-- Борис Богданов

Сорок тысяч, полгода экономии

Сорок тысяч, полгода экономии
 
Первого февраля Иван Петрович взял отпуск за свой счёт. Как знал, что нарыв лопнет... Второго февраля жена сунула под нос Ивану Петровичу газету:
 - Смотри, - сказала она. - Я предупреждала, а ты... ты упрямый осёл!
 Указ «О гражданских судах и народных дружинах» был опубликован прямо на первой странице. Иван Петрович обнял жену за плечи, сказал в испуганные глаза:
 - Они не посмеют, слышишь? Не посмеют!
 Верил ли он сам в эти слова? Наверное, нет.
 Все последние годы Иван Петрович жил в тяжком недоумении. Где они ошиблись? Почему свернули не туда, почему допустили?.. Ведь в теории всё выглядело так просто, да и пример перед глазами был.
 Но тучи собирались, дышалось с каждым днём всё тяжелее, как перед грозой. «Уедем, - предлагала жена. - У тебя родственники в Европе, уедем, пока можно. Продадим квартиру и... Что нас тут держит?»
 «Они опомнятся, - отвечал Иван Петрович. - Не может быть, чтобы люди не понимали таких простых вещей! И... кто-то должен открыть им глаза? Вдруг это буду я? Потом, бросить Родину...». Жена только качала головой.
 Первые дни после Указа ничего не происходило. Ходили слухи об арестах, но настолько дикие и неправдоподобные, что верить им значило себя не уважать. В остальном царили тишь и благодать, насколько это возможно в наше странное время, и у Ивана Петровича появилась надежда, что закон так и останется мертворожденным, как многие и многие до него.  Восьмого, в четверг, он купил бутылку коньяка, хоть и простого, с тремя звёздочками,  но армянского,  ведь это был его день - День науки. Много лет Иван Петрович проработал в одном отраслевом НИИ, оттуда собирался уйти на пенсию, благо оставались считанные годы. На закуску Иван Петрович, - хотя и считал, что заедать коньяк это дурной тон, ну да какой напиток, такие и обычаи, - взял лимон и сыр в ларьке у дома.
 Жена тоже помнила о празднике. Сделала причёску, подвела глаза, надела его любимое платье.
 - А помнишь, Катя, - сказал Иван Петрович, разливая коньяк по правильным, пузатым бокалам, - как мы познакомились? Сижу это я в лаборатории, деловой и перспективный, заполняю журнал, и вдруг являешься ты, практиканточка с огромными глазищами! Я сразу понял...
 - Помню, помню, - Катя взъерошила Ивану Петровичу редеющие волосы. - Я тебя сразу приметила.
 - Почему?
 - Халат у тебя был в пятнах и прожжён в двух местах, - рассмеялась жена. - Я тоже сразу поняла: молодой, но неухоженный, значит одинокий. Ты же красавчик был...
 - Я и сейчас ещё ничего!
 Чокнулись. Пригубили коньяк, и тут Катя спохватилась:
 - Ой, Ваня, я же подарок приготовила!
 Она сорвалась, убежала в спальню. Иван Петрович ощутил укол совести: он-то о Кате не подумал, хотя она проработала до пенсии в том же НИИ. Пускай и простым лаборантом, а всё одно не на рынке стояла.
 - Вот, гляди.
 Жена вышла из спальни, держа в руках завёрнутый в блестящую бумагу пакет...
 В дверь зазвонили, долго и требовательно.
 - Боже, кто это? - охнула Катя.
 - Не знаю, - соврал Иван Петрович, вставая из-за стола. - Сейчас, иду же!
 Звонили не переставая. Иван Петрович провернул ключ в замке, и тут же в прихожую ввалились, заполнив её почти всю, трое. Два молодца в камуфляже и высоких шнурованных ботинках, с короткими автоматами за плечами. За ними следом третий, чуть постарше, за тридцать, наверное, сухой и остролицый, в длинном кожаном пальто и такой же кожаной шляпе.
 «Чисто комиссар», - подумал Иван Петрович.
 - Чрезвычайный уполномоченный районной дружины Груднев, - кожаный сунул в лицо Ивану Петровичу красную книжицу. - Гражданин Фёдоров? Иван Петрович?
 - Д-да, - кивнул Иван Петрович.
 - Собирайтесь, вам придётся пройти с нами.
 - Для чего? - взял себя в руки Иван Петрович.
 - Да что с ним разговаривать! - встрял один из камуфлированных. - Сейчас я его...
 - Отставить, Костин, - дёрнул лицом Груднев. - Собирайтесь, гражданин Фёдоров. Прикажете вести вас силой?
 - Не надо, я сам, - потерянно сказал Иван Петрович и полез в шкаф за курткой.
 - Не-ет! - закричала Катя, кинулась, повисла на плечах у мужа. - Не пущу! Он не пойдёт никуда!
 - Сопротивление законным требованиям представителей власти? - спокойно поинтересовался уполномоченный.
 - В самом деле, Катя, ну что ты, - Иван Петрович принялся неловко отдирать от себя жену. - Что о тебе... о нас подумают? Товарищи разберутся... Не тридцать седьмой год.
 - Мы разберёмся, - подтвердил Груднев. - Вы готовы, гражданин Фёдоров?
 - Да-да...
 Иван Петрович шагнул на лестничную площадку.
 - Ваня! - снова закричала жена. - Ботинки! Ты простудишься!
 Она тихо, бесполезно зарыдала.
 Иван Петрович скосил взгляд вниз: но ногах были домашние тапочки, в суматохе и от нервов он забыл обуться. Иван Петрович беспомощно посмотрел на Груднева, тот скривил равнодушную гримаску, разрешая. Дождался, пока Иван Петрович застегнёт змейки, развернулся и зашагал вниз по лестнице.
 Третий, безымянный дружинник захлопнул дверь; Катин плачь стих, отдалился.
 - Шагай, давай, - хмуро приказал Костин.
 Так они спустились с третьего этажа на первый. На площадке второго Иван Петрович услышал, как щёлкнул замок. В щель выглянула соседка, охнула и с лязгом захлопнула дверь. Кто это был? Иван Петрович внезапно понял, что не помнит эту женщину. Они прожили в одном подъезде почти тридцать лет, а он не знает, как её зовут!
 И не узнает, с безжалостной ясностью осознал Иван Петрович.
 Несмотря на вечер и дрянную погоду, на скамеечке возле подъезда сидела   соседка сверху, пенсионерка Вера Ивановна. Окинув дружинников и Ивана Петровича взглядом, сказала злорадно:
 - Ага, попался-таки, либераст проклятый!
 - Что вы такое говорите, Вера Ивановна, - запротестовал Иван Петрович. - Вместе же работали!
 - Ну и работали, ну и что? - поджала губы старуха. - Всё одно либераст. У Белого дома стоял, Борьку-алкоголика защищал! А Борька твой ограбил всю страну. Он да рыжий.
 - Вы не правы... - начал Иван Петрович.
 - Хватит, - прервал его Груднев. Развернулся к Вере Ивановне, улыбнулся тонкими губами:
 - Спасибо за честность, уважаемая.
 - Храни тебя Господь, милый, - перекрестила его старуха. - Наконец-то!
 Через дорогу стоял фургончик. Груднев направился прямиком к нему. Понукаемый Костиным Иван Петрович - следом.
 - Залазь, сука, - Костин открыл дверцу фургона. - Быстро!
 Как хорошо, подумал мимолётно Иван Петрович, что сын в отъезде. Он бы не выдержал.
 Внутри пахло сыростью, бензиновым выхлопом и ржавым железом. Иван Петрович плюхнулся на железную скамейку вдоль стены, Костин и молчаливый расположились напротив.
 - Извините, а что, собственно?.. - предпринял попытку Иван Петрович.
 - Молчи, сука! - рявкнул Костин и качнул автоматом. - Спасибо скажи уполномоченному, я бы тебя давно кончил, гнида. Какой ты, к чертям, Фёдоров? Фельдман ты, сука! Филькенгольд!
 Молчаливый равнодушно смотрел сквозь Ивана Петровича.
 Ехали недолго, минут через десять фургончик остановился.
 После темноты фургона освещение заброшенного склада показались Ивану Петровичу ослепительно яркими. Он зажмурился.
 - Чего раскорячился, корова чёртова!
 От удара в спину Иван Петрович вывалился наружу и едва успел выставить руки, но всё равно больно ударился плечом о бетонный пол.
 -Вставай, вставай, гад!
 Костин и молчаливый подняли Ивана Петрович на ноги, прислонили к стене, сами отошли к Грудневу. Болело плечо, саднило спину. Очки разбились, Иван Петрович подслеповато щурился на конвоиров.
 Груднев вынул из внутреннего кармана белый лист, развернул.
 - Фёдоров Иван Петрович, 1962-го года рождения, - прочитал он. - Решением районного гражданского суда от 8-го февраля 2018-го года вы приговариваетесь...
 - За что?! - закричал Иван Петрович.
 - Я бы тебя вообще на ремни порезал! - зашипел Костин.
 Иван Петрович увидел летящий в лицо приклад, дёрнулся. Щёку и нос ожгло болью. Он упал на колени, ощупал языком острые пеньки зубов, выплюнул кровь и осколки. Нащупал на полу полумесяц зубных коронок. Сорок тысяч, полгода экономии.
 - За фто? - едва шевеля отбитыми губами, спросил он.
 - За предательство страны, - размеренно заговорил уполномоченный, - за шоковую терапию и страдание народа, за деятельность в интересах иностранных держав вы приговариваетесь к расстрелу.
 Холодная волна родилась в животе Ивана Петровича, поползла выше, к сердцу. Одновременно горячая струйка потекла по ногам.
 - От, вонючка, - сплюнул Костин.
 Иван Петрович, опираясь на руки, поднялся на колени, трясущийся и жалкий, потом выпрямился.
 - Моё... слово...
 - Говорите, - разрешил сквозь зубы Груднев.
 - Зато... у нас были... Стругацкие и «Машина Времени», - Иван Петрович из последних сил старался произносить слова внятно - и ему это удалось, - а что... вспомните... перед смертью... вы? Тимати и... Зыкова?
 Он смолк.
 - Огонь! - приказал Груднев.
 Две автоматные очереди слились в одну. Иван Петрович, сээнэс и либерал, грудой тряпья упал на мёрзлый бетон. Костин подскочил к трупу и стал пинать тяжёлыми берцами:
 - Тимати, значит?! Так ты нас, сволочь? Тимати, да?!..
 - Прекратите истерику, Костин! - прикрикнул на него уполномоченный. - Развели слюни. Развернулись - и за мной шагом марш! У нас ещё много работы.
 Они ушли. Остался пустой склад, тусклый свет ламп, тени на потолке и скрюченный труп на полу. И зубные коронки в его сжатом кулаке. Сорок тысяч, полгода экономии.