел вас, так сказать, из строя. Вы — умерли, погибли. Вас нет. Что будет со всеми нами? Мы останемся как овцы бее пастыря. У сэра Генри, правда, есть практи¬ческие знания в управлении ракетой, но, как сам он го¬ворил, — не правда ли, сэр? — он ничего не понимает в астронавигации. Кто же остается? Винклер... — И Ганс, — ответил Цандер. — Ганс Фингер очень вы¬рос за это время. Уже сейчас он немногим уступает Винк¬леру. Он все время усиленно работает и одновременно учится. Стормер переглянулся с Маршалем. К чему клонит этот Цандер? Почему он выдвигает этого мальчишку Ганса? Неужто Цандер угадал их тайные замыслы?^. Или он?.. — Я очень рад, что в нашем «ковчеге» оказался еще один компетентный человек. Но это все же не выход... — Они тоже могут стать жертвой несчастного случая? — спросил Цандер. Это уже было вызовом. Нет, на Цандера так же нельзя рассчитывать, как на Винклера и Ганса. Капитан явно Ганс все время ^работал и учился стоит на их стороне. Чорт возьми, какое осложнение! Если бы все это происходило на Земле!.. Стормер еще не встре¬чал человека, которого нельзя было бы купить за золото. Но здесь 1 Какую цену могут иметь здесь золотые горы? Остается рассчитывать только на себя, на свою находчи¬вость... — Наш пессимизм не идет так далеко, мистер Цандер, — ответил Стормер. — Допустим, что Винклер заменит вас, а Ганс — Винклера. «Чорт возьми, но тогда о чем же разго¬варивать? — подумал он. — Я, кажется, сделал тактиче¬скую ошибку...»— Ион не знал, как выйти из положения. — Э... э... э... — пришел на помощь Маршаль. — Амммой пес... пессс... пессимизм идет очень далеко. Разве прри неудачном ссспуске на планету половина пассажиров не может оказаться убитой? М-мы должны быть готовы ко всему. — И потому каждый из нас должен овладеть необхо¬димыми знаниями,:— добавил Стормер, вздохнув с облег¬чением, и отер лысину платком. — К чему так много разговоров, господа? — сказал Цан¬дер. — Вы хотите ознакомиться с принципами звездопла¬вания... — И научиться управлять «ковчегом»...—вставил Стор¬мер. — И научиться управлять «ковчегом», — повторил Цан¬дер. — Отлично. Но не полагаете ли вы, что все это можно проделать, не выходя из этой рубки? Вы хорошо знаете выс¬шую математику? Знакомы с астрономией, механикой, хими¬ей, биологией, физикой, электротехникой?.. — Не заставите же вы нас 8асесть за таблицу умножения! — с гневом прервал его Стормер. — Мы взрослые люди, и мы ворочали миллионами. Не думаете ли вы, что управлять сот¬ней трестов и синдикатов, десятками банков, тысячами ра¬бочих и служащих легче, чем каким-то «ковчегом»? — Я этого не думаю, — сдержанно ответил Цандер. Чем больше раздражался Стормер, тем с большим самообладанием вел себя капитан. Он давно почувствовал, что 8а этой неожи¬данной любознательностью скрывается нечто иное. По от-рывочным разговорам, .многозначительным взглядам, кото¬рыми обменивались в последнее' время «пассажиры», Цандер понял, что в ракете назревают какие-тр события, замышля¬ется что-то, направленное против Винклера, Ганса, а, мо¬жет быть, и против него, Цандера. В этом не было ничего удивительного. В продолжение своей карьеры инженера .с ним не раз происходили такие вещи: предприниматели при¬нимали его на большой оклад, навязывали ему «помощника», которого он, Цандер, должен был инструктировать, а когда новое производство налаживалось, Цандера без стеснения выгоняли. Так было, по крайней мере, в первые годы его работы, когда он еще не создал себе имени. Но неужели эти наивные люди в самом деле думают обойтись без него, Винклера и Ганса? — Я этого не думаю, мистер Стормер. Больше того: я никогда не взялся бы управлять вашими бан¬ками и трестами, по крайней мере без предварительной и очень длительной подготовки. — Мы не собираем-я переквалифицироваться на инжене¬ров звездоплавания. Мы хотим лишь получить те минималь¬ные необходимые практические знания... — Прекрасно. Вы получите их. С сегодняшнего дня в кают-компании начинаются курсы по звездоплаванию. Вы удовлетворены? Вопрос исчерпан. Мисс Хинтон, вероятно, проклинает нас, паря в воздухе. А баш «ковчег» за время этого разговора, вероятно, отклонился на тысячи километ-ров от своего курса. Простите, я должен приступить к своим обязанностям. — И Цандер, повернув рычаг, усилил работу боковой дюзы. Посетители тотчас осели вниз, облепив Цан¬дера, как рой пчел ветку дерева. Распрощавшись не очень любезно, они ушли из рубки. Пробираться по узким проходам вдоль ракеты для Стор- мера было настоящим испытанием. А тут еще этот Цандер. Как он выпроводил их! Можно сказать, выгнал. Нет, небо решительно портит людей. Ну, разве могло произойти что- нибудь подобное на Земле? О, там Стормер эа одно лишнее слово стер бы Цандера в порошок, уничтожил бы его. А здесь его ничем не сломаешь... Скорей бы на Землю!.. Но, вспомнив о том, при каких обстоятельствах бежал он с Земли и что те¬перь творится на ней, Стормер толькр глухо выбранился. — Од... од-однако этот Ццандер об-обнаглел порядоч¬но 1 — раздался позади Стормера голос Маршаля. — Мерзавец! — отозвался Стормер. — Он чувствует себя хозяином положения. Ну, мы еще посмотрим, кто кого! — Овладеем теорией и практикой звездоплавания, и тогда поговорим с ним иначе! — подпевал Пинч. — Овладейте сначала, потом хвалитесь 1 —поставил сво¬его секретаря на место задыхающийся Стормер. — Д-да и захочет ли Цандер действительно передать нам свои знания? — выразил сомнение Маршаль. — Он п-пре- красно учитывает, как это может быть невыгодно для него. — Мы его заставим1 — задорно выкрикнул Пинч. — Молчите, когда вас не спрашивают! — грубо оборвал его Стормер. Пинч замолк и, как уж, заскользил по коридорам, направ¬ляясь к своей каюте. «Однако пора дать отпор этому надутому пузырю! — думал Пинч о своем шефе. — Что он, в самом деле, воображает? Здесь ему не Чикаго». В тот же день — бесконечный «небесный ночной день» с сияющим солнцем на темном, звездном небе — состоялся первый урок звездоплавания. Опасения Маршаля как будто не оправдывались: Цандер очень внимательно и терпеливо относился к своим ученикам. — Ну, что, начнем свой первый урок, — сказал он. — По¬стараюсь дать вам сначала общие понятия. «Почему мы полетели на ракете, а не на аэроплане? Потому, что аэроплан может летать только в атмосфере. Воздух поддерживает крылья аэроплана, его гребной винт-— пропеллер — своими винтообразно искривленными лопастя¬ми отталкивает воздух назад и тем придает аэроплану посту¬пательное движение вперед. Следовательно, и здесь, как и в ракете, происходит отдача по закону, установленному Нью¬тоном: действующая сила всегда вызывает равную ей силу противодействия». — Значит, и аэроплан можно отнести к реактивным дви¬гателям? — спросил Блоттон. — Да, но с реакцией не прямого действия. Что это значит? В ракете выходящие газы непосредственно толкают ракету в направлении, противоположном выходу газов, в аэроплане же энергия бензина посредством мотора приводит в движение пропеллер, который, таким образом, является... ну... комис¬сионером... — Комиссионером? — удивился Стормер, услыхав зна¬комое слово. — Представьте, без комиссионера не обходится и аэро¬план, и это очень плохо. Комиссионеры всегда ложатся на¬кладным расходом. Итак, аэроплан может летать только в воздухе. Уже на высоте немногим более десяти километров он «чувствует» себя очень плохо. В разреженном воздухе пропеллер не может уже «тянуть» так, как в плотной атмо¬сфере. Притом и самому аэроплану надо «дышать» кислоро- дом, без которого невозможно сгорание паров бензина в его цилиндрах. При недостатке кислорода, мотор, его карбюра¬тор, начинает задыхаться, приходится ставить специальные насосы — компрессоры для сжатия и наддува редкого ат-мосферного воздуха в цилиндры. «В безвоздушном же пространстве аэроплан и совсем не полетел бы. Даже если сконструировать специальный герме¬тический мотор, то все равно аэроплан не двинулся бы с ме¬ста. «Казалось бы, для полетов над атмосферой — в пустом пространстве — существует непреодолимое препятствие. Но, ведь, и полет на аппаратах тяжелее воздуха считался невоз¬можным! И невозможное стало возможным. Человеческий ум нашел способ летать в пустоте при помощи реактивных двигателей, действующих на принципе отдачи. В безвоздуш¬ном пространстве эти двигатели работают даже лучше, чем в атмосфере, которая является препятствием для вытекающих из ракеты газов и замедляет полет. Как же действует ра¬кета?» — Газы, встречая сопротивление воздуха, отталкиваются от него I — сказал Пинч. — Очень распространенное и совершенно ошибочное мне¬ние! — заметил Цандер. — Ну, а в безвоздушном простран¬стве? Пинч пожал плечами. — Вопрос сложнее. Вы выстрелили из ружья и почувство¬вали толчок в плечо. Отдача. Пушка, при выстреле, откати¬лась назад. Отдача. Поставьте пушку на рельсы, она отда¬чей далеко откатится назад. Посмотрим, что же происходит в дуле ружья и пушки во время взрыва пороха. При взрыве образуются гавы, которые с большой скоростью стремятся разлететься во все стороны. Заметьте, во все сторо- н ы, как лучи от источника света. Частицы летящего газа, встречая препятствие, производят давление на это препят¬ствие. Давление газа на боковые стенки дула уравновешено, потому что каждому удару частицы газа в одну точку стенки дула соответствует такой же удар в точку, лежащую на противоположной стороне дула. «Замковая» часть дула за¬крыта. Противоположный же конец, из которого вылетает пуля, открыт. Естественно, что в этом направлении газы не встречают препятствия на своем пути, если не считать сопро¬тивления воздуха. Таким образом, получается разность дав¬ления: в сторону выхода из дула оно наименьшее, в сторону замка — наибольшее. Ясно, что в эту сторону замка, назад, и будет происходить «отдача». По этой же причине летит и обыкновенная фейерверочная ракета. Сделайте ракету ги¬гантских — сравнительно с пиротехнической — размеров, в которой могли бы поместиться люди, горючее и прочее, — и ваш «Ноев ковчег» готов. Понятно? — Вполне, и без высшей математики!—отозвался Стормер. — Да, но без высшей математики вы ничего не сделаете. — Опыты я могу поручить другим, — быстро ответил Стор¬мер. — И* однакоже, полет на «ковчеге» вы не поручили дру¬гим? Для полета на ракете в межпланетном пространстве тре¬буется произвести много сложнейших расчетов — продол¬жал Цандер. — Надо подсчитать прежде всего, какая необ¬ходима сила, чтобы преодолеть сопротивление атмосферы и главное — земного притяжения. Атмосфера представляет огромное препятствие, но все же несравнимое с земным тяготением—с этими невидимыми оковами, которые приковывают нас к Земле. Сопротивление атмосферы умень¬шает скорость ракеты при пролете через воздушный слой примерно на одну двухсотую часть. «Тела падают на Землю с ускорением, примерно, десяти метров в секунду, то есть, каждую секунду нужно при¬бавлять к имеющейся уже скорости новые десять метров. Представьте себе, что какое-нибудь небесное тело, пролетав¬шее вблизи Земли, было притянуто земным притяжением и начало падать на Землю. С какою конечной скоростью оно должно упасть на Землю? Значит, и обратно: чтобы с Земли выбросить тело ва пределы земного притяжения, необходи¬ма такая же скорость, даже несколько большая: если ско¬рость меньшая, тело упадет обратно на Землю; если скорость только уравновесит притяжение Земли, тело будет носиться, как спутник Земли, вокруг нее. Подсчитано, что при началь¬ных скоростях менее восьми километров в секунду тело упа¬дет обратно на Землю, при скорости в восемь километров — будет обращаться вокруг земного нп.ра, как спутник, от вось¬ми до одиннадцати километров —■ летать вокруг Земли по эллипсу, то приближаясь, то удаляясь, как периодическая комета, и лишь при скоростях более одиннадцати километров тело, брошенное с Земли, преодолеет земное тяготение и уле¬тит в мировое пространство. «Чтобы достигнуть таких скоростей, необходимо затра¬тить огромное количество энергии. Энергию дает горючее. И для бвеЬдоплаЬйния встает новый вопрос о наиболее легком и «энергичном» горючем. Ведь, горючее само имеет вес. Расходуется оно постепенно. Значит, в момент отлета при¬ходится преодолевать и вес самого горючего. Если для того, чтобы выбросить из пределов тяготения тело весом в один килограмм, требуется, скажем, двадцать килограммов горю¬чего, то такая же пропорция существует и для самого горю¬чего: на каждый килограмм горючего надо брать еще двад¬цать только для того, чтобы поднять этот килограмм. Зада¬ча, которая долго казалась практически почти не разреши¬мой. «Далее, горючего можно 'взять тем менее, чем совершеннее двигатель—чем выше коэффициент его полезного действия» Наиболее совершенными в этом отношении являются двига¬тели так называемого прямого действия, к каковым и отно-сятся реактивные двигатели...» — Но, ведь, все эти трудности уже побеждены, все вопросы разрешены, все подсчитано, занесено на таблицы, — возра¬зил Стормер. — И нам, быть может, не придется заниматься такого рода подсчетами. Мы интересуемся практикой управ¬ления ракетами... — Вот эта-то практика и невозможна без длительной под¬готовки, — ответил Цандер. — Расчеты нужны не только при подъеме, но и при самом полете, а также и при посадке. Не забывайте, что земное притяжение ослабевает с расстоя¬нием, но не прекращается. На летящую ракету действует притяжение и Луны, и Венеры, и Солнца, изменяя направ¬ление полета. Астронавигация требует беспрерывных вы¬числений. Инструменты дают лишь материал для этих вы¬числений. Я пользуюсь и акцелерометрами, показывающими ускорение полета, и жироскопами, регистрирующими изме-нения в направлении, » волчками, то есть, теми же жироско¬пами, контролирующими направление руля; по градусным углам планет и Солнца мне приходится измерять расстояния меж ними и ракетой и «самоопределяться». Мне надо вычис¬лять количество потребляемого горючего и отсюда — умень¬шение общего веса ракеты, влияние этого на скорость и про¬чее. Чтобы высадиться на планету, необходимо вычислить путь и время ее движения по орбите и связать со скоростью и направлением движения ракеты. Всякая ошибка ведет здесь к напрасной трате горючего — в лучшем случае. Само по себе управление ракетой хорошо автоматизировано, и научиться пускать в ход дюзы или прекращать взрывы, ме¬ нять направление ракеты не так уж трудно. Повернуть штур* вал может и ребенок. Но куда придет корабль, управляемый таким капитаном? — Словом, никто, кроме вас — вас троих, — не может справиться с задачей? — едко спросил Стормер. — С этой задачей может справиться каждый из вас, если только овладеет необходимыми знаниями, •— ответил Цандер. — И ф... вы их дадите нам? — спросил Маршаль. — Я сделаю все возможное, чтобы передать их вам. Все остальное зависит от вас. — Итак, за таблицу умножения? — За логарифмы, без которых не ступить ни шагу, за ана- литическую тригонометрию, за дифференциальное и инте¬гральное исчисление. — И за практический опыт, конечно? — спросил Стормер, которому хотелось поскорее взять быка за рога. — Ну, разумеется, — ответил Цандер. ГЛАВА XI. «Тррр — и готово Ш» Цандер веялся за обучение пассажиров. Он был не из тех, кто дорожит монополией своих знаний, и охотно делился ими со всеми, насколько ему позволяло время. Но именно эта самая добросовестность не удовлетворяла пассажиров, в особенности Пинча. Ему казалось, что Цандер слишком дол¬го останавливается на теории в ущерб практике. Пинчу ско¬рее хотелось добраться «до кнопок и рычагов». Он целыми часами просиживал в капитанской рубке, следя за всеми движениями Цандера. , В таком упорстве Пинча была своя цель: он понял всю выгоду быть «незаменимым специалистом». Если он в совер¬шенстве овладеет техникой и знаниями астронавигации,— настолько, что в состоянии будет заменить не только Винкле¬ра и Фингера, но и самого Цандера, тогда, о, тогда многое изменится! Ведь, в конце концов, и Цандер может стать жертвой несчастного случая. И Йинч станет капитаном. И Пинч покажет себя. Он станет на равную ногу со всеми этими кичливыми Стормерами и Маршалями. Он возьмет их в руки. Он — капитан — завоюет сердце Амели. Он может нажить состояние. Надо только скорее научиться всей этой премудрости. Ёот, найриМер, акцелерометр. Прибор для определений ускорения при свободном полете корабля. Этакий цилиндрик, в нем груз на пружине, перо, вычерчивающее кривую. Ра¬кета «дернет», грузик отклонится, пружина растянется, перо вычертит кривую. Не так уж сложно. Пинч научился разби¬раться в этих кривых. Труднее польвоватьсй записями акцелерометра для определения направления движения. Все эти координатные системы, аппараты, дифференциальные вы* числения, небесные координаты, эклиптики, внаки зодиака, параллаксы, измерения широт, ортогональные проекции, перигелии, афелии, скорости... Во многочисленных черте¬жах чертовски трудно разобраться. Да и нужно ли? Разве одна практика не давала возможность мореплавателям древ¬ности совершать далекие путешествия?.. Вот, например, этот рычаг. Он приводит в действие боко¬вые дюзы. Нет, не боковые, а задние. Хотя нет... Ракета сейчас описывает круги. Так. Если немного повернуть этот рычаг влево, то задняя дюза «поддаст ходу» ракете. «Ков¬чег» начнет вертеться несколько быстрее. Совсем немного. Пассажиры, пожалуй, почти и не почувствуют этого. Цан¬дера нет в рубке. Почему бы не попробовать? В конце кон¬цов, управление ракетой не сложнее управления автомоби¬лем. Рычаг туда, рычаг сюда. Тррр — и готово! Э, надо попробовать! — Пинч дернул рычаг. Произошло «тррр», которого меньше всего мог ожидать Пинч. Он ошибочно дал, что называется, «контр-пар». Внезапно Пинча ударило о- стенку рубки, причем инструменты поле¬тели вслед ва Пинчем к противоположной стороне, — в ра¬кете установилось состояние невесомости. Пинч, вернее —его беспомощное тело — начало двигаться, отталкиваясь от стен и предметов, беспорядочным «броун- ским движением молекул» и наконец остановилось в самом центре помещения, прежде чем от неожиданности он успел ухватиться ва стенной ремешок. На его несчастье, при нем не было ни вееров, ни вращательного диска. Пинч беспомощно барахтался в воздухе. Следом ва злосчастным «тррр» в середине ракеты раздался взрыв и необычайное шипение, переходящее в свист. Пинч почувствовал, как в вакрытую наглухо рубку проникает ле¬денящая струя холода... Неужели Пинч вызвал катастрофу?.. Этот взрыв, шипенье, свист могли производиться только воздушной струей, выле- бающей ие ракеты в мировое пространство. Где-то образова¬лась брешь. И если даже ракета не взорвется от внутреннего давления, холод мировых пространств наполнит ее, мировая «пустота» высосет до последнего кубического миллиметра весь кислород, и все они задохнутся, нет — еще раньше око¬ченеют... Погибнут смертью, которую он готовил для Ганса и Винклера... И он сам во всем атом виноват!.. Не добраться ни до рычага, ни до двери. Между ними и Пинчем был один метр расстояния, но его невозможно пре¬одолеть... Из кабин слышались крики, вопли, шум... Вот голос епископа, призывающего «царя Давида и всю кротость его»... Вот как будто Шнирер что-то кричит о машинах... Вот голос Амели. Неужели и она погибнет? И по его же вине. А он мечтал спасти ее и получить в награду ее руку!.. Пинч вновь задрыгал ногами, руками, затряс головой... Он понимал всю бесполезность этих движений, но не мог «висеть в бездействии»... Вот голос Цандера. Он приказывает что-то Гансу. Цандер! Неужели он не спасет их?.. Снова послышалось какое-то грохотанье. Свист и вой прекратился. Черев несколько минут Пинч по-чувствовал, что в каюте теплеет и становится больше кислороду. «Кажется, мы спасены!» подумал он. Теперь ему хотелось только одного: как можно скорее выбраться отсюда, проскользнуть незамеченным. О, он готов нагло отпираться во всем. Предстать виновником едва не происшедшей гибели перед всеми, в особенности перед Аме¬ли — для Пинча это было второй, надвигающейся катастро¬фой. А он еще мечтал стать капитаном! Кто доверит теперь ему это дело?.. Все погибло, мечты разбиты... Но неужели никак нельзя удрать?.. — Это ваша работа? Дело ваших рук? — вдруг услышал он голос Цандера, появившегося в дверях рубки. Пинч не мог даже повернуть голову. Он только дернул ногами, как повешенный, в последней судороге. # — Следовало бы вас оставить в таком положении на двое суток в виде наказания, — кричал Цандер. — Зачем вы тро¬гали рычаги вопреки строгому запрету? Теперь вы больше никогда не переступите порога этой рубки! — И Цандер.до¬вольно бесцеремонно схватил Пинча за ворот и выбросил его невесомое тело в коридор, как мячик. «На всех парах» к Вспсре. -— Что случилось? I —- крикнул Пинч, появляясь в кают- компании. — Случилось то, что мы все едва не погибли, — ответил Стормер. — Но отчего и по чьей вине, этого еще никто тол¬ком не знает. Факт тот, что в оболочке ракеты, в том месте, где находится труба, соединяющая ракету с оранжереей, начала было образовываться маленькая трещинка, в кото¬рую едва не начал вылетать воздух. Не прими Цандер не¬медленных мер и не вакрой он отсека, черев несколько се¬кунд обитатели ракеты превратились бы в ледяные сосульки. — Но отчего произошло все это? — с невинным видом спросил Пинч. — А вы где сами были? — спросил Стормер, с подозрени¬ем глядя на Пинча. — Я... в уборной... — Что-то мы с вами там не встретились. Я также был в этот момент в уборной. — Я в другой, дальней... — Ну, да ладно, разберемся! Все произошло оттого, что ракета внезапно изменила движение, получился страшный толчок. Все полетело кувырком. Цандер предполагает, что наша оранжерея погибла. Если образовалась щель там, где прикреплена труба, проводящая газ из ракеты в оранже¬рею, значит эта труба сорвалась со своего основания, да и только ли труба? Сейчас мы отправимся на поверхность ра¬кеты осмотреть повреждения. Неужели наш урожай погиб?.. Через полчаса Цандер, Ганс, Винклер, Пинч, Стормер, Маршаль и Блоттон выбрались наружу. Оранжерея имела жалкьй вид. Главная пятисотметро¬вая труба висела в наклонном положении, держась только одной стороной. Через трубку, оторвавшуюся от поверхно¬сти ракеты, в оранжерею проник мировой холод и мгновенно уничтожил всю растительность. От плодов не осталось и следа. Клубника, картофель, земляника, очевидно, взорва¬лись, как маленькие шрапнели под влиянием внутреннего да¬вления газов. Листья, стебли совершенно обуглились и рас¬сыпались при малейшем прикосновении в мельчайшую пыль. Урожай, которого так ждали, погиб окончательно. Но можно ли было по крайней мере спасти и починить хоть ра¬кету? Ее осмотр привел к самым неутешительным выводам. Часть оранжереи — метров в сто — оторвалась и улетела. Стекла треснули. Оранжерею еще можно было укоротить. Но сте- кол ничем не заменишь. А без стекол нет солнечной энергии, которая давала жизнь оранжерее. Все вернулись в кают-компанию подавленные. Тотчас было созвано экстренное совещание всех обитателей ракеты, без деления на ранги и классы. Вопрос был слишком важен и затрагивал каждого. Но по существу это уже не было совещанием. Никто не решался предлагать своих проектов, планов, как выйти из положения. Время и обстоятельства создали Цандеру непре¬рекаемый авторитет. Уже без ворчания на его «диктатуру» все смотрели только на него, ждали, что скажет он. Его речь была коротка. — Здесь нечего долго думать. Запасов наших кладовых нам хватит ненадолго. Питаться «синими» консервами не¬возможно. Нам остается один выход. Что называется, «на всех парах» мчаться и высаживаться на Венеру. — Но, все-таки, отчего произошла катастрофа? — спро¬сил Стормер. — Сейчас для нас гораздо важнее вопрос, как избежать гибельных ее последствий, — отвечал Цандер. — Не время искать виноватых. Пинч облегченно вздохнул и с благодарностью посмотрел на Цандера. Нет, этот инженер все-таки лучше, чем он ду¬мал о нем! Начались новые заботы. Цандер уединился в рубке и сидел над вычислениями. Винклер и Ганс помогали ему, произво¬дили измерения, наблюдали небесные светила. В пассажирских каютах царило возбуждение, какое бы¬вает на океанских пароходах в конце путешествия, когда уже видны земля и гавань. Такою «гаванью» для «ковчега» была Венера. О Земле уже никто не думал — тем более, что связь с нею неожиданно прервалась. Цандер не хотел подвергать путешественников лишний раз неприятным ощущениям при изменении скорости, и потому не затормозил и не остановил ракету, а по¬вернул ее широким полукругом назад, не замедляя скорости. — Теперь мы летим к Земле, значит, навстречу радиовол¬нам,— сказал Стормер. — Интересно было бы послушать радиопередачу. — Послушаем, — сказал, улыбаясь, Цандер, настроив приемную часть радиостанции. Стормер услышал какую-то трескотню, в которой все же уловил тембр голоса Пуччи. — Это что еще за история? — История очень простая, — ответил Цандер. — Когда мы удалялись от Земли, мы получали радиопередачи на¬столько «растянутыми», что не могли уловить их смысла. Теперь мы летим навстречу радиоволнам и .потому они до¬ходят к нам с такой скоростью, что мы опять-таки ничего разобрать не можем. Попробуйте вращать пластинку граммо¬фона со скоростью пропеллера, получится примерно то же самое. К сожалению, мы не догадались захватить с собою граммофон. Эту «пулеметную» радиопередачу можно было бы записать на пластинку и затем вращать ее чрезвычайно мед¬ленно. Тогда мы сумели бы расшифровать радиопередачу. Теперь же, к сожалению, ничем нельзя помочь. — Но когда же мы восстановим связь с Землей? —■ Не ранее того, как спустимся на Венеру. Приближался самый ответственный и рискованный момент межпланетных путешествий — посадка. Цандер все больше задерживал полет ракеты, перейдя к скоростям порядка один¬надцати-двенадцати километров в секунду. Венера блистала на небе огромным шаром. «Ковчег» приближался к планете по параболе. Еще несколько «часов» полета, и .ракета на¬чала описывать вокруг Венеры эллипсы, то приближаясь, то удаляясь от нее. По расчетам Цандера, весь спуск должен был продолжаться около земных суток. При обходе Венеры по эллипсу в первый раз, ракета .приблизилась к планете на семьдесят пять километров, войдя в ее стратосферу, и затем начала удаляться. Когда ракета оказалась на противо¬положном конце большой полуоси эллипса, расстояние от ближайшей точки до этого конца полуоси равнялось почти двадцати пяти тысячам километров. Этот первый облет по эллипсу продолжался почти десять земных часов, и путешественники, которых еще не уложили в ящики стаби¬лизаторов, могли наблюдать интересное зрелище, как Венера то увеличивалась в размерах, закрывая почти все видимое из окна пространство, то уменьшалась, и снова увеличива¬лась, когда ракета пошла по эллипсу во второй раз. Снова она задела стратосферу планеты и снова ушла на двенадцать тысяч километров. Этот второй облет занял около пяти ча¬сов., Каждый' новый облет большая полуось эллипса укора- чивалась, и эллипс начинал приближаться к кругу. Продол¬жительность полета по пятому эллипсу валяла всего 1,6 ча¬са. Оставался последний облет планеты — по кругу — на расстоянии всего семидесяти пяти километров над поверх¬ностью и спуск по косой линин через атмосферу — около трех с половиной тысяч километров, на что требовалось немногим более получаса. Путешественники были уложены в амортизаторы. Цандер, Винклер и Ганс находились еще на местах в передней и задней рубке. Каждый раз, когда ракета врезалась в верхние слои атмо¬сферы, чувствовался значительный толчок. Сама атмосфера тормозила скорость полета. Когда «ковчег» врезался в густую атмосферу Венеры в последний раз, чтобы, проревав ее по касательной, опу¬ститься на поверхность, скорость ракеты была близкой к скорости летящего снаряда. Перед Цандером было два пути уменьшить еще больше скорбеть полета перед посадкой: воспользоваться огромным парашютом, или же пустить в ход дк>8ы, направленные своим выходом к поверхности планеты. Взрывы будут толкать ракету назад, парализуя таким образом силу притяжения. Возможен был и комбинированный способ. Торможение посредством взрывов требовало особого искусства управле¬ния. А Цандер любил преодолевать самое трудное. И он решил спустить ракету «на дюзах». Этому спуску предшествовали сложнейшие расчеты. И ни¬когда еще Цандер не подсчитывал, пересчитывал и проверял результатов с такой тщательностью. Все было поставлено на карту. Все управление спуском должно было происходить без внешней ориентировки по приборам и расчетам, так ' как густая облачность Венеры едва ли позволила бы ориен¬тироваться в отношении поверхности планеты. Да и сами окна ракеты перед спуском были наглухо закрыты гермети¬ческими щитами, так как было невозможно точно предуга¬дать, каким боком «сядет» ракета. С хронометром и графиком скоростей Цандер должен был в известное время усиливать или уменьшать действие дюз. Он был бы совершенно спокоен за благополучный исход посадки, если бы в его расчетах не было одной неизвестной или по крайней мере приближенной величины — данных о плотности атмосферы Венеры. От плотности зависела сила торможения, и эта величина вносила неясность в расчет дву$ других сил — притяжения и взрыва ртталкррария, гоэ Цандер изучил все немногое, что удалось узнать о плотно¬сти атмосферы Венеры земным астрономам. Он знал, что эта атмосфера почти в два раза плотнее земной. Плотность же атмосферы в вертикальном разрезе приходилось устанавли¬вать предположительно — по сравнению с земной. И Цандер, лежа в своем ящике, с необычным для него вол¬нением переживал тридцать семь ответственных минут, каж¬дая из которых могла стоить жизни всем пассажирам. Хронометр и график на доске, освещенные электрической лампочкой, хорошо были видны Цандеру. Секунда в секунду ракета врезалась в атмосферу и пошла на снижение по каса¬тельной. Довольно ощутимое усиление тяжести в виде дав-ления от головы к ногам подтверждало, что «ковчег» вошел в атмосферу. Мерно подвигалась секундная стрелка, и от времени до времени Цандер нажимал кнопки управления дюзами. Даже лежа в ящике, наполненном водой, он чувствовал, какую титаническую борьбу выдерживает ракета, преодоле¬вая притяжение силой своих дюз. В каждой молекуле веще¬ства ракеты и пассажиров отражалась эта борьба двух про¬тивоположных сил. Математический мозг Цандера воспри¬нимал эту борьбу в образах механики и алгебраических сим¬волах. Дюзы ревели, грохотали, как маленькие вулканы, выбрасывая снопы пламени. Цандер ясно представлял себе эту картину. Несмотря на толстые стенки ракеты и разре-женный воздух внутри «ковчега», этот грохот глухо прони¬кал даже в ящик: густая атмосфера Венеры не «съедала» больше звуков, как пустота межпланетного пространства. Настали последние — самые томительные секунды. Трид¬цать седьмая минута на исходе. Сейчас будет толчок... Трид¬цать семь минут и одна секунда, две, три... толчка нет... Атмосфера плотнее, чем было рассчитано. Нужно ослабить работу дюз... Протекла тридцать восьмая минута... Вероятно, ракета снижается над океаном... Еще несколько секунд... Незна¬чительный толчок. И Вдруг сильнейший удар, от которого помутилось в голове.Хронометр с графиком и лампочкой куда-то уплыли. Еще удар... Крен, сильнейший крен, и на-конец полная остановка... «Ковчег» сел на почву новой «земли» — станции раана- ченид «беглецов от революции».., Т 1» Е Г Ь Я „НОВАЯ ЗЕМЛЯ" ГЛАВА I. Венера принимает гостей. ...Уцелели! Можно выходить из ящика? Едва Цандер сбросил водолазный костюм, как его обдало жаром, словно он находился в огромной только что натоплен- лой печи, «Однако, этак можно живьем зажариться, — подумал он.— Надо скорее охладить воздух». Он снова натянул на себя костюм водолаза и быстро при¬шел в действие холодильники, действующие жидкой угле- 1КИСЛОТОЙ. Температура понизилась, но ®се же было еще очень .жарко. «Терпимо, во всяком случае. Можно вынимать пассажиров!» .думал он, пробираясь к каютам. В коридоре он встретил Ганса, который сообщил, что по •ту сторону кают-компании все пассажиры уже «воскресли». — Ну,' как они себя чувствуют? — спросил Цандер. — Раскисли. В особенности Хинтон, барон и Стормер. Черев несколько минут все собрались в кают-компании. Начались бурные прения, обмен впечатлениями, сетова¬ния, предположения. — Зачем вы выбрали такую горячую планету? — сетова¬ла леди Хинтон. — Я же предупреждала вас, что мне необ¬ходим климат... Ривьеры. —■ Вы ошибаетесь, господа, предполагая, что эта высокая •температура является следствием того, что мы прилетели на «горячую» планету. Весьма вероятно, что внешний воздух холоднее сибирских трескучих морозов... — Тогда, значит, это вы нас так поджарили? — спросил •Стормер. — Дело объясняется очень просто. Ракета сильно нагре- лась трением об атмосферу. Я думаю, что верхний слой обо¬лочки мог даже оплавиться, несмотря на охлаждение. Но жара — неприятность очень кратковременная. — Как же нам узнать, куда именно мы попали: в Венери¬ну Африку или же ее Гренландию? — Надо открыть прежде всего ставни окон, что мы сейчас и попытаемся сделать. Всех призываю к спокойствию и строжайшему порядку. Ганс и Винклер принялись за работу, но ставни не подда¬вались. — Удар во время посадки был во всяком случае не на¬столько силен, чтобы погнуть рамы, в которых закреплены ставни. По всей вероятности, пазы рам ваплавились. Для этого, ведь, достаточно всего несколько капель... . — Придется нам попытаться открыть выходной люк, — предложил Винклер. — Да, — согласился Цандер. — Но делать это надо с большой осторожностью. Открыв наружную дверь, мы ока¬жемся лицом к лицу с загадкой атмосферы Венеры. Можно ли дышать этой атмосферой? Что она собой представляет? — Примем предохранительные меры, —- ответил Винклер. Они вышли. — Воздуха в ракете становится все меньше, углекислоты, не очищаемой больше растениями, все больше, — нарушил молчание Блоттон. — Решительно задыхаюсь, — произнес Стормер. Он поспешно куда-то вышел. Направившись в кладовую, где хранились баллоны с кислородом, он решил веять баллон, один из последних, унести к себе в каюту, запереться и ды¬шать. По крайней мере, он задохнется последним. А, может быть, и переживет других, пока Цандер откроет дверь «сей-фа», как называл «ковчег» теперь Стормер. Стормер, сопя и кряхтя, попытался поднять тяжелый бал¬лон и взвалить на плечи. —- Оставьте баллон! Не смейте этого делать! — вдруг услышал Стормер возле самого своего уха голос Ганса. Не выпуская из рук баллона, Стормер с ненавистью по¬смотрел на Фингера. •— Не ваше дело! — отвечал он. — Здесь я хозяин, а не вы. Не забывайтесь! — резко ответил он. — Здесь нет хозяев, — так же резко ответил Ганс. — Если нам нехватит кислорода до выхода наружу, этот баллон оста- нется для Марты Текер и его ребенка, а никак не для вас! Оставьте баллон 1 ~ Щенок! Ты еще будешь приказывать мне? Я-в лепешку тебя разобью! Вон отсюда! —■ рычал Стормер и двинулся на Ганса. — Большевик проклятый ! —- не выдержал Стормер. Он держал баллон наперевес и двинулся на Ганса, метя ударить верхним концом баллона в грудь Ганса. Ганс ловко увернулся от удара и схватил Стормера за руки. Тот уронил баллон. Между ними завязалась борьба. Стормер не сомне¬вался в победе. Недаром он начал свою карьеру мясником на чикагских бойнях. Вот если бы только не эта проклятая одышка! Он пытался схватить Ганса за шею. Но Ганс хорошо знал приемы борьбы. Стормер получил неожиданный удар в самую переносицу и упал головой в коридор. Прежде чем он успел подняться, Ганс выбросил его ногами вперед из кладовой, быстро вапер ее, положил- ключ в карман и ушел. Явившийся Цандер одобрил дей¬ствия Ганса. Ганс, Винклер и Цандер снова отправились в люк и обсу¬дили план действий. Все они оденутся в эфиролазные костю¬мы, принесут козленка и откроют наружную дверь. Если козленок не подохнет от внешнего воздуха, можно будет снять скафандры и выйтц наружу, чтобы осмотреться. С дверью пришлось немало повозиться. Костюм затруд¬нял работу, и Ганс сбросил его, невзирая на предупре¬ждения Винклера и Цандера. После часа работы дверь открылась. Ганс почувствовал, как снаружи пахнуло морозным воз¬духом. Козленок жалобно заблеял. Цандер и Винклер с тревогой смотрели на Ганса, словно он находился под волной удушливого гава. Винклер схватил водолазный костюм, чтобы скорее надеть его на Ганса. Но Ганс уже дохнул «чу¬точку». Дохнул еще. Ничем не пахнет. Дышать, как будто, можно. Только как-то странно дышится. Воздух с силой вли¬вается в легкие, до боли заполняя их-, если не сдерживать этого потока, выталкивать Же воздух из легких приходится с напряжением. — Можно снимать костюмы, — сказал он, хотя в> своих скафандрах Ганс и Винклер не могли услышать его. Но они поняли его по жестам и сняли скафандры. Козленок был во ен на место. надеть шубы- 904 Не заходя в кают-компанию, Цандер, Ганс и Винклер теп» ло оделись и, сбросив лесенку, вышли из ракеты. Йх встретили снежный буран, неистовый ветер, леденя¬щая стужа и непроглядная тьма. Пришлось вернуться в ракету и взять с собою электрические фонари. Вокруг «ковчега» нанесло уже Огромные сугробы. При помощи лесенки с трудом взобрались на обледенелую поверхность ракеты. Что стало с блестящею'когда-то, полированной поверхно¬стью! Она словно пЬкрылась проказой, стала бугристой и пятнистой — следы «ожогов» и оледенения. Работать было трудно. Организм еще не привык к новому способу дыхания и новому составу атмосферы, и все дышали как астматики. Приходилось часто прерывать работу и отдыхать. Ганс-на¬прягал врение, всматриваясь в темноту. В нескольких ме¬стах его зоркие глаза заметили вспыхивающие тусклые багровые огни. — Уж не костры ли это венерианцев? — сказал он с улыб¬кой. — Скорее вулканы. Венера — молодая планета. Она име¬ет возраст гораздо меньший, чем Земля, и зде<й> должно быть много действующих вулканов, — ответил Цандер. Ветер не прекращался, очень часто меняя направление, причем, как заметил Ганс, иногда он был свирепо холодным, иногда же мягким, почти теплым, — в зависимости от того, с какой стороны налетал. Совершенно неожиданно метель и тучи исчезли, словно провалились во мраке, и над головами людей открылось не¬бо Венеры. Ганс с жадным любопытством устремил свой взгляд в глу¬бокую синеву, на которой раскинулись узоры знакомых со¬звездий. Да, они были все те же — знакомые созвездия 1 Вид неба не изменился. Но где же Земля?.. Ганс тщетно искал ее. Цандер, догадавшись, Тронул его за плечо и показал рукою. Низко над горизонтом стояла голубовато-зеленая красавица-звезда. Такой крупной звез¬ды Ганс не видел на небе с Земли. А возле нее — крохот¬ная, но отчетливо видимая звездочка.' — Луна! Земля с Луной! — воскликнул Ганс. Земля, как и все звезды на этом небе, сквозь густую атмо- сферу планеты казалась несколько увеличенной и сильно мерцала. Это мерцание придавало ввездному небу особую красоту. Впервые Ганс осознал, что мы, Земные ЖйТеЛи, й сущности Говоря, «небесные жители», что Земля не церковный «пуп вселенной», не неподвижный островок мироздания, а такое же небесное тело, как те далекие планеты, которые мы на¬блюдаем на небе... Фонари погасили. При свете звезд Можно было рассмот¬реть, что ракета села на плоскогорье высокой горной цепи. Над коническими вершинами многих гор полыхало пламя. Огромные клубы дыма застилали часть небосвода. Новое зрелище отвлекло внимание Ганса. Из-эа отрога горы показался серп маленькой луны — луны Венеры! Эта планета имеет по крайней мере одного спутника! Но он очень мал. Если Луна казалась Гансу на Земле величиною с та¬релку, то эта венерина Луна была не больше вишни. Неда¬ром земные астрономы не могли найти ее своими телескопами.' Еще один неожиданный аффект. Часть неба вдруг начала светиться зеленоватым фосфорическим светом — все сильнее, ярче. — Северное сияние! — сказал Цандер. — Мы попали на северный порос планеты... Еще минута, и бушующий ветер снова закрыл небо ту¬чами. И снова налетел снежный буран. Больше трех часов пришлось провозиться на. крыше ра¬кеты, прежде чем удалось открыть два ставня окон кабин и передней и задней рубок. Продрогшие и усталые, Ганс, Винклер и Цандер вернулись в кают-компанию, где их с огромным нетерпением ожидали пассажиры. Когда были плотно задраены двери отсеков, выходов, Цандер приготовился к ответам на вопросы. — Как ваши успехи? Что там снаружи? —■ спросили все в один голос. — Ставни открыты, — ответил Цандер. — Но за окном полярная ночь. — И долго она будет продолжаться? Где мы сели? — На этот вопрос я дам вам ответ, как только определю, в каком месте планеты мы высадились. —- Скажите, Цандер, насколько здесь тяжесть больше, чем на Земле? — неожиданно спросил Стормер. — Наоборот, здесь она меньше. Вы слыхали еще на Земле от астрономов, собравшихся в замке леди Хинтон, что плот¬ность Венеры равна 0,81, а сила тяжести на ее поверхности 0,80 тех же величин на Земле. Вес вашего тела здесь на одну пятую мспыне, чем на Земле. — Но почему же тогда, чорт возьми, я ощущаю во всем теле такую тяжесть, словно оно свинцом налито? — Дело объясняется просто. Вас «избаловала» невесо¬мость или почти полная невесомость. За время полета в ра¬кете вы привыкли к почти полной неощутимости тела. При1 том, так как вы мало двигались, то возможно, что ваши мыш¬цы несколько ослабели, и теперь они с некоторым трудом выполняют ту работу, которая необходима для того, чтобы- поднять руку или ходить. Со временем это пройдет. При помощи астрономических вычислений по звездам" Цандер скоро определил, что ракета опустилась на северное' полушарие Венеры и что зима в этой части планеты! йа ис^ ходе. — Всего несколько дней отделяют нас от начала весна. Летом же здесь будет так же жарко, как и на экваторе. — На северном полюсе жарко как на экваторе? — Причину этого вам я объяснял: большой наклон оси к плоскости эклиптики. — Признаться, все эти эклиптики для меня пустой ввук. Не можете ли вы нам, профанам, объяснить это как-нибудь попроще? — Постараюсь сделать это, — отвечал Цандер. — Чтобы не пугать вас такими словами, как координаты, будем опре¬делять место нахождения мировых тел в пространстве об¬разно. Представьте себе, что вы находитесь в комнате. Посре¬ди комнаты стоит большой стол. В центре стола -— лампа, — дело происходит вечером. Лампа — это Солнце. Начертите теперь на столе крут. Это будет путь земли вокруг Солнца. Плоскость стола с вашим кругом и будет называться эклип¬тикой. Вы стоите у стола и держите в руках глобус — это Земля. Вверху глобуса изображен северный полюс, снизу южный. Мысленная линия, соединяющая полюсы, называется земной осью. В вашем глобусе это не «мысленная линия», а железный стержень. Вы обратили внимание на то, что этот стержень — эта земная ось — поставлен не совершенно вер¬тикально к подставке глобуса, а несколько наклонно, так что северный полюс находится не в самой верхней точке, а не-много сбоку? — Стормер кивнул головой. — Так вот, это и есть наклон гемной оси к плоскости «стола» и его круга — к плоскости эклиптики. «Возьмем теперь два крайних Случая. Представьте себе, что земная ось стояла бы совершенно отвесно к плоскости стола — эклиптики. Вращайте наш глобус на оси и в то же время подвивайтесь по кругу =- пути Земли* Как лампа, Солнце будет освещать ваш глобус. Очевидно, все части Зем¬ли освещены совершенно равномерно во все время пути. Зна¬чит, если бы земная ось не была бы наклонена, на Земле круглый год всюду были бы одинаковый климат и одинако¬вая продолжительность суток». ■=»“ Знаете, это было бы великолепно, — заметил Стор- мер. — И очень жаль, что Земля так именно не поста¬влена. — А так как Земля сотворена господом богом, то вдесь Явная недоделка, брак, — с улыбкой сказал Цандер, возбу¬див негодование епископа. — И религиозные люди, знако¬мые с астрономией, уже обращали на это внимание. Чтобы оправдать недоделку, автор «Потерянного рая», например, утверждает, что наклон оси нашей планеты был произведен после... грехопадения Адама «ангелами, явившимися от име¬ни божественного гнева наказать наших прародителей ва непослушание». Выходит, что на Венере первая человеческая чета, если она существовала, совершила еще более тяжкое преступление, так как наклон оси Венеры вдвое более накло¬на земной, а, следовательно, климатические колебания вдесь более резки и часты, чем на Земле. «Но мы уклонились несколько в сторону. Представим те¬перь второй крайний случай: ваш глобус лежит совершенно на боку. Земная ось расположена горизонтально к плоскости эклиптики. Обойдите вокруг стола с глобусом, наклоненным таким образом. Что получится? Северный полюс будет на¬правлен прямо к Солнцу. Солнечные лучи падают на север¬ное полушарие отвесно. На северном полюсе тропическая жара. Южное в тени. Там ночь и холод. «Не меняя положения глобуса, вы переносите его на девя¬носто градусов. Теперь свету и теплу Солнца будет под¬ставлен бок глобуса. Вращайте глобус. Вы увидите, что Солнце освещает его от полюса до поЛюса так же, как если бы земная ось находилась в вертикальном положении. От северного до южного полюса всюду на земном шаре, будут одинаковая продолжительность дня и ночи, одинаковые вре¬мена года. «Но вот вы перенесли глобус еще на девяносто градусов. Теперь южное полушарие .и полюс освещены прямыми лу¬чами Солнца. На южном полюсе и полушарии тропическое лето, незаходящее солнце на северном, в тени — полярная зимняя ночь. «Продолжая дальше обход стоЛа, можно добиться разньШ «климатических условий». «Вот как наклон оси влияет на климаты и на продолжитель¬ность дня. Венера не совсем находится на боку, но ее ось очень наклонена, и потому здесь существуют такие резкие колебания климата. Почти каждая точка на ее поверхности в определенное время года, — а год здесь равняется восьми земным месяцам, — то погружена в темноту полярной ночи* то испытывает экваториальную жару. Неравномерное нагре¬вание воздуха производит сильнейшие воздушные течения: Вот куда мы с вами сель». — Словом, климат отвратительный? — С этим уж ничего не поделаешь. Утешайтесь тем* чтд скоро придет свет и тепло, даже жара, о которой на Землё и представления не имеют. Если бы не эта плотностьатмосфе* ры и «естественная вентиляция» воздушных течений', едва ли на Венере можно было бы пробыть хоть минуту. Стормер глубоко вздохнул. — Выходит, нам удрать даже некуда... И Земля не подает вестей... — А вот подождите, исправим радиостанцию, -— она силь¬но пострадала при посадке, — и, быть может, нам удастся наладить связь с Землей. Пока можно отдыхать. ГЛАВА II. Отравные приключения, случай с осетром и поросенком. Для пассажиров наступили невеселые, томительные часы. Даже «биржевая игра» не налаживалась. От тоски ли, или от возвращения тяжести к беглецам вернулись их болезни. У барона возобновились боли в желудке, Стормер жаловался па сердце и общую усталость, у Хинтон разлилась желчь. Блсттон флиртовал и пил с Пинчем коньяк. Текер рев¬ностно исполнял обязанности врача, но больные брюзжали и плохо поправлялись. Лишь Ганс, Винклер и Цандер пе страдали от скуки. Удары при посадке причинили немало мелких поврежде¬ний точным и сложным механизмам. Приходилось основа¬тельно чинить их. Немало хлопот доставляла и радиостан¬ция, приемник которой никак не удавалось оживить Цан¬деру, по крайней мере радио с Земли не получались. У Ганса же были и другие занятия. Он продолжал... учить¬ся во все время полета, но тогда вахты отнимали много вре- менй. И теперь он с жаром Принялся за учебу. Цандер от¬давал ему все свои свободные часы и готовил его на «капи¬тана межпланетного плавания», как шутя говорил Винклер. Ганс вовсе не собирался коротать свой век на Венере. Ни на одну минуту не сомневался он в полной победе своих то¬варищей на земле, и ожидал момента, когда можно будет на¬конец улететь на Землю. — В обратный полет вы поведете ракету, — тихо говорил Цандер Гансу, и у Ганса загорались глаза. Однажды пассажиры «ковчега», сидевшие в кабине, уви¬дали слабое сиреневое пятно на потолке. Постепенно оно розовело, становилось ярче... — Первый луч солнца из-за горы. Ура 1 Приветствую солн¬це Венеры! сказал Пинч, взглянув на Амели. «Хорошо, мол, сказано...» — Увы, первый и последний, — ответила та. Луч погас. Но каюта наполнилась призрачным серебристым светом, све¬том солнца, пробивавшимся сквозь густой слой облаков. Все бранили негостеприимную, холодную и темную пла¬нету. Весна, однако, шла очень быстро. Увеличивался день, ча¬ще проглядывало солнце. Путешественники подолгу простаивали у окон. На смену зимним вьюгам пришли необычайно густые туманы. Плот¬ные облака обложили небо. Страшные ливни почти не прекра¬щались. Бури и грозы приходили и уходили одна за другой. Временами ветер относил туман, и перед взором появлялись огромные угрюмые утесы, изрезанные трещинами. — Надо попросить Цандера открыть дверь и окна. Ужас¬ная духота, — сказал Стормер, вытирая пот с лица. Окон в ракете нельзя было открыть, — толстые стекла были герметически, наглухо вделаны в оболочку. Задви¬гаться и отодвигаться могли только наружные и внутренние ставни. Но двери люка и наружная дверь были открыты. Хорошая вентиляция обеспечивала циркуляцию воздуха. Но в ракете стало еще душнее и жарче. Воздух был насы¬щен водяными парами и горяч, словно исходил из бани. — Это какая-то русская баня, а не планета 1 — ворчал Стормер. — Смотрите, долина у подножия горы начинает зеленеть!— воскликнула Амели. Она держала бинокль. — Покажите I Покажите! — бинокль начал переходить из рук в руки. Слышались замечания. — М какая страннай зелёнь! Бурых, Сизых оттенКов. — А растения похожи на морозные уворы на оннах, нё правда ли? — спрашивала Амели. — Откуда втот раздражающий запах? Не доносится ли он от лесов и трав? — А вот мы сейчас узнаем, — сказал Блоттон, появляясь в кают-компании. Он был в костюме альпиниста, с альпен¬штоком, киркой, связкой веревок и рюкзаком ва спиной. На вопросы окружающих он ответил, что Ганс, Винклер* Пинч и он, Блоттон, отправляются на рекогносцировку в долину. — Нам нельзя терять больше ни одного дня. Этих бурй здесь, очевидно, не переждешь, а мы и так голодаем. Нам необходимо немедленно приняться за добывание пищи и организацию жилья, В кают-компанию вошел Пинч. У него был чрезвычайно важный вид. За плечами торчала двустволка, на поясном ремне — огромный охотничий нож и большой «кольт» в жел¬той кобуре, сбоку — ягдташ. Словом, он был вооружен «до зубов». — Вы думаете охотиться? — спросила Амели. — Да, может быть, нам удастся пополнить наши запасы дичью, если она водится на этой планете, — ответил Пинч. — Я тоже иду с вами, — заявила она. — У меня есть ружье. Есть и удочки. Блоттон пытался отговорить девушку, указывая на опас¬ности этой первой вылазки. Она настояла на своем. Напутствуемые всяческими добрыми пожеланиями и сове¬тами, они перешагнули порог выходного люка и по легкой лесенке спустились на «землю» Венеры. Это было нелегкое и опасное путешествие. Туман был так густ, что в двух шагах человек пропадал из виду. При¬шлось с самого начала пути всем связаться веревкой, чтобы не растеряться. Ни на минуту не прекращался теплый ли¬вень такой силы, которому могли позавидовать земные тро¬пики. Иногда путники попадали под потоки воды, падавшей со скал. Итти приходилось по склону горы, скользкому от воды. Спуск с горы продолжался более двух часов.Воздух стано¬вился все более плотным. Он вливался в легкие с большой силой, раздувал их, и мучителен был выдох. — Что это за запах? — спрашивала Амели. —. Он раздра¬жает тем, что не понятен. Путники пошли вдоль реки, бурной, как все Горные рбКИ С узким ложем и каменистым дном. Горное ущелье постепенно расширялось, переходя в широ¬кую долину. Путники нашли небольшую пещеру и решили сделать при¬вал. Этих пещер здесь было множество. Они образовались под действием воды и ветров. —■ Пещерных людей, повидимому, еще нет, но квартиры для них предусмотрительно природой приготовлены, — ска¬зал Винклер, осматривая пещеру. — Здесь можно хоть об¬сушиться и позавтракать. — Ах, что это? Смотрите, шевелится! — вскрикнула Амели. В углу пещеры путники увидали первых обитателей Ве¬неры. Это были неуклюжие существа, имевшие сходство с яще¬рицами. Поперечниктела наиболее крупных экземпляров имел сантиметров тридцать, длина — метр или несколько больше. Все тело было покрыто слоями панцыря, делившего тела на секции, все уменьшавшиеся к хвосту. Маленькие, черные, словно сделанные из пуговиц глазки, едва видные ноздри. Вместо ушей какие-то наросты. При входе путников эти странные существа трусливо и до¬вольно неуклюже задвигались и скрылись в расщелинах стен. — Противные, как мокрицы! — сказала Амели. Пинч опасливо поглядывал на трещины, куда скрылись «мокрицы», уселся у самого края пещеры и, словно в рас¬сеянности, дергал нож ва рукоятку. Только что спутники разложили скудный завтрак, как почва под ними заколебалась. Сверху посыпался песок и упало несколько камешков. Пинч вскочил на ноги. — Это еще что такое?.. — Не иначе, как землетрясение — ответил Ганс. — Или, вернее, «венеротрясение», — поправил Блоттон. — Только бы эти венеротрясения не повредили наш «ков¬чег», — озабоченно сказал Пинч. Вопреки всему, каждый из путешественников не покидал мысли о возвращении на Землю. Второй удар был сильнее первого. Из глубоких недр слы¬шался гул. — К этим явлениям, — сказал Винклер, — нам придется привыкать. Венера — молодая планета, и вулканическая деятельность на ней значительно сильнее, чем на Земле. — Не знаю, можно ли привыкнуть к падению'на тебя глыбы в тысячу тонн, — мрачно пошутил Пинч, оглядываясь па сторонам. Все вынуждены были выйти из пещеры и расположиться под открытым небом. — Увы, нам придется, повидимому, здесь привыкать также непрерывно мокнуть под дождем, — ворчал Блоттон. Но, точно в опровержение его слов, неожиданно ветер ра¬зогнал тучи, и над головой показалось густо-синее, гораздо синее, чем на Земле, небо, а на нем —• яркое солнце. Оно ка¬залось вдвое больше «земного». Завеса тумана разошлась, и перед взором открылись дали. Вы-.очайшие горы с изрезанными вершинами, множество действующих вулканов, оесконечное количество горных по¬токов, справа —• леса ■ огромнейших деревьев — гигантских папортников и хвощей — и вдали — берег моря или океана с прибоем невиданной мощности и высоты. Многое в этом пейзаже напоминало Землю, и все же сразу чувствовалось нечто иное — первобытное и своеобразное. Иная форма растительности, иные краски, иное небо, иной воздух. — Изумительно! — воскликнул Ганс. Колебания почвы прекратились. Путники шли вдоль гор¬ной гряды, заглядывая в пещеры. Кое-где они встречали тех же «мокриц». — Бедная фауна, — сказал Ганс. — Однако здесь все-таки можно выбрать несколько пещер, годных для жилья — без трещин и неприятных «жильцов». Нам придется переселить¬ся в одну из этих пещер. Незаметно они подошли к лесу. —- Странно, здесь цет травы, только большие деревья, — заметила Амели. — Или, вернее, здесь нет деревьев, а только «травы», до¬стигающие размера' высочайших деревьев Земли, — попра¬вил Ганс. — А это еще что такое лешт там вдали? — Где? Где? — спросил Пинч и начал поспешно снимать ружье. — Птица! — Нет, не птица. Вот другая. Еще! Все начали обсуждать, что представляли ив себя летящие существа. Они отдаленно напоминали собою стрекоз, по имели более неуклюжее тело, крылья казались — не по весу 'тела — малы. , — Здесь сила притяжения несколько меньше, чем на Земле, •■а атмосфера значительно плотнее. Этим, вероятно, и объ¬ясняется небольшой размер крыльев, — сказал Винклер. — Аэропланы здесь будут обладать гораздо большей гру¬зоподъемностью,— заметил Ганс.—‘В его мозгу, очевидно, уже рисовались картины, которые привели бы в священный ужас Шнирера. — Но зато скорость их полета была бы меньшей вследст¬вие большего сопротивления воздуха. Значит, необходимы были бы моторы большей мощности. То, что выгодно для стрекозы, не так-то выгодно для аэроплана. Вдруг на темном пятне скалы показались неясные очерта¬ния гигантского животного, превышающего высотою слона по крайней мере в четыре раза, с массивным длинным ту¬ловищем, сужающимся как у ящерицы и маленькой го¬ловкой на длинной шее. Животное напоминало рисунки до¬исторических обитателей Земли — бронтозавров, ихтиозав¬ров и других гигантов каменноугольного периода Земли. Пинч быстро прицелился и выстрелил в чудовище. Оно издало гневный ввук, очень громкий, но неожиданно тон¬кий для такого гиганта, и, с шумом волоча хвост, на¬правилось прямо на людей. Все бросились в сторону, чтобы скрыться в спасительном тумане. Но ушибленная нога мешала Пинчу бежать. Он упал и с ужасом ожи¬дал' своего конца. Чудовище приближалось к- нему. Пинч вынул нож и решил мужественно сражаться. Булавка причинила бы гиганту больший вред, чем ножик Пинча этому чудовищу. Животное остановилось. Его длинное тело тонуло в тумане, из которого выглядывала только голова на качающейся шее. Животное словно раздумывало, разорвать ли Пинча, или растоптать ногами. Его не по росту маленькие глазки налились кровью. Оно трубило высоко и пронзи¬тельно, как тревожный гудок пожарного автомобиля. Пинч решил, что настал его последний час... Но в тот же момент раздался выстрел, еще один, третий. Головка на длинной шее начала описывать в воздухе быстрые круги. Животное, испустив продолжительный крик, шатаясь, начало удаляться и грувно рухнуло. — Алло, Пинч! Вы живы? —'услышал он голос Амели. Один 8Я другим из тумана напали выглядывать его спут¬ники. Прямо на Пяыча двигалось странное чудовище, Ружье Амели еще дымилось. Так вот кто спас его! Пинч начал было рассыпаться в благодарностях. Но время для них не было подходящим. Со стороны леса раздались глухие звуки. Земля дрожала. Не оставалось сомнения в том, что другие чудовища были привлечены криком первого и спе¬шили ему на помощь. Надо было бежать как можно скорее. Это была ужасная гонка, страшная «игра в жмурки». Пигмеи-люди метались в тумане, стараясь по звуку опреде¬лить, с которой стороны приближается враг. На счастье лю¬дей, страшные животные были не слишком поворотливы и, очевидно, не слишком умны. Они бежали в одном направле¬нии, как заведенная машина, потом останавливались, ви¬димо, прислушиваясь, и изменяли направление. Эта игра про¬должалась около часа, пока наконец громыханье тяжелых ног не затихло вдали. В густом воздухе, под дождем бежать было невыносимо тяжело, и все в изнеможении опустились на землю. — Вы сделали плохой почин, мистер Пинч, — сказал Ганс. — Вы первый начали войну на «Новой Земле». Нам это может дорого стзить. — Что сделано, то сделано, — Сказал Блоттон. — Меня теперь интересует другое. Если этот гусь лапчатый убит пу¬лей фрейлейп Амели, что, повидимому, так и есть, то нельвя ли отведать мяса первой дичи? Быть может, оно окажется съедобным. — Что же, попробуем отревать кусок на обратном пути, если только чудовища не стерегут своего павшего товари¬ща, — ответил Винклер. — А теперь пройдем на берег моря. Сделать это оказалось не легко: берега были заболочены. В грязи и иле встречались ракушки, улитки, черви в де¬сятки сантиметров длины. Личинкообравные существа ки¬шели местами в таком изобилии, что негде было ступить ноге. Лишь в одном месте был выход гранита, который вел к не¬большой бухте. Гряда прибоя разбивалась о лежащие впе¬реди рифы, и здесь было относительно спокойно. — Ну, вот, кто-то мечтал о купанье, — сказал Блоттон. — Чем не Биарриц? — Мы уж и так купаемся все время, — провррчал Пинч, с которого текли потоки воды..— Нитки сухой не найти! Амели выбрала самый большой рыболовный крючок на крепком шнуре, Ганс поймал один из копошащихся в иле «чудовищ», оторвал ему ногу и насадил на крючок* Не успела Амели бросить крючок с наживкой, как шнур на¬тянулся с такой силой, что девушка едва не упала в воду. Пинч, вертевшийся около нее, поспешил подхватить ее за руку. Наконец-то и он «немножко спас» ее. Они вдвоем потянули шнур. На крючке билась большая рыба, если только это существо можно было назвать рыбой. Вместо чешуи, поверхность ее тела была покрыта панцырем с мелкими дольками. — Еловую шишку поймали 1 — вскрикнула Амели. Рыба не обладала гибкостью земных рыб, но зато была более сильной и жизнеспособной. Она отчаянно билась, — ее невозможно было удержать в руках, — упала на землю и, судорожно подпрыгивая, начала приближаться к воде. Пинч подбежал к ней, навалился всем телом, вынул нож, — нако¬нец-то он пригодился, — и ударил в брюхо рыбы. Увы, нож не пробивал панцыря. Пришлось немало повозиться с рыбой, прежде чем она «уснула» от удушья. Во второй раз на крючок попалось еще более курьезное существо — нечто вроде ящерицы с таким же твердым, как у рыбы, панцырем. Амели с испугом бросила добычу обратно в море. На поверхности воды тотчас появилась голова чудовища с длинной шеей. В зубах этого чудовища уже корчилась только что брошенная Амели «ящерица». — Однако море здесь населено гораздо больше, чем суша. Если эта рыба окажется съедобной, мы по крайней мере обес¬печены рыбным столом, — сказал Винклер. — Мы можем вялить, сушить, замораживать, — сказал Ганс. — Была бы рыба, а сохранить ее сумеем. Но нам пора и назад. Отнесем- это Жаку. На обратном пути «денек разгулялся», как сказал Пинч. Облака разорвались, туман отошел к горизонту моря. На темно-синем небе появилась незаходшцзе солнце. От путников повалил пар, и черев минуту они были совершенно сухи. Солнечные лучи, казалось, решили изжарить пришельцев с Земли живьем. Только постоянная циркуляция вовдуха уме¬ряла жару. — Чорт вовьми, по сравнению с этим климатом самые гиблые места на 3 мле покажутся раем, — сказал Пинч. — Я бывал в болотах Миссисипи в самое жаркое время, но там жара кажется мне теперь холодильником по сравнению с этим свирепым жаром, »— Смотрите, а наших «брахизавров» ие видать, —• сказал Ганс. — Долина пуста. На ней высится только один «могиль¬ный холм» — туша убитого чудовища. Идемте посмотреть; — И отрезать кусок филе в подарок Стормеру. Скажем, что это «венерин поросенок», — предложил Бинклер. Уже на расстоянии двухсот метров послышался вапах па¬дали. — Как вдесь быстро идут процессы гниения! — эаметил Ганс. — Прошло каких-нибудь три четверти часа с того вре¬мени, как это чудовище гонялось за нами, и оно уже разла¬гается. Чем ближе, тем запах становился сильнее. Амели первая остановилась и отказалась итти дальше. Скоро сдался и Блоттон. Ганс подошел вплотную к горе-туше. Твердая оболочка верхних покровов тела еще предохраняла труп от общего разложения, но процесс разложения сильно развился Внутри трупа. Ганс постучал по твердому черепу чудовища. Такой череп не пробьет никакая пуля. Счастливый случай помог Амели угодить в самый глаз. Зловоние было так велико, что Ганс быстро повернул на¬зад и присоединился к спутникам. Тучи вновь заволокли небо, загрохотал гром, начался обыч¬ный ливень. Туман надвинулся с океана и окутал долину непроницаемой молочно-белой пеленой. — Вот он, секрет красавицы Венеры, — сказал Блот¬тон. — Сколько поэтов воспевали эту блестящую планету, «пастушескую звезду»! Что бы они запели вдесь, попав в эту жару, под проливные дожди?! Пришлось снова связаться веревкой и осторожно подни¬маться в горы. Путникам едва ли удалось бы найти «ковчег» в этом тумане. Предусмотрительный Цандер включил прожектор. После первого обмена мнениями Винклер сделал подроб¬ный доклад о путешествии. В нижней долине вполне воз¬можно сельское хозяйство. Часть долины заболочена, но имеется достаточный участок земли с прекрасной почвой. Ил. перегной дадут самое лучшее удобрение. Поблизости в горах есть пещеры, которые можно приспособить для жилья. Неприятное соседство — четвероногие чудовища. О них пришлось подумать особо. Необходимо было перебраться и начать жизнь пещерных людей. Перед обедом зашла речь о рыбе, пойманной на берегу. — Какие же должны быть зубы и челюсти у тех морских хищников, которые питаются этой рыбой?! — удивился Ганс. — Быть может, они глотают ее целиком, — высказала предположение Амели. — Но можно ли переварить такую бронированную пилюлю? — В этом нет ничего невозможного, — вмешался доктор.— Вы забываете о желудочном соке, о соляной кислоте. Кислоты разъедают и металлы, а не только органические ткани. И, быть может, желудки крупных хищников и выделяют такую крепкую кислоту, которая с успехом растворяет вещество этого панцыря. — Но, ведь, тогда и сам желудок проела бы кислота? — заметил Стормер. — Организм устроен так, что обычно этого не бывает. Выделяемые соки разъедают, размягчают только поступаю¬щие в желудок ткани. Но если равновесие в организме на¬рушено и желудок вырабатывает усиленное количество кис¬лот, то они, конечно, могут причинить вред и самому же¬лудку. Печальный пример этому... наш барон. Ведь, язва желудка — это, так сказать, самопереваривание желудка от излишнего количества желудочного сока... Рыба причинила немало хлопот. В конце концов Стормер, которому надоело ждать, схватил топор и, позабыв о своей слабости, разрубил рыбу на куски, после чего уже не трудно было отделить мякоть. Барон понюхал и заявил, что пахнет свежей осетриной. Доктор интересовался костями, вернее хрящами, так как у этой рыбы были лишь хрящи. — Хрящевая или ганоидная рыба! — сказал Текер. — Обоняние не обмануло барона. Наши земные осетры также являются последними представителями этих ганоидных хря¬щевых рыб девонского и каменноугольного периода. Кости¬стых рыб в то время еще не было. — Д-д-да фвы скажите, съедобна ли она? — Думаю, что съедобна. Общим советом решили сварить «осетровую уху». «Венерианский осетр» был скоро прикончен без всяких вредных последствий. Черев несколько дней Цандер заявил: — Найдены несколько пещер, в которые нам предстоит переселиться. В ракете невозможно ни разводить овощи, пи жить. Ее нужно ремонтировать и хорошенько проверить. Через несколько дней будем переезжать на новое местожи¬тельство,— с улыбкой закончил он. Начались споры, возражения, но он был неумолим. Он первый через два дня веял свои вещи и снес в пещеру, за¬явив, что заставит силой перебраться тех, кто не подчи¬нится его воле. Роптали все, но беглецы, объятые животным страхом го¬лодной смерти, подчинились. Каждый должен был заботиться о себе. Слуг здесь больше не существовало. Начался вторичный отб’ор вещей. Хотелось взять побольше, но нести поменьше. Возвращаться за ве¬щами— нелегкий труд. Это была трудная задача. Спуск в долину для пассажиров «ковчега» был поистине хождением по мукам. Несколько раз они опускались на землю с намерением остаться на месте и снова шли в непро¬глядном тумане, под не прекращавшимся ливнем, среди бу¬шевавшей грозы... Наконец это бесконечное путешествие кончилось. Вместо роскошных палат, к которым «первоклассные» пас¬сажиры «ковчега» привыкли на Земле, их встретили мрачные, сырые пещеры, кишмя кишевшие неведомыми гадами. Ужасный вид представляли собой бывшие «сливки» обще¬ства далекой Земли, добравшись до пещер. Мокрые, грязные с головы до ног, оборванные, с израненными ногами, разби¬тые от усталости. Кто узнал бы в этой грязной старухе всесильную леди Хинтон, принадлежавшую некогда к высшему кругу Лон¬дона? А когда в углу пещеры Хинтон увидала • «ящериц», то едва не умерла от страха. Эллен поселилась в одной пещере с теткой, но мало чем помогала ей, сама совершенно не приспособленная к такой жизни. Из соседней пещеры доносились раздраженное «э-э-э» -— барона и гневные восклицания Стормера. Они сцормли друг с другом из-ва этой пещеры, которая казалась им удобнее и менее других населенной. Епископ совсем приуныл. Грязный,, как последний бро¬дяга, он ходил вдоль пещер, не решаясь ни одну избрать для жилья. Родной брат не узнал бы в этом небритом, вскло¬коченном, грязном человеке одного из самых блестящих не¬когда церковных ораторов и князей церкви. Они шли каменистой тропой. Так началась«новай», свободная от...революций и «больше* вистских зверств» жизнь для кучки представителей того об¬щества, которое доживало последние минуты на далекой, трусливо покинутой Земле... Впрочем, она — эта жизнь — скоро изменилась... ГЛАВА III. Экскурсия й каменноугольный период. — Сегодня у нас есть свободное время. Не желаете ли от¬правиться со мною в экскурсию? — предложил однажды Ганс Текеру. Доктор охотно принял предложение. — Экскурсия в «каменноугольный период»? Отлично. Мы пойдем в лес, — сказал Текер. Подумав, он прибавил:— Но нам надо принять некоторые меры предосторожности. — Само собой разумеется, мы вовьмем с собою оружие,— ответил Ганс. — Этого мало. Я имею в виду другое. Надо подумать о костюме. Мне кажется, самым подходящим будет костюм из плотной кожи. Ганс с недоумением посмотрел на доктора. — Кожаный? Но, ведь, вдесь страшно1 жарко. И притом, разве в лесу опаснее, чем в долине? Или мы пойдем и туда и сюда? ■ — Нет, я имею в виду лес, как и вы. В лесу могут встре¬титься «чудовища», быть может, небольшого размера, но чрезвычайно опасные для нас. Если Венера переживает, примерно, каменноугольный период, то надо ожидать, что все леса кишат всякими гадами и насекомыми, укусы которых могут быть смертельны. И наши костюмы с их плот¬ной кожей предохранят нас от этих укусов. Само собой разу-меется, что нам придется тяжело и жарко. Но, я думаю, они не очень утомят нас. Ганс согласился с этим предложением. Когда все пассажиры еще спали, Ганс и Текер облачились в тяжелые кожаные костюмы. — Тяжеловато, но ходить можно — сказал Ганс. — Те- перь ружья, сумку с сухарями — ив путь. Они быстро спустились с горы и направились к лесу. Стояла ветреная погода. Небо было покрыто густым слоем облаков. Почти го¬рячий дождь то моросил мелкими каплями, то проливался ливнем. Но это было так обычно, что путники на дождь почти не обращали внимания. Ганс с интересом следий за всем. — Вот выходы известняка, доломита, гипса. А это что такое? — Глинистый сланец, сланцевые глины, песчаник, — объяснял доктор. — Глины, глины... если бы они так не липли к ногам! — Да, грязновато содержит себя красавица Венера. Лужи на каждом шагу. Заболоченные места, оверца и озера. Не правда ли, наши болотные сапоги пригодились уже сей¬час. Чем ближе подходили они к лесу, тем больше чувство¬валась сырость. Перед ними была лесная прогалина. На первом плане стояло отдельно огромное дерево с чешуйчатым стволом, по определению доктора, не менее ста двадцати футов вы¬сотою. На высоте футов тридцати дерево разветвлялось на две половины, каждое разветвление делилось еще и еще раз. Верхушки увенчивались огромными плодовыми шишка¬ми. Ветви были покрыты длинными иглами — вайями. — Лепидодендрон,—определил доктор.—А рядом с ним— гигантский древовидный папоротник. Обратите внимание, каждый лист в десяток футов длиною. — Доктор мерял на футы. — Какими карликами кажутся наши папор тники по сравнению с этим гигантом! А вот — смотрите вправо. Ведь, это самый настоящий земной хвощ! Но только хвощ, поднимающийся на пятьдесят футов, в то время как наши по сравнению с этим представляют из себя крошечную трав¬ку. Когда Земля была так же молода, как теперь Венера, и на Земле хвощи обладали такой же почти величиной. Ученые назвали их каламитами. Можно поражаться тому, как эта флора напоминает в общем флору каменноугольного периода Земли. — Разумеется. — Законы природы везде одинаковы. Всюду виднельсь следы бурелома. Стволы, сваленные вет¬ром, лежали под ногами, возвышались над почвой под рав¬ными углами, лежали на стоящих еще деревьях. — И все это — будущий каменный уголь! — сказал Ганс. — При известных условиях, — поправил Текер. — Пока эти стволы лежат на открытом воздухе, они подвержены гниению. Надо, чтобы они упали в закрытый водоем, чтобы их занесло илом. Доступ воздуха прекратится, и они начнут «каменеть». Гниющее растение выделяет углекислый газ и пропадает, как матерная для образований каменного угля. Но обилие углекислого газа способствует пышному росту новых растений. Растения снабжают атмосферу кислородом и погл щают углекислоту. Без «погребения» растениями углеродистых соединений нарастание кислорода в атмосфере невозможно. Так и идет этот круговорот. Гниющие растения выделяют углерод. Живые растения «погребают» его, — поглощают. Вода и песок погребают упавшие деревья и превращают их в каменный уголь. Эти растения, превращен ные в уголь, уже не возвращаЛт в атмосферу поглощенного углерода, и потому при большом количестве «погребенных» растений углеродистых соединений становится все меньше. Для растений наступают плохие времена. — Здесь уж позвольте мне внести поправку, — сказал Ганс. — Каменный уголь также возвращает атмосфере угле¬родистые соединения, но только тогда, когда он сгорает в топках котлов фабрик, заводов. — Вы совершенно правы, — ответил Текер. — Ив этом смысле развитие индустрии, потребляющей огромное ко¬личество каменного угля, приносит растениям большую пользу. И не только растениям. Ведь, если начнется убыль растений, то начнется убыль и кислорода, необходимого нам для дыхания. Они вошли в лес. Унылое и даже жуткое впечатление производил он. Над головой хмурое небо. Рассеянный свет. Однообразная зелень серого оттенка, — быть может, зависящего от освещения. Какой-то особый, гнетущий шум ветра. Шум, свист, завывание... Невеселая музыка... Нет веселых птичьих голосов. — Заметьте, и мух, пчел, муравьев нет! — сказал Текер. — Почему? Ведь, вы же говорили, что насекомых должно быть немало. — Да, но не тех, которые питаются сладкими соками цве¬тов. На этой унылой планете, — по крайней мере, унылой в данный период ее развития, — нет никаких цветов. Все эти растения — споровые. Ветер разносит споры на тысячи километров. И это одна из причин необычайно быстрого распространения растений в каменноугольный период. — Пока мы не встречаем насекомых. — А вот, смотрите, легок на помине! Через поваленный ствол дерева переползало странное су¬щество, напоминавшее таракана. — Таракан ростом с нашего... козленка. Не плохо 1 Но- смотрим на это чудшце. Н • «чудище» также решило посмотреть на невиданные существа. Таракан пошевелил усами, устремив на людей черные блестящие глаза величиною почти в теннисный мяч. Потом он быстро юркнул за ствол дерева. ■— Подумать только, что и наши тараканы, хотя и выро¬дившиеся до знакомых нам размеров, сохранились — одни из немногих животных — со времен каменноугольного пе¬риода. Черная стоножка величиною в метр быстро промчалась под ногами путников. Ганс испуганно отдернул ногу. ■Они очень медленно, осторожно, но все больше и больше углублялись в чащу леса. Ганс заглядывал в расщелины коры. Там ютились многочисленные более мелкие обитатели. — Да, лес не так уж «безлюден», как казался, — сказал Ганс. Они вновь вышли на заболоченную поляну. Со стороны болота неслись странные звуки оо-о-уа-уа-о-о... Звуки были очень нивкие и сильные. Туман стоял над болотом, и, как Ганс ни всматривался, не мог увидать того, кто издавал эти звуки. — Вероятно, огромное животное. Подойдем осторожно поближе! Ганс взял ружье наперевес, и они направились в сторону звуков. На минуту ветер разогнал туман, и вдруг они увидали... лягушку величиною с вола. — Поразительно! До каких же пределов может дойти рост животных? Быть может, мы еще встретим здесь лягушек величиною с вагон или дом? — Всему есть свой предел, — ответил Текер. — Предел этот есть и для животных, и для растений. — Внешние условия? Запасы пищи? Состав атмосферы? — Нет, представьте, главная причина лежит в тех самых законах механики, которую вы так усиленно изучаете- Это объяснение заинтересовало Ганса. — Немецкая пословица говорит, — продолжал Текер: — «Природа позаботилась о том, чтобы деревья не росли до неба». Почему же они не растут до неба? А вот почему. Как вам, должно быть, известно, сопротивление ствола раздроблению зависит от площади его сечения. Представь¬те, что древесный ствол, удерживающий собственный вес. увеличился в сто рае. Что произойдет? Объем дерева в.та¬ком случае увеличится в сто раз в кубе, то есть, в миллион раз. Площадь же сечения увеличится только в ето рае в квадрате, то есть в десять тысяч раз. Следовательно, на каж¬дый квадратный сантиметр ствола придется стократная нагрузка, которой дереву не выдержать, и оно «обрушится», как плохо рассчитанный в отношении сопротивления мате¬риалов дом. По той же причине ветви и листья деревьев не могут обладать слишком большой величиной без пропорцио¬нального увеличения высоты ствола: сопротивление ветвей и лиственных черешков разрыву возрастает пропорциональ¬но квадрату линейного увеличения, а их вес — пропорцио¬нально кубу. — Так что, в общем, высокие деревья должны быть и ме¬нее прочны, чем низкие? — Да. Вы видите в этом лесу деревья, почти лишенные ветвей и совершенно лишенные листьев, если не считать древовидных папор тников. Это является отчасти резуль¬татом указанного закона механики. — Ну, а рост и размеры животных? — О росте растений и животных писал еще Галилей. «Нельзя было бы существовать и производить настоящие их движения людям и животным, — говорил он, — если бы . они приняли огромный рост и при атом форма их увеличен¬ных костей осталась подобною нынешней. Или веществу этих костей следовало бы измениться, сделаться плотней и устойчивей, или же эти кости должны были бы безобразно утолститься». Именно это бе8обравное утолщение костей придает такой неуклюжий вид гигантским вдешним живот¬ным, ныне вымершим на Земле. Природа как будто нашла выход в утолщении костей, не слишком заботясь об изяще¬стве. Но все же и вдесь существует предел. И не только пре¬дел нагрузки, но и предел, так сказать, соотношения силы к объему животного. Гигантское животное приводит свои столбообразные члены в движение, как и мелкое животное, при помощи мышц. В мышце же с параллельными волок¬нами высота, до которой поднимается тяжесть, зависит от длины волокна, а вес поднимаемого при этом груза — от числа волокон. Поэтому из двух мышц одинаковой длины и качества большую работу производит та, которая обладает большей площадью сечения, а из двух мышц с одинаковой площадью сечения — та, которая длиннее. Из двух мышц различной длины и площади сечения производимая работа больше для той из них, которая обладает большим объемом, то есть содержит больше кубических единиц. Так говорит физиология. Что же получается? Возьмите два животных и увеличьте размер одного из них вдвое. У второго объем и вес тела, а также каждого из его органов будет в восемь раз больше — увеличение в кубе, — все же соответствен¬ные плоскостные измерения, в том числе и поперечное сече¬ние мускулов, увеличатся лишь в квадрате, то есть в четы¬ре раза. Выходит, что по мере того, как животное увеличи¬вается до двойной длины и восьмикратного веса, мускуль¬ная сила этого животного увеличивается лишь в четыре раза, то есть животное делается относительно вдвое слабее. Вот почему мелкие животные относительно сильнее более круп¬ных. Муравей, оса может тащить тяжесть, превосходящую в тридцать и сорок раз вес собственного тела, человек же не более девяти десятых, а лошадь даже семи десятых веса собственного тела. — И все же чудовища каменноугольного, пермского и других древних периодов отличались колоссальной величи¬ной. — Да, потому, что абсолютная их сила, разумеется, больше силы мелких животных. Человек, поднимающий лишь девять десятых собственного тела, раздавливает, даже не замечая, «геркулеса» муравья, который тащит грув, в десятки раз превышающий вес его тела. Но, в конечном счете, победили все же не великаны, хотя в их исчезно-вении принимали участие и другие причины. — Однако, не пора ли домой? — сказал Ганс. Они нашли высокое место — выход известняка, поели и отправились в обратный путь. Ганс был доволен своим путешествием. Доктор, поводи¬мому, также. Впоследствии они не рае совершали такие экскурсии, причем Текер собрал интересный материал о жив тных. Своеобразные климатические условия Венеры создали и свое¬образную эволюцию животного мира. Так как на Венере почти все области подвергались то тропическим жарам, то полярным холодам, то часть животных, не переносящих холода, вела кочующий* обрав жизни, как наши вемные перелетные птицы. Эти животные шли «следом за летом». Их организм был приспособлен для далеких переходов. Другие животные проводили виму в спячке. Наконец, тре¬тьи приспособились переносить одинаково и холод, и лет¬ ние жары. Они были в одно и то же время и травоядными, и плотоядными: летом питались преимущественно растениями, зимой же раскапывали в снегу уснувших животных и пожи¬рали их. Огромные бивни помогали им производить такие раскопки. X лодная и жаркая зона на Венере находились в близком соседстве, и потому Ганс и Текер имели возможность совер¬шать экскурсии «в полярную ночь» и возвращаться обратно в продолжение нескольких суток. Эта близость х лонных и жарких зон создавала крайне неприятные климатические условия. Среди ужасающего зноя врывался вдруг леденящий ветер, и, наоборот, в полярной зоне так же неожиданно начинал дуть теплый ветер, принося оттепель. Пассажиры жаловались на эти резкие перемены, приносившие насморки и гриппы. Цандер утешал их тем, что без такого «обм на температур», производимого ветрами, было бы еще хуже: семьдесят градусов жары и семьдесят холода непереносимы для человеческого организма. ГЛАВА IV. Некоторые события, одним приятные, для других роковые. Шнирер мог торжествовать. Его философские мечты о жизни на лоне природы были близки к осуществлению. Разведение огорода быстро подвигалось вперед. Правда, сам Шнирер скоро убедился, что заниматься философией куда легче, чем разводить огороды. Но все же он старался не отставать от других. Почва, удобренная перегноем, значительное количество в атмосфере угольной кислоты, чрезвычайная влажность, горячее солнце создавали на Венере богатые условия для произрастания растений. Быть может, этому содействовала и «естественная ионизация», так иак воздух вследствие не прекращающихся гроз всегда был насыщен атмосфер¬ным электричеством. Овощи росли «как на 'дрожжах» и достигали не виданных на Земле объемов и размеров. Горох поднялся почти на четыре метра. Каждая горошина превос¬ходила вишню. Помидоры превосходили размером земные арбузы. Капуста превышала размер хорошей бочки. Венерино лето было на исходе, но это не пугало «венериан- цев». Овощи на огороде согрели. Оставалось лишь снять их и заготовить впрок. Сложнее обстояло дело с запасами рыбы. Ее пробовали вялить, но в сыром, влажном климате, при почти не прекра¬щающихся дождях, она очень быстро портилась. Пришлось засушивать ее на электрических плитах «ковчега», что де¬лалось неохотно, ввиду недостатка аккумуляторов. Поселенцы поговаривали уже о более приличном устрой¬стве жилища, как вдруг случилось несчастье, повергшее всех в большое уныние. Как-то из леса показалось огромное стадо кочующих животных, которые, спасаясь от наступающей зимы, напра¬влялись в теплую зону. Вожак — огромное животное, спина которого достигла бы высоты третьего этажа, а ма¬ленькая головка на длинной шее — пятого, появись он на улицах земного города, — направлялся прямо к огороду. За ним шли остальные животные, волоча свой длинный хвост. От топота их ног дрожала почва, как во время землетрясения. Люди поспешили укрыться в пещерах и оттуда наблюдали за приближением этих живых танков. — Они уничтожат нам весь урожай, — озабоченно ска¬зал Винклер. — Что делать?.. — Попытаемся отпугнуть их выстрелами, — предложил Ганс. Он схватил ружье и выстрелил первый. За ним последовали другие. Ганс, Винклер, Блоттон, Амели, Пинч, даже епископ и Стормер стреляли беспрерыв¬но. Но выстрелы не производили на животных ни малейшего впечатления. Вероятно, они даже не чувствовали ударов пуль об их толстую кожу. Амели старалась попасть в глаз. Но это тэедко удавалось. И на глазах колонистов животные прошли через огород и удалились. От огорода осталось лишь взрыхленное, как артиллерийской стрельбой, место и несколько туш сражен¬ных животных... — Огород погиб?- '— Да, мы остались на рыбном пайке. Или же нам придет¬ся самим превратиться в кочевников и последовать за этими животными! — сказал Винклер. — Как вы, профессор, на¬счет кочевого образа жизни, а? — А? что? — спросил Шнирер. — Кочевого? Кого? Нам? Да, да!.. Какие чудесные помидоры погибли! Так и не уда¬лось попробовать! — И не от машин, ведь, погибли! Это вашей философией ие предусмотрено? — язвил Винклер. Но философ был так удручен, что не понял насмешки. — Машины? Истребить» — только ответил он. Эта «пла¬стинка граммофона» у него была всегда наготове. Не успели «колонисты» оправиться от удара, как произо¬шло новое событие, заставившее их забыть о гибели урожая. Они увидали Цандера. Он быстро спускался с горы, пе¬репрыгивая с камня на камень и размахивая руками. По всему было видно, что он находится в необычайном волнении. — Уж не растоптали ль эти чудовища и наш «ковчег», как помидор? — высказал предп. ложение Пинч. — Мо... ва го...рит... — кричал Цандер. Ветер унес часть фразы. — Москва го...рит, — повторил он, подбегая ближе. Барон и Стормер насторожились. — Слышите? — сказал Стормер — Москва горит! Кончено! Крышка! Капитализм победил! Хо-хо! — крикнул он, не будучи в силах сдержать свою радость. — Не я ли говорил вам, барон, что этим кончится? — Москва говорит! — в третий раз кричал Цандер, уже подбегая совсем близко. Лица барона и Стормера вы¬тянулись. — А фвы хговорите «хгорит»!—раздраженно сказал барон. Ганс рванулся навстречу Цандеру. Через минуту все обступили инженера, который от быстрого бега задыхался. — Этот воздух... — бросал он фразы. — Какая победа!.. Необычайные достижения! — Чья победа? — в нетерпении спросил Стормер. — Науки! Радиотехники! — ответил Цандер, переводя дыхание. Стормер безнадежно махнул рукой. Этот -ученый неиспра¬вим. Вместо того, чтобы рассказать, что делается на Земле, Цандер толкует о радиотехнике! — Они нашли нас. Искали давно. Но мы не могли при¬нять Земли. Радиостанция «ковчега» была испорчена. И, что поразительно, они не только говорят, но уже и слы¬шат нас. Установлена двусторонняя связь. — Да о чем говорят, чорт возьми? — так крикнул побаг¬ровевший Стормер, что барон отшатнулся в сторону. — О многом говорят. Вызывают Фингера и Винклера. Ганс, услышав это, помчался на гору стрелой. Если бы все чудовища Венеры гнались за ним, он не бежал бы быстрее. -И прежде, чем остальные пассажиры вскарабкались на гору, Ганс уже знал ошеломляющие вести. Да, теория относительности не обманула. За время полета «ковчега» на Земле прошел не один год, быть может, не одно десятилетие. «Всемирный потоп» революций и войн давно был пережит Землей. Коммунизм победил во всем мире. СССР превратился в «МСССР» — Мировой союз советских социалистических республик. Сколько необычайных новостей 1 Весь мир — единая тру¬довая коммуна. Москва — столица СССР — осталась и цен¬тром МСССР. Здесь сосредоточены нити управлепия мировым хозяйством. В системе управления появились новые комиссариаты, как, например, Комиссариат энергетических ресурсов. МКЭР ведет учет всем энергетическим ресурсам планеты: солнеч¬ным, ветряным, водным и другим. В тесной свяви с этим комиссариатом работает комисса¬риат земных недр. Его шутливо называют «наркомподземом». При помощи остроумнейших инструментов обнаруживают присутствие полезных ископаемых на глубине до трех ты¬сяч метров. «Земная кора стала словно прозрачною, как стекло, и уже не хранит своих тайн». На глубине свыше двух тысяч метров обнаружены огромные запасы радио-активных смол небывалой по мощности эманации. От¬крыты новые богатейшие источники нефти, угля, редких элементов. Давнишний «спор» аэроплана с дирижаблем окончен. На сравнительно небольших расстояниях применяются аэро¬планы, свыше тысячи километров — стратопланы и цельно¬металлические дирижабли — несколько измененная конструк¬ция Циолковского. Не «ссорятся» меж собою и стратопланы с дирижаблями: стратопланы применяются преимущественно для сверхскорого передвижения, дирижабли — для туристов и товаро-пассажирского движения. «О новостях техники, о целой революции в области авич- и дирижаблестроения вы узнаете сами на Земле», сообщала Москва. Бесь свет стал новым. Его не узнать. Единое социали¬стическое плановое хозяйство ивменило лицо Земли. Над- эемные солнечные станции отеплили тундры, приполярные страны. Воздушные и морские течения текут и дуют в том направлении, которое указано им наукой и техникой по гаданиям победившего класса. Многие грандиозные про¬екты Циолковского сбылись раньше, чем он предполагал. Классы ликвидированы, также как ликвидирована клас¬совая борьба и ее причины. Многомиллионная армия трудящихся освоила тропики, превратив некогда гиблые места колониального гнета в цветущие культурные свободные аемли. Первый удар был на; есен этой армией экваториальным джунглям Африки. Наступление велось со стороны берега Атлантического океана. Дикая растительность сжигалась, и вместе с нею гибли ее обитатели — гады, хищные звери, насекомые, раз¬носящие эпидемические болезни. На месте пустынь и непро-ходимых джунглей освободилась огромная «жилплощадь». Неприступные горы с их разреженным воздухом покрылись стеклянными сводами и зазеленели садами и огородами, щедро поливаемыми лучами горного солнца. Даже часть неизмеримого пространства океанов была приспособлена для жилья и земледелия «на плотах»... Вот что делалось на покинутой ради прихоти кучки трусов Земле. В том, что произошло ва это время на Земле, была «повинна» та партия, к которой принадлежат он, Ганс, и его учитель Винклер. У Ганса кружилась голова и захватывало дыхание, когда он слушал обо всех этих изумительных вещах. Скорей бы на Землю, посмотреть самому, что создал свободный органи¬зованный труд и машины! Ганс узнал, что Пуччи давно умер, что Стормер-сити превращен и переименован в Старт-сити — в один из «раке¬тодромов», с которого происходят отлеты небольших ракет на надземную ракетную станцию — искусственный спутник Земли. С этого спутника пускаются в мировые полеты боль¬шие межпланетные керабли. «Ноев ковчег» долго считали погибшим. Однако некоторые радиола брратории продолжали поиски. Их аппараты настоль¬ко совершенны, что вполне обеспечивают возможность меж¬планетных радиосообщений. — Что же теперь нам делать? — спросил Ганс. — Немедленно лететь на Землю, если ваш «ковчег» спо¬собен на это, — отвечал земной радист. — Если же «ков¬чег» настолько пострадал при посадке, что не может совер¬шить обратного полета, то мы прилетим за вами. Ведь, ваши ракеты были весьма несовершенны! Самолюбие Ганса было задето, и он заявил, что «ковчег» не только с честью вышел из испытания, но и вернется на Землю под его, Ганса, управлением. А что делать с нашими пассажирами?—спросил Ганс.— Я... — С этой капиталистической рухлядью? Они еще живы?' На Земле они не нужны.Что с ними делать? Они хотели жить на «новой земле», пусть и остаются на ней... Среди них есть один философ... Шнирер. — Вы и это энаете? — удивился Ганс. •— Мы внаем все о «ковчеге». В Стормер-сити остались- все документы и в свое время были взяты нами. — Так я говорил о философе. Захватите его с собой. Пусть посмотрит сам и убедится, в чем главная ошибка его- философии ... — В том, что он не делал различия между машинами в< капиталистическим применением их, — подсказал Ганс. — Ясно! — У него дочь... — несмело сказал Ганс и запнулся. — Что случилось? Говорите, ради бога, скорее! —услы¬шал Ганс за собою голос прибежавшего Пинча. — Случилось то, что и должно было случиться, мистер- Пинч,—ревко ответил Ганс. — Коммунизм победил во всем мире. И уже много лет тому назад. Один за другим к радиорубке подходили запыхавшиеся пассажиры. Они толпились в узком проходе, стараясь по¬скорее узнать о новостях. — Алло! — сказал Ганс в микрофон. — Прервем перего¬воры. Пассажиры собрались и ждут от меня сообщений. — Есть! — отвечал голос. — Жду ваших. Ганс предложил пассажирам пройти в кают-компанию. — Все в сборе? — спросил он, окидывая главами со¬бравшихся. — Леди Хинтон и мисс Эллен остались внизу! — поспе¬шил доложить Пинч. — А банкир и Делькро? ■— Барону, наверно, уже капут, — сказал Стормер.— Он шел вместе со мною. Не дошел и до половины горы, как у него хлынула горлом кровь. Мадам Делькро осталась с ним. Ганс кивнул головой, — Я должен вам сообщить, — начал он, — что «ковчег»- покгдает Венеру и возвращается на Землю. В «ковчеге»- отправятся, кроме меня, Винклер, Жак, Мэри, Лео Цандер- и профессор Шнирер с дочерью... — Взгляд Ганса остано¬вился на докторе Текере. «А он как?.. О нем-то я и забыли- спросить...» Он решил действовать на свой страх. — Да;, и... семья доктора Текера. — А остальные?—спросил в чреввычайном волнении Пинч. — Остальные останутся на Венере 1 — ответил Ганс. -т- Ия? Но позвольте, но как же это? —■ васуетился Пинч.— Ведь, я... Остаться здесь?.. Ведь, это же верная гибель! Послушайте... Стормер покраснел, ээтем лицо его начало покрываться ■необычайной бледностью. Он хотел ругаться, кричать, протестовать, но понял, что это безнадежно. — Вы сами, господа, — подчеркнул Ганс, — вынесли себе этот приговор. Бы добровольно и поспешно оставили -Землю, чтобы переселиться на «новую землю». И вы полу¬чили ее. Чего же вам еще нужно? Оставляем ее вам в полное ■владение. — Я протестую! А! Что? А я? — вдруг заявил Шнирер. — Вас берут с собой! — сказал волнуясь Пинч. — Я хочу умереть на посту 1 Как тот несд.енный часо¬вой в Помпее, разрушаемой огнем Ве8увия... — Да, ведь, ваша эемная Помпея уже разрушена, — •сказал Винклер. Разразился настоящий бунт. Так длилось несколько дней. Однажды Ганс заметил, как кто-то вертится около дюв. Подойдя поближе, он увидел Пинча, заколачивавшего камни в сопла труб. Это было вызовом. Через час собрался со¬вет, и было решено «выселить» всех беглецов насильно. Дамы были вынесены без чувств, мужчин заставили выйти под угрозой оружия. Сбросив необходимые инстру¬менты и запасы, отлетающие вошли в ракету. Ганс вошел в радиорубку. — Алло, Москва! Вы слышите меня! С Венерой и ее но¬выми хозяевами все счеты покончены. К полету у нас давно все готово. Через час вылетаем! — Отлично! Добрый путь! Сообщите об отлете! Ганс прошел в капитанскую рубку. Двери были вадраены. Заревели дюзы. «Ковчег», оставив почву планеты, предоставленной быв¬шим «хозяевам» Земли, руководимый новым капитаном, вомчался со все ускоряющейся быстротой к красивой го¬лубой ввезде... Этой ввеэдой была Советская Земля — лучшая из планет! ПОСЛЕСЛОВИЕ. Научно-фантастический роман А. Беляева «Прыжок в ничто» затрагивает увлекательнейшую проблему современ¬ности и мечты о возможности полета человека в космос, завоевании межпланетного пространства, посещении планет солнечной системы. Эта грандиозная задача многим еще и теперь кажется совершенно утопичной и невыполнимой. Действительно, неужели возможен штурм «неба», неужели человек когда- нибудь, разорвав и пробив панцыри земного тяготения и атмосферы, окружающей нашу вемлю, унесется в этот таин-ственный «эфир» мирового пространства и побывает на Луне, Марсе, Венере и других планетах, заполняющих простран¬ство между Марсом и Юпитером?.. Не следует ли ко всем тем лицам, которые увлечены этой идеей и стремятся к ее осуще¬ствлению, отнестись как к безумцам, маниакам, или, в лучшем случае, как к людям несерьезным и гоняющимся за химерой. Однако так могут думать только те, кто не дал себе труда углубиться в историю и современное положение как идеи космического полета вообще, так и успехов науки и техники в этой области в частности. И если такие люди расценят занятие вопросом о межпла¬нетных сообщениях как своего рода «прыжок в ничто», .ка¬ковой испытала часть героев романа А. Беляева, то можно сейчас же привести ряд доводов противоположного харак¬тера, доказывающих читателю, что изучение этого вопроса равносильно «прыжку во все». Действительно, трудно найти проблему, более поражающую своей широтой, глубиной, интересом и грандиозностью, чем вопрос о межпланетных сообщениях. Трудно найти науку, которая не нашла бы себе применение при изучении этого вопроса. Астрономия, фивика, химия, механика, медицина, метеорология, аэро¬динамика, физиология, термодинамика, науки, взятые нами наугад, случайно, и многие другие — все они необходимы, чтобы поставить задачу и решить «мучительную» проблему космического полета. Уже десятки лет и сотни ученых и техников работают над разрешением этой проблемы, отдавая ей все свои силы и некоторые даже жизнь. Еще не осуществленные межпланет¬ные сообщения имеют уже свои жертвы: вспомним хотя бы немецкого ученого Макса Вальера, не так давно безвременно погибшего в Германии при испытании своего ракетного двигателя. На нашей памяти и кончина русского ученого фанатика идеи космического полета, также безвременно скончав¬шегося в 1932 году. История научно-технического развития идеи завоевания человеком космоса и связанной с нею идеи развития и усовер¬шенствования будущего космического ракетного корабля уже достаточно велика. Вопрос этот давно изучается в классической и небесной механиках и связан с теорией движения тела переменной массы. В настоящее время почти все ученые и техники, занимаю¬щиеся вопросом о космических полетах, считают, что един¬ственный двигатель, способный унести человека в межпла¬нетное пространство, есть ракета, принцип работы которой заключается в том, что она со стороны своей кормы извергает в пространство анергию своего горючего, топлива, т. е. продукты горения какого-то вещества, а со стороны носа получает (изнутри) отдачу или реакцию, которая и со¬общает движение ракете. Вот почему ракетные двигатели называются также двигателями прямой реакции. Итак, «ракета, теряя в полете часть своей массы, и может быть рассматриваема как тело переменной массы». Такая постановка задачи позволяет искать разрешение ее в смеж¬ных аналогичных случаях механики. Например, лорд Рэн- лей еще в 1877 году учитывал влияние изменения массы на продолжительность колебания тела. Аналогичную работу произвел в 1884 году Рут. Поллар и Дюдебу в 1891 г. при¬меняют эту задачу к изучению качки корабля, с которого удален какой-нибудь груз. Мы не будем перечислять ряда решенных в равное время интересных задач о движении тел с переменной массой, вроде изменения вращения земли под влиянием падающих на нее метеоритов или подъема воздушного шара при выбрасывании ив него балласта, а перейдем прямо к интересующему нас прикладному вопросу, именно исследованию движения ра¬кеты. Насколько нам удалось выяснить, первый, кто составил и решил уравнение взлета ракеты в атмосфере и в поле зем¬ного тяготения, был русский профессор механики И. В. Ме¬щерский, который в своей диссертации «Динамика точки переменной массы» (Спб., 1897) опубликовал эту задачу и решил ее. Однако он не имел в виду возможности полета ракеты в космос. Теоретическое же обоснование возможности тако¬вого полета и основные черты устройства ракетного корабля на жидком топливе первым дал другой русский ученый К. Э. Циолковский, опубликовав в 1903 году свою работу «Исследование мировых пространств реактивными прибо¬рами». На сочинения И. В. Мещерского и К. Э. Циолковского в «вое время внимания было обращено мало. Работы их вряд ли были 'иввестны и заграницей. Также мало замеченной прошла и работа французского инженера Эсно — Пельтри, в 1913 г. исследовавшего возможность полета челавека в ракете на Луну. И лишь начиная с 1919 года, когда в Америке была опубли¬кована профессором Годдаром теория полета ракеты на Луну и результаты опытов его с пороховыми ракетами, идея о возможности космических полетов начинает проникать в круги техников и ученых. Появляются на ту же тему труды Оберта (1923 г.), Вальера (1924 г.), Гоманна (1925 г.) в Гер¬мании, Крокко (1926 г.) в Италии, Рынина (1927 — 1932 гг.), Кондратюка (1929 г.) и Цандера (1932 г.) в СССР и многие другие. Разные ученые в равных странах и часто независимо друг от друга в многочисленных своих исследованиях (до 1933 г. вышло более 1500 навваний) пришли к выводу, что полет человека в ракете в межпланетное пространство вполне воз-можен. Правда, задача ата колоссальной трудности, еще много и долго придется над ней поработать, много ватратить на ее осуществление средств, а может быть и жизней, но' пути к разрешению ее уже намечены. В настоящее время в разных странах, в особенности в воен¬ных кругах капиталистических стран, идет усиленная экс¬периментальная работа над ракетным двигателем, пробле¬мой его топлива, устойчивости ракеты в полете (с целыо применения его в военном деле) и т. п. Есть основание ду¬мать, что рано или поздно соединенные усилия ученых и техников решат проблему космического полета. Широкий интерес в массах к проблеме межпланетных сообщений появлялся, однако, не только под влиянием упо¬мянутых малоизвестных ученых работ. Толчок к этому ин¬тересу дали научно-фантастические романы, авторы кото¬рых, подхватив идеи, высказанные учеными в их специаль¬ных трудах, и положения, доказанные анализом, так сказать, экстраполировали их во времени и заставили своих героев строить эти будущие межпланетные корабли, улетать в них в мировое пространство, посещать Луну, Марс, Венеру и не только планеты нашей солнечной системы, но даже доле¬тать до отделенных 8вевд. Такой научно-фантастический роман о космических по¬летах также имеет свою историю. Еще за столетие до нашей эры греческий писатель Лукиан Самосатский заставляет своего героя уноситься на Луну. На небо «летает» Магомет, туда совершают полеты ангелы, демоны, святые. Одни пользуются птицами, другие — кры¬латыми конями, третьи просто возносятся туда «чудесной силою». Первый, кто своим гениальным умом предвосхитил реаль- но-вовможную идею полета в небеса, был французский пи¬сатель Сирано-де-Бержерак, который в 1649 — 1652 гг. в своих сочинениях описывает свой фантастический полет в небеса при помощи ракет. Еще в одном романе, появившем¬ся во Франции в 1866 г., «Путешествие на Венеру» Ахилла Эйро также описывается ракетный принцип, примененный для этого путешествия. Упоминаем также и о романе Жюль- Верна «От Земли до Луны» (1865 г.), где говорится о при¬менении ракет. Однако этот способ находит вновь себе широкое отражение в романах лишь тогда, когда возможность полета на небо при помощи ракеты была доказана трудами вышеупомянутых ученых. И вот, начиная, примерно, с 1910 года появляется 23Я и у нас и заграницей серия романов на тему о космических полетах, например: ЗКулавского, Лассвица, Трена и Вуда, Бренера, Бюргеля, Лафферта, Гейл я, Мираля-Виже, А. Тол¬стого, Палея и многих других. У нас в СССР большую услугу оказал делу популяриза¬ции идеи межпланетных сообщений Я. Перельман своими сочинениями на эту темы. Роман А. Беляева «Прыжок в ничто» является как бы завершением работы романистов на тему космических по¬летов. Автор, тщательно изучив все доступные ему сочинения но теории этого вопроса и обладая широким кругозором в различных вопросам науки и техники, предлагает читателю- в популярном и занимательном изложении идею возможного полета человека в межпланетном пространстве при помощи ракетного двигателя. Он главным обравом основывается на исследованиях К. Э. Циолковского, но, кроме того, ис* пользовывает и новейшие данные, приводимые и другими учеными,'Например, теорию относительности, условия равно¬весия в мировом пространстве и т. п. Целый ряд вопросов и проблем невольно заинтересовы¬вают читателя, заставляют его глубже вдуматься в них и,, может быть, самого принять участие в их решении. Вопросы же эти самого разнообразного и неожиданного характера. Начинает свои научные идеи о полетах автор с проблемы стратоплана, т. е. проблемы, актуальной уже и теперь, когда во всех странах идет «штурм стратосферы» страто¬статами и сверхвысотными аэропланами, и, в то время когда проблема скорости полета мыслится разрешимой именно в стратосфере, автор, описывая устройство и прекрасные некоторые качества подобных высотных аэропланов (стр. 16), в то же время указывает на ограниченность высоты их по¬лета (стр. 191) и подготовляет читателя к восприятию пред¬ставления о более совершенном двигателе для завоевания- высот — ракетном двигателе. Попутно указывается и на новое оригинальное приспо¬собление, тормозящее пробег стратоплана при спуске на Землю, именно на электромагниты (стр., 26). Подробно автор описывает устройство, управление и полет «самого ракетного корабля. Задумываясь над проблемой .горючего, он упоминает о работах русских физиков, работаю¬щих над разложением атома, — Гамова, Капица и других ;(стр. 19) и предвидит устройство двигателя, энергию для ко-торого даст атом (стр. 165). Его интересует и слой Хивисайда, облегающий землю (стр. 95) и мешающий радиосвязи корабля с землей. Старт ракеты происходил на плоскогорья в центральной Америке, на экваторе. Автор объясняет причину выбора этого места (стр. 23) и прибавляет описание возможности • сообщить энергию кораблю в полете с земли (стр. 92, способ Ямато). Оригинальны и забавны ощущения пассажиров в корабле при взлете, когда они испытывают увеличенную тяжесть (стр. 83, 84, 120, 121) и при свободном полете, когда •они лишены веса (стр. 123, 130, 134, 137, 139, 153). В вопросе о «гидроамортизаторах», т. е. о погружении людей в ванны при взлете, чтобы ослабить толчок, автор, пожалуй, слишком категоричен, приписывая такому способу /непреложное предохранение людей от вредного влияния увеличенной тяжести. На наш взгляд, такой прием может ■.предохранить тело человека лишь от механического повре¬ждения его благодаря равномерному распределению давле¬ния воды на все части тела, а не является средством умень¬шить само давление. Интересно описаны у автора предварительные опыты с людьми по определению на них влияния эффекта ускорения (подковообразная установка, стр. 36 — 37, и кориолисово ускорение, вращающийся цилиндр, стр. 42). Вращающийся шар (стр. 42) с помещенным внутри человеком позволяет изучать обмен веществ и выяснять вопросы питания. Автор ■подробно объясняет, как будет отапливаться аппарат га • счет энергии солнечных лучей (стр. 15 и 174) и как сами путешественники, в случае их выхода наружу ракеты в спе: .циальных «эфиролазных» костюмах (стр. 76), будут согре¬ваться по радио (стр. 42). Громадная оранжерея (стр. 173), .несущаяся с ракетой, снабжает пассажиров овощами. Вопро¬сы дыхания и других физиологических процессов в ракете и на планете Венер’ автор кладет в основу новой науки «небесной медицины» (стр. 76, 125), анализируя работу груд¬ных мышц при пониженном и повышенном наружных давле¬ниях. Весьма много (попутно с развитием фабулы романа) чи- •татель найдет в книге сведений по астрономии и астронави¬ гации, например, данные о планетах Марс и Венера (стр. 68), возможные геологические периоды планет (стр. 223), строе¬ние солнечной и галактической систем (стр. 152), приемы навигации в межпланетном пространстве (стр. 135, 196). Невольно читатель заинтересовывается явлениями, которые будет наблюдать межпланетный путешественник, летящий со скоростями, близкими к скорости света, навстречу или попутно световому лучу (стр. 166, 20). Аналогичные же явления происходят и в радиосвязи ра¬кеты с землей (стр. 199). Оригинально преломляет автор и теорию относительности в ощущениях и психологии своих героев, кладя в основу положение: «чем быстрее движется тело, тем медленнее в нем протекает время» (стр. 21, 74, 142, 231). Он заставляет свой небесный корабль нестись со скоростью света, замедляя таким образом течение времени для его пассажиров и до¬пуская нормальное течение его на вемле, где успевает про¬изойти ряд политических событий. Наконец, целый ряд технических подробностей о полете, спуске корабля на почву Венеры и обратном взлете в романе переданы возможно правдоподобно, согласно новейшим пред-положениям техники этого вопроса. Таким образом, в своем романе автор, на фоне заниматель¬ных приключений и переживаний, дает много интересных и верных сведений о технике реактивных двигателей (их работе, возможности применения их в будущих межпла¬нетных сообщениях) и сообщает попутно данные и по дру¬гим наукам — астрономии, фивике, механике, медицине и т. п., развивая у читателя научный круговор и заставляя работать его фантазию и делать вместе с автором научно- технический прогноз открывающихся будущих возможно¬стей в науке, технике и их применении. Можно только пожелать широкого распространения этого интересного романа. Проф. Н. А. Рыиин. Ленинград, октябрь 1933 г. https://fantlab.ru/edition56972
|
|
|