# Нелегал

Елена Владимировна Хаецкая

…А началось все с того, что некий Мастер по имени Моран Джурич наводнил свой мир артефактами, обладавшими слишком большой силой. Другие Мастера сочли это обстоятельство опасным и изгнали Джурича. Лучше бы они этого не делали…

Очутившись в современном Петербурге, тролль-изгнанник Моран Джурич первым делом начал изыскивать способы исправить содеянное, для чего открыл агентство «экстремального туризма».

И теперь один за другим оказываются в колдовских мирах наши современники — жители Питера. И есть только два способа вернуться из неведомых времен и пространств: умереть самому или погубить весь мир…

Мелкий хулиган Михаил Балашов скрывается от милиции. На помощь ему приходит случайный прохожий. Но лучше было бы для Михи Балашова очутиться в руках блюстителей порядка. Ведь его спасителем оказывается не кто иной, как тролль-изгнанник. А с троллями, как известно, шутки плохи…

## Глава первая

Когда Миха Балашов брился и рассматривал себя в зеркало, он иногда задумывался над тем, что ни одна женщина его не полюбит. Ну, по-настоящему не полюбит, по-сумасшедшему. Чтобы ради него быть на все готовой. Идти там босиком по стерне до самого горизонта и потом жить с ним в шалаше и целовать ему руки.

Не то чтобы внешностью он особо не удался. Внешностью своей Миха был как раз, в общем-то, удовлетворен. Вполне симпатичный, легко узнаваемый и вызывающий доверие славянский типаж. Он был очень белобрысый и при первом намеке на весну обгорал так, словно неделю не вылезал с южного курорта. Ярко-белые брови и белые же ресницы выглядели как бы нарочно приклеенными к красной коже Михи Балашова.

В младших классах его так и называли: «Миха Балашов — друг индейцев». Потому что он был краснокожий. В младших классах они еще разговаривали о том, чему их учили на уроках. О книжках. Даже насчет лисы и журавля, кажется, один раз поспорили: так ли уж виновата лиса — она, может быть, просто не задумывалась над неспособностью журавля слизывать кашу с тарелки. У нее, может быть, другие заботы имелись, поважней, чем размышлять о журавлиной анатомии…

Но как-то очень быстро испарилась детская способность всерьез воспринимать школьные уроки. Явились более существенные интересы, никак со школой не связанные. И первым (главным, а зачастую и единственным) из этих интересов стали деньги.

Где их раздобыть и как их удачнее потратить. А также — где их раздобывают и как их тратят другие. Наверное, с этого момента и прекратилось всякое интеллектуальное развитие Михи и его приятелей.

Учитель литературы Николай Иванович, последний из педагогов, кто вел себя сущим дятлом в попытках продолбить деревянные черепа подопечных, откровенно их всех ненавидел. Он устраивал им засады и подставы и с садомазохистским наслаждением анализировал вслух их умственную убогость.

Печальная истина заключалась в том, что даже ему, Николаю Ивановичу, не удавалось проникнуть дальше верхнего слоя мощных лобных костей молодых людей, а уж впиться в их мозг — и подавно.

И Николай Иванович исследовал свои неудачи с тщательностью настоящего ученого. Или настоящего мазохиста.

Слово «мазохизм» дети знали, хотя не вполне представляли себе, что оно обозначает.

Однажды Николай Иванович сотворил такую подставу: принес в класс «Шинель» Гоголя.

— Как есть вы полные ослята и по доброй воле сами читать ничего не станете, ознакомлю вас насильственно, — объявил он. — Внимайте. Спрашивать буду только по содержанию, не анализируя, поскольку анализ в вашем представлении — лишь какашка в баночке, и ничего более.

И действительно принялся зачитывать:

— «Родился Акакий Акакиевич против ночи, если только не изменяет память, на 23 марта. Покойница матушка, чиновница и очень хорошая женщина, расположилась, как следует, окрестить ребенка. Родильнице предоставили на выбор любое из трех, какое она хочет выбрать: Моккия, Соссия, или назвать ребенка во имя мученика Хоздазата. „Нет, — подумала покойница, — имена-то все такие“. Чтобы угодить ей, развернули календарь в другом месте; вышли опять три имени: Седрах, Мисаил и Авденаго… Еще переворотили страницу — вышли: Павсикахий и Вахтисий. „Ну, уж я вижу, — сказала старуха, — что, видно, его такая судьба. Уж если так, пусть лучше будет он называться, как и отец его. Отец был Акакий, так пусть и сын будет Акакий“. Таким образом и произошел Акакий Акакиевич».

Ребят отчего-то насмешило имя «Мисаил». Вроде как «Михаил», но еще забавнее. И сделался Миха Мисаилом, особенно для лучших друзей. До самого окончания школы его так и называли.

В общем, когда учебный год уже заканчивался, одна девочка, Настя Полевая, сказала очень храбро:

— А вы нам, Николай Иванович, как-то странно Гоголя читали. Это какое-то старое издание?

Николай Иванович надулся и принялся кричать:

— Гоголя? Странно? Старое издание?

Настя покраснела и упрямо повторила:

— Да, странно!

— Уточните, уважаемая, что тут странного. Если отмести то соображение, что Гоголь вообще был писатель чрезвычайно странный и оказывал невероятное воздействие на умы.

Очевидно было, что Настя не поняла тирады и как в путеводную веревку вцепилась в свою изначальную мысль:

— В «Шинели» другие имена названы. Ну, когда матушке читали по святцам. В «Шинели» — Трифилий, Дула и Варахасий, а вы нам сказали — Седрах, Мисаил и Авденаго.

Воцарилось страшное безмолвие. Миха-Мисаил нырнул щекой к парте, в животе у него аж защекотало от предвкушения. Николай Иванович славился приступами бешеного гнева. Он умел унизить человека двумя-тремя словами, да так, что униженный даже не понимал толком смысла учиненной над ним словесной экзекуции. Только ощущал, что обосрали, но вот где конкретно?..

— Так, — проговорил Николай Иванович зловеще. — Кто еще намерен поддержать мамзель Полевую?

— Дураков нет! — громко шепнул Михин приятель Стас и захихикал.

— Никто, значит? — повторил Николай Иванович. — Что ж, всему классу по два шара. — Он открыл журнал и принялся быстро выводить двойку за двойкой. Затем поднял глаза и ледяным тоном прибавил: — Кроме Настасьи. Настасье — пять. На ЕГЭ буду ей подсуживать, учтите, а вас всех завалю по возможности.

— На ЕГЭ невозможно подсудить, — выкрикнул, наглея, Стас. — Там все объективно.

— Объективность — это прямой обман народов, еще одно изобретение буржуазной демократии, и вы, бедный Стасик, навсегда останетесь его жертвой, — объявил Николай Иванович.

Стас попытался распушиться и показать себя свободной личностью, но под взглядом маленьких серых глаз учителя литературы поневоле съежился. Лицо у Николая Ивановича было похоже на кирпич, только по-питерски зеленоватое, а не типичного-кирпичного цвета. В тяжелых складках горели злобой проницательные глаза, а узкий бледный рот кривился ехидно.

— Не существует никакой объективности, — повторил Николай Иванович тихо. — И вы в этом еще не раз убедитесь на протяжении всей вашей долгой и бесполезной жизни. Настя — единственная из вас прочитала «Шинель». Я нарочно заменил имена, чтобы вас, ослов, подловить. И никто не заметил! Вам наплевать, что там написано, Варахасий или Авденаго.

— А это важно? — подал голос Костя Кистин.

Все опять засмеялись.

— Невнимание, ненаблюдательность, неспособность улавливать мелочи и детали — все это превращает человека в быдло, — сказал Николай Иванович, когда хихиканье в классе скисло. — Подумайте над этим, когда будете скрести папиной бритвой свои прыщавые физиономии. Урок окончен. Можете покурить в сортире, только не попадитесь завучихе. Она уже интересовалась.

И он отпустил их за пять минут до звонка.

Мисаил уходил последним. С ним что-то творилось нехорошее. Предвкушающая щекотка в животе усилилась и превратилась в очень дурное предчувствие. Странное воздействие оказали на него презрительные слова учителя. Миха понял вдруг, что Настя Полевая никогда его не полюбит. Никогда в жизни.

И вот спрашивается, при чем здесь Настя Полевая? Можно подумать, Миха когда-нибудь ею интересовался! Во-первых, Настя толстая, неповоротливая. Ну, может быть, теперь уже не толстая, а просто пышная… Но все равно. Фигура не та, чтобы обращать на нее внимание. Во-вторых, Настя скучная. С ней никто не ходит. Кроме малявок из четвертого класса, где у нее сестренка. Эти к ней просто горстями липнут. Отсюда — вывод: Настя очень рано выйдет замуж, налепит детей, разжиреет окончательно и будет счастлива. Не с Михой, однозначно. Ему такого счастья и задаром не надо.

И все равно что-то не давало покоя. Миха долго не мог сформулировать этого, а потом все-таки напрягся и смог. Впервые в жизни он ощутил реальное ограничение. Как будто одну из дорог перед ним взяли и отсекли шлагбаумом.

Чем хороша, для начала, молодость? Тем, что перед тобой целое море дорог. Абсолютно по любой бери да иди, если охота. Поэтому-то детей так и раздражают вопросы старших: «Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?» Да никем! Всем на свете! Сделав один-единственный выбор, уничтожаешь тысячи других возможностей, а к чему это раньше времени? Ощущение бескрайности предстоящей жизни настолько пьянит, что расставаться с ним неохота.

И вдруг, не дожидаясь, пока Миха соизволит сделать этот самый выбор, кто-то другой, посторонний, поставил перед ним заградительный бело-черный столб. С надписью. «А вот сюда, Миха Балашов, ходить не смей».

Настя Полевая никогда тебя не полюбит. Ты ей не нужен, потому что для тебя что Варахасий, что Авденаго — одна какашка в баночке.

Осознание того, что вообще ни одна женщина на свете не полюбит его безумно, от всей души, да так, чтоб вместе на гильотину, пришло несколько позднее и уже не причинило столь острой боли. Почва для такого осознания была подготовлена, и Миха заранее безотчетно все знал.

И это не было связано с какой-то определенной, конкретной женщиной. Несмотря на всю свою быдловатость, Миха умел оперировать понятиями абстрактными.

Возможно, Николай Иванович чего-то все же добился. А может быть, просто в Михе не все платоновское еще угасло насовсем, и искорка идеализма до сих пор тлела в его немой полузвериной душе.

* * *

В ожидании повестки из военкомата Мисаил проводил время довольно скучно. Начал открыто курить дома. Смотрел по телевизору мультики или бои без правил. Иногда звонил приятель, и тогда они тащились погулять.

Вроде как ребятам именно сейчас «полагалось» интересоваться девицами, но как-то не получалось. Томление юношеской плоти — отдельно, девицы — отдельно. Мисаила отпугивали розовые телеса, проглядывающие между коротенькими свитерочками и спущенными на бедра джинсами.

— Знаешь, почему у них тут мясо нарастает? — авторитетно толковал Стас. — Они эти места круглый год открытыми держат. Понимаешь? А зимой в наших широтах холодно. Согласно закону биологии, организм должен обогреваться. Сделать это в таких условиях можно только одним способом: нарастив слой жира. У тюленя этот самый слой достигает восьми сантиметров. Я в передаче видел.

Он показывал пальцем на стайку девиц, шедших впереди в обнимочку. Девицы похохатывали и нарочито падали друг на друга. Одна или две по очереди оборачивались на Стаса с Михой, а потом прыскали особенно бурно.

У Михи мысль о восьмисантиметровом слое жира, выращенном для согревания, вызывала животное отвращение. Поэтому он с охотой согласился разгромить ларек, принадлежавший «чуркам». В этом ларьке несовершеннолетним принципиально не продавали сигареты и пиво, вообще вели себя нагло.

Мысль отыграться родилась спонтанно, когда Миха с тремя друзьями возвращался домой после вечерней прогулки. Сперва беседа была тягучей, с большими паузами. Она носила элегический характер: вспоминали «детство золотое», разные проделки, посылали проклятья Николаю Ивановичу, который «так и сгниет в школе» среди ненавистных ему учеников.

— Вы только подумайте! — горячо говорил Стас. — Сколько он над нами издевался, а теперь мы от него свободны! Мы ушли, а он остался…

Все дружно согласились с тем, что жизнь сулит им тысячи прекрасных возможностей, а Николай Иванович все отпущенные ему возможности уже исчерпал, по всем лотерейным билетам уже получил и теперь просто доживает пресный остаток.

Эта мысль рождала ощущение торжества, хотя у Мисаила почему-то втайне ползала по душе косматая гусеница: он догадывался, что здесь таится какой-то подвох, что они вовсе не свободны и что праздновать триумф над Николаем Ивановичем ох как преждевременно. Каким-то образом учитель литературы опять их надул, но каким — осталось, как водится, загадкой.

И что самое ужасное — свобода, о которой они так упоенно толковали, имела вид лживый и продажный. Не свобода, а шлюха какая-то.

И тут они увидели этот самый ларек. Вспомнили, как обманом раздобывали курево и как хозяин ларька, кривоногий и черномазый, высунувшись до середины туловища в окошечко, с жутким акцентом кричал им: «Малы еще, чтоб курить и пить!» Ага, малы еще. Зато теперь не малы.

Прямо как в мультике, где сперва все обижали теленочка… обижали-обижали, пока он в быка не вырос и не показал мерзавцам кузькину мать.

Смеясь, Стас взял с земли камень и швырнул в ларек.

Камень стукнул о рифленый бок ларька, не причинив никакого вреда. Стас захохотал, толкнул ногой тяжелую урну, доверху наполненную мусором.

— Давайте-ка, помогайте!

Они выворотили урну и вчетвером вмазали ее в ларек, как таран. Отскочила хлипкая стенка. «Чурка» не весь товар увозил на ночь, кое-что оставалось. Ребята докончили разрушение, завладели несколькими блоками сигарет, все бутылки разбили и ушли, пьяные от своей безнаказанности.

Стас так объяснял друзьям: «Может, я не хочу черномазые рожи видеть в районе? Это мой район, так? Ну так я не хочу здесь черномазые рожи видеть!»

Возразить на это было нечего. Миха тоже не был в восторге от «черномазых рож», хотя это определение, по неведомому капризу, почему-то не распространялось на Радика Сафирова, их одноклассника, и на одну соседскую девочку по имени Фаргана.

Менты не сразу, но вняли призывам о помощи. Особенно после того, как ребята сожгли третий ларек. Горело, прямо скажем, здорово, на весь квартал иллюминация.

Миха стоял в опасной близости к пожару и не мог отвести глаз. До чего же красиво! Таинственная сила в огне. Не сила, а силища. Его друзья переталкивались локтями, передавали друг другу фуфурь с пивом, пересмеивались. Миха тоже отпил и вдруг замер: на оранжевом фоне пожара проступили две силуэтные фигуры.

Фигуры эти были очень малы, угольно-черны, кривоноги. Они метались взад-вперед и громко кричали, а затем обратились к друзьям и начали топотать на них ногами.

Ребята бросились наутек, двое разъяренных мужчин — хозяин ларька и какой-то его родственник, как запоздало сообразил Миха, — гнались за ними по пятам. И тут, как по заказу, из переулка мигнула машина, и оттуда вышли двое ментов. Эти были рослые, молодые, у одного животик над ремнем, у другого вообще плечи, как у Терминатора.

Топот за спиной. Воздух вдруг раскалился, стало жарко дышать, хотя пожар давно уже скрылся в отдалении. Михе казалось, что все враги мира гонятся за ним. Он даже не знал, кто еще бежит рядом и вообще бежит ли кто-нибудь. Он просто удирал, драпал, уносил ноги.

Мелькнула подворотня и поглотила Миху. Вот бывший компьютерный клуб, где они в восьмом классе большой компанией резались в «Дум» ночь напролет. Теперь его полуподвальные окна забиты разной дрянью, дверь закрыта, у порога непросыхающая грязная лужа. Нет больше компьютерного клуба, нет больше тех восьмиклассников. Сплошной «Дум», и Миха в роли жертвы.

Он вильнул, огибая дом, и выскочил во дворик. Отпрянул на миг — перед ним выросла жуткая фигура, похожая на гигантского муравья. Миг спустя выдохнул:

— Блин, обоссаться недолго… искусство!..

Странное существо было статуей, воздвигнутой здесь месяца три назад, когда двор благоустраивали. Непонятно, что статуя обозначала. Дети ее, по счастью, не замечали, а взрослые люди, подвыпив во дворике, строили разнообразные догадки.

Преследователи грохотали уже неподалеку от бывшего клуба. Миха тонко, плачуще взвыл и поскакал дальше. Он хватался руками за воздух, как за канат, в надежде, что это ускорит бегство. Он метался из тени в тень. Почему они все гонятся только за ним? И сколько их там?

«Убьют, — думал Миха. — Они просто убьют и скажут, что так и было. Им разбираться неохота. Или посадят».

Мысль о тюрьме еще не приходила ему в голову, а теперь вдруг взяла да пришла — и отняла последние силы. У Михи, между прочим, имелись планы на будущее. Он не собирался терять три, а то и пять лет. И еще неизвестно, какой он после отсидки выйдет. Если его и без всякой судимости не полюбит ни одна женщина, то на что можно рассчитывать после судимости? Тьфу ты.

— Глупо! Глупо! — рыдал на бегу Миха.

И еще:

— Не надо было пиво пить!

Он выскочил на улицу и припустил вдоль трамвайных путей. Дорога ровная, не споткнешься, но слишком уж заметной целью сделался здесь беглец.

Они не кричали ему в спину: «Стой» или «Стрелять буду». Они даже не стреляли. Просто гнались, молча, как звери.

Миха дернулся к парадной, о которой он точно знал, что она проходная, но теперь везде понаставили кодовых замков. Будь то хотя бы кнопочки — Миха с легкостью бы определил, на какие нажимать; но кнопочек не было.

Нужно было звонить к кому-нибудь в квартиру.

Миха лихорадочно набрал первый попавшийся номер. Сонный голос отозвался:

— Чего?

— Откройте! — утробно вскрикнул Миха.

— Чего? — чуть бодрее осведомился голос.

— Откройте!

— Чего? — в голосе нарастали сердитые нотки.

— Предвыборная кампания! Партия «Единая Росс…»

— Расстрелять бы вас всех к чертовой матери! — рявкнул голос. — Сволочи!

Миха пригнулся и потащился вдоль стены. Он уже не понимал, гонятся за ним или нет, просто волок свое бренное тело все вперед и вперед. Можно будет свернуть за угол, например. Там еще одна проходная парадная есть. Если ее тоже не закрыли…

Угол приближался томительно медленно. Миха бежал, как во сне, когда, бывало, тщишься взлететь над асфальтом, но не получается.

Наконец угол как-то сразу оказался перед михиным носом, и он метнулся туда.

И тотчас угодил в чужие объятия.

— А! — визгнул Миха, приседая и теряя последние силы. — Нет! Я… А!

Тот, чужой, стиснул его руками и резко тряхнул.

— Что, паскудыш? — осведомился хриплый голос. — Э? Драпаешь? Драп — материя на пальто!

— Нет, — пробормотал Миха.

— Нет? — Чужак тряс его, хлопал по щекам, дергал за волосы, за уши. — Не драп? Ты разве не драпал? А драп — такая ткань. Я словарь купил, знаю.

— Николай Иванович, — сказал Миха. — Не надо.

— Николай? — переспросил голос. — Никакой не Николай… А?

Миха напрягся. Теперь он явственно слышал шаги. Преследователи приближались.

— Они, — бормотнул Миха, указывая вперед пальцем.

— Кто?

— Они… скоро уже… здесь…

— У, ты невнятен! — обрадовался чему-то чужак. — Идем.

Он обхватил Миху за талию и повлек за собой по улице. Миха шел, спотыкаясь и теряя сознание. Несколько раз ему чудилось, что он видит в темноте вспыхивающие ярко-зеленые огни, и в их свете являлось ему лицо незнакомца: сплошная линия бровей, пылающие неестественно-большие глаза, длинный нос, клоунский рот. Очень узкое смуглое лицо, похожее на физиономию черта.

Совсем близко загремел голос:

— Михаил Балашов, стойте! Вы задержаны!

Имя пронзило темноту, пролетело сквозь ночную улицу, как стрела, и вонзилось прямо в трепещущее михино сердце. Он так и обмер на руках у незнакомца.

— Это твои? — спросил тот жадно.

— Мои? — не понял Миха.

— Они же за тобой гонятся? Значит, твои!

— Да… Гоблины… — Миха хрипло вздохнул. — Черт, везде гоблины… «И сам я гоблин, — подумал он. — Если глядеть со стороны — вылитый. Можно даже и не сопротивляться, против правды не попрешь, себе дороже».

Незнакомец обхватил Миху костлявыми руками и стиснул так крепко, что у того хрустнули ребра.

Затем оба вдавились в стену и замерли.

Погоня протопала мимо, хотя улица была освещена, по крайней мере, возле угла и у перекрестка, — достаточно, чтобы разглядеть две неподвижные фигуры у стены.

— Ушли, — сказал незнакомец, выпуская Миху.

Тот перевел дух и вдруг разревелся, как маленький.

— Слезы делают человека лучше, — назидательно проговорил незнакомец. — Они даже могут проделать дырку в пространственно-временном континууме. Ты кто?

— Ну… человек, — вздохнул Миха.

— Я — Джурич Моран, — представился незнакомец. — Или Моран Джурич. Тебе как больше нравится?

— Зависит от того, что имя, а что фамилия, — ответил Миха.

— Это безразлично, — мотнул головой Моран.

— Тогда Моран.

— Почему?

— Проще.

— Тебе надо проще? — насторожился Моран.

На этот вопрос Миха не ответил. Он всхлипнул в последний раз и пробормотал:

— Я не хочу в тюрьму.

— Почему? — тотчас осведомился Моран.

— А что там делать? — Миха поднял на него красные, зареванные глаза.

— Какая разница? — удивился Моран. — Это ведь твоя жизнь. Ты в любом случае ее проживаешь.

— Я хочу проживать ее не в любом случае, а хорошо, — буркнул Миха.

— Это твоя цель? — Моран глядел на него во все глаза, как на диковину.

— Да, — признался Миха.

— Ну, и что ты будешь делать, если не пойдешь в тюрьму? — надоедливо приставал Моран.

— Слушайте, а вы кто? Инспектор по делам несовершеннолетних? — взъелся Миха.

— Я Джурич Моран, — прозвучало в ответ. — По-моему, ты это уже должен был усвоить, сосомолок.

— Что? — подскочил Миха. Как он ни был подавлен, подобное обращение вышибло из него остаток истерики.

— Я что-то не так сказал? — пожал плечами Моран. — Прости. Словарь купил совсем недавно.

Миха обмяк.

— Молокосос, — выговорил он с непонятным облегчением. — Правильно — молокосос. Вы ведь нерусский?

— Это имеет значение? — набычился Моран. — Джурич — сербское имя. Славяне, братья. Да? Ты чем таким жутким промышлял, что они за тобой гнались, а? Убийство, а?

— Ларек у чурок поджег… Да я не один был! — вскинулся Миха.

Жесткая рука Морана закрыла ему рот.

— Я не о других, я о тебе спрашиваю, — невозмутимо произнес Моран. — Ты-то поджигал?

— Да.

— Чурки — это что?

— Ну… люди такие, — немного смутился Миха. — Нерусские.

— Не сербы? — уточнил Моран, как почудилось Михе, немного ревниво.

— Нет, — угрюмым тоном отозвался Миха. — Не сербы. И не славяне вообще.

— Это важно?

Миха пожал плечами.

— Иногда кажется, что важно, а иногда, — он вспомнил Фаргану в новых джинсах и с новой стрижкой, — а иногда совсем неважно.

— Почему ты сказал — «гоблины»? — жадно продолжал допытываться Моран.

— Ну, слово такое… — попробовал отделаться Миха. Краем уха он продолжал прислушиваться — не возвращаются ли менты. — Просто слово, понимаете?

— Что оно обозначает?

— Ну, люди такие… гоблины… — сказал Миха. — А что?

— Гоблины — не люди, — возразил Моран. — Думай, что говоришь!

— Слушайте, что вы ко мне привязались! — возмутился Миха. — Мне бы выкрутиться, а вы тут допрашиваете про какие-то глупости… Гоблины, не гоблины…

— Гоблины — не люди, — повторил Моран Джурич угрожающим тоном. — Осторожней с терминами и понятиями.

— Началось… — простонал Миха.

— Не любишь учиться? — Моран показал ему жилистый кулак. — А в рыло не хочешь? Не хочешь — схлопочешь! Гы-гы-гы. — Он задумался, а потом произнес: — Нет, не гы-гы-гы. Сейчас говорят бугага. Так более правильно.

— Нес, — сказал Миха. — Бугага. Я могу идти?

— Куда ты пойдешь такой красивый? — удивился Моран. — Они ведь знают твое имя. Они тебя завтра же заберут.

— Ну, может быть, я из города уеду, — храбро произнес Миха. — Не станут же они из-за одного дурацкого ларька объявлять всероссийский розыск.

— Если людей разозлить, они из-под земли достанут. Они тебе не гоблины — те злобны, но отходчивы. Почему я и говорю: осторожней с терминами, — молвил Моран назидательным тоном. — Кстати, я исследовал эту проблему. Эту и многие другие. Я глубоко исследовал вопрос.

— Слушайте, ну что вы привязались! — простонал Миха.

— Идем ко мне, — предложил Моран. — Потолкуем.

— Нет. — Миха попробовал вырваться, но тут обнаружилось, что Моран вцепился в его локоть мертвой хваткой.

— Почему нет? — спросил Моран.

— Вдруг вы извращенец?

— Почему я извращенец?

— А кто еще станет спасать парня от ментов и потом тащить к себе?

— Тролль, — сказал Моран. — Ну, например, тролль.

— Гоблин, что ли? — прищурился Миха.

— Я говорю о тролле.

— А я говорил о гоблинах.

— А я говорю о тролле. Об одном-единственном тролле! — В голосе Морана зазвучали угрожающие нотки. — Тролли не бывают извращенцами. Мы проще, чем люди. Мы чище и добрее, ты понял, грязное животное?

— Ну прямо Николай Иванович, — усмехнулся Миха. — Он тоже меня так называл.

— «Грязное животное»? Он тролль?

— Все возможно.

— Ты идешь со мной, — Моран вернулся к изначальной теме.

— Но я не хочу.

— Тогда ты идешь в тюрьму.

— Слушайте, отпустите меня по-хорошему, ладно?

— Нет.

Миха напряг память и сказал:

— Вот в одном фильме такую мысль развивали: кто спасет кому жизнь, тот тому и служит. До конца дней. Потому что вмешался в веления судьбы.

— Что? — не понял Моран.

— Ну, вы мне жизнь спасли и теперь должны мне служить, — объяснил Миха. — Потому что нарушили веление судьбы. И сами стали как бы судьбой.

— Чушь! — отрезал Моран. — Я тебя спас, и теперь ты мой раб навеки.

— Пустите!

— Иди в задницу, никуда я тебя не отпущу. Грязное животное. Я намереваюсь тобой помыкать, ты понял? Взвоешь! В тюрьму не хочешь? Поживи в рабстве у тролля, сразу захочешь!

— Вы точно не инспектор по делам несовершеннолетних?

— Будь я инспектор, ты бы уже валялся с пулей в голове, — сказал Моран Джурич.

* * *

По дороге Миха молчал. Одна-единственная, отнюдь не новая, мысль вкупе с тупой болью ворочалась в его голове: он влип. Крупно. Причем из-за ерунды. Он вообще не хотел сжигать этот ларек. Просто за компанию пошел. Чтобы развлечься. Глупо все получилось, невыразимо глупо. И, главное, ненужно.

Несколько раз он пытался рассмотреть Морана, особенно когда они выходили на освещенные улицы. В зловещих питерских полусумерках Моран все больше и больше напоминал черта.

Миха не выдержал.

— Вы не черт? — спросил он своего спутника еле слышно.

Моран то ли не уловил вопроса, то ли не понял. Только дернул длинным заостренным ухом. Миха украдкой перекрестил его. Никакого эффекта. «Не черт», — решил Миха.

Когда они проделали уже половину пути и стояли посреди Невского проспекта, залитого яркими огнями, Моран вдруг ухмыльнулся.

— Странное место, — заметил он, кивая на перспективу. — Иллюминация здесь выглядит так, словно ее украли.

— Как это? — не понял Миха.

— Ты что, никогда не видел, как пропивают краденое? — удивился Моран. — Торопятся спустить побыстрее, берут любую выпивку без разбору, а потом голова трещит.

Для убедительности он щелкнул Миху по лбу. Между прочим, очень больно щелкнул.

Миха ахнул, потер лоб и сказал:

— Надо маме как-то сообщить…

— Мама? — насупился Моран. — Что еще за мама?

— Женщина, которая меня родила и воспитала, — сказал Миха. Он устал бороться с нарочитыми странностями своего спутника. Завтра, возможно, что-нибудь прояснится. Но не сегодня — это точно.

— Женщина? — Моран, казалось, сердился все больше и больше. — Тебе есть дело до какой-то женщины?

— Не до какой-то, а до мамы. Да, есть.

— А когда ларек поджигал — было дело?

— Я в тот момент как-то о ней не думал…

— Люди, в отличие от эльфов, не в состоянии держать в голове сразу весь мир, — задумчиво проговорил Моран. — В этом ограниченность среднего человека… Если бы ларек, принадлежащий гоблину, поджигал какой-нибудь эльф, он бы непременно помнил в этот миг и о свете звезд, и о песнях эльфийских дев, и о замке, стерегущем Серую Границу… ну и о гоблинах, конечно, тоже бы помнил. Все одновременно, понимаешь? Оттого его поступок был бы осмысленным, а твой — лишь глуп и безобразен.

— Да это вообще не я, а Стас! — взорвался Миха.

— Подбитоглазый сопленосый Стас говорит сейчас ментам то же самое, только о тебе, — не без ехидства сообщил Моран. — Но ты прав, это не отменяет проблему мамы. Тсс!

Он указал на человека, шагавшего по другой стороне улицы.

— Кто это? — не понял Миха.

— Не имеет значения.

Он больно сжал руку Михи и вместе с ним бросился бежать через Невский. В несколько прыжков они настигли прохожего и словно бы выросли перед ним.

Прохожий отшатнулся, завидев длинную фигуру Морана. Тот обратил на беднягу пылающие зеленые глаза и крикнул:

— Мобильник есть?

Прохожий молчал.

Моран рванул на нем одежду, распахивая легкую куртку. Мобильник болтался у прохожего на груди, и Моран, проявляя исключительную сноровку, сдернул шнурок с шеи своей жертвы. Человек дернулся было, но Моран поднял руку:

— Стой! Не уходи. Тебе ничего не будет.

Прохожий, как завороженный, повиновался. Он молча смотрел на Морана и лишь вздрагивал, как будто от холода.

Моран протянул телефон Михе:

— Звони маме.

— Что сказать?

— Скажи, что она могла бы в молодости заняться более полезным делом, чем производить на свет глупый кусок мяса.

Миха набрал номер, дождался, чтобы сняли трубку и сказал:

— Мам, мы тут начудили со Стасом. Его уже арестовали, наверное… Нет, никто не пострадал. Ничего особенного, в общем-то. Я на время исчезну, ты не волнуйся, ладно? Ментам скажи, что знаешь. Хотя ты ничего и не знаешь. Ладно?

Мама молчала некоторое время, а потом произнесла:

— Отец твой был козел, и ты не лучше.

И повесила трубку.

Моран отобрал мобильнику Михи и с поклоном вернул владельцу.

— Большое спасибо. Можете идти. До свидания.

Миха видел, как ошеломленный человек украдкой крестит Морана и качает головой. «Точно, уж лучше бы это черт был, — подумал Миха. — От черта хоть как-то избавиться можно, а от этого Морана Джурича — никак и ни за что. И никакой он не серб. Он вообще… неизвестно что. Может, и правда — лучше в тюрьму».

Он поразмыслил еще чуток и пришел к выводу, что — нет, не лучше.

А потом они пришли на Екатерининский канал, и Моран указал на большой желтый дом с плоскими окнами:

— Здесь. Входи.

И подтолкнул Миху к подъезду.

## Глава вторая

Влияние Николая Ивановича — русского интеллигента-мизантропа, — оказалось куда большим, нежели Миха решился бы признать, даже перед самим собой. И тем не менее этим желчным человеком было вложено в простую михину голову несколько фундаментальных понятий о жизни. В первую очередь — понятие о свободе.

В списке основных жизненных ценностей, по Николаю Ивановичу, свобода занимала верхнюю строчку. Как бы Миха ни ненавидел литератора, едкий щелок его речей проел в мозгах юнца основательную дыру. Кое во что Миха поверил вполне и свято. Но выяснилось это только впоследствии, когда жизнь повернулась к Михе своим безобразным ликом, приняла боевую стойку и нанесла жестокий удар аккурат по первой строчке списка фундаментальных ценностей.

Миха утратил свободу.

Моран Джурич принадлежал к числу тех, кто имел обыкновение буквально следовать каждому своему обещанию. В речах Морана не содержалось ничего иносказательного, он всегда был предельно конкретен и имел в виду ровно то, что произносил, ни больше и ни меньше. Поэтому когда Моран говорил Михе Балашову о том, что намерен держать его в рабстве, он подразумевал именно рабство и ничто иное. Не крепостное право, не вассальную зависимость, не услужение, не ученичество.

Имя и фамилию спасенного от ментов юнца Джурич Моран благополучно забыл, едва только они переступили порог дома старухи-процентщицы на Екатерининском канале. Отныне Миха превратился в «эй, ты!», «грязное животное» и «тупицу».

Держа его за локоть, Джурич Моран показал ему квартиру: фальшивую дверь в прихожей, купленную на распродаже образцов внутренних и входных дверей по жуткой дешевке, гостиную, лабораторию, кабинет с видом на канал.

Гостиная была обставлена в стиле пятидесятых, что вызывало ассоциации с коммунальной квартирой. Не с современной, где среди кучи рассыпающегося хлама гнездятся неудачники и пьяницы, а со вполне респектабельной, в духе старинных советских кинокомедий. Слоноподобный стол из цельного дерева был накрыт вязаной кружевной скатертью; на столе горела тусклая лампа под цветным абажуром.

Диван у стены в белом чехле вызывал в памяти картину «Ходоки у Ленина». На стене над диваном пестро и неуместно лепились полароидные снимки. Какие-то люди в нелепых карнавальных костюмах. Выглядит диковато, решил Миха, тщась в неверном свете, озарявшем гостиную, рассмотреть их лица. Ковер из фотографий был вроде афиши в доме театрального деятеля. Диван — от дедушки-профессора, лауреата Сталинской премии, афиша — от театра современной драмы «Полено», улица Глухая Зеленина, 16, в подвале налево.

Впечатление призрачного присутствия «дедушки-профессора» усугублял гигантский, чрезвычайно прочный шкаф, похожий на Собор Парижской Богоматери.

— Нравится скатерть? — спросил Моран, внимательно наблюдавший за реакциями Михи.

Тот кивнул.

— На помойке нашел, — самодовольно сообщил Моран. — Почти все нашел на помойке. Люди выбрасывают очень полезные вещи. Нужно только иметь нюх. — Он указал на свой длинный хрящеватый нос и прибавил: — А за чехлы я с двумя старухами подрался. Они тоже хотели, но я — сильнее.

Он подтолкнул Миху кулаком в шею.

— Теперь — лаборатория.

Миха, споткнувшись, послушно шагнул вперед и ткнулся носом в тяжелую пыльную штору, висевшую в полукруглом арочном проеме. Штора пахла бабушками. Традиционный букет: пыль, прогорклые духи «Ландыш», корвалол. Рывком Моран отбросил штору в сторону, так, чтобы Миха успел обозреть небольшое помещение без окон, — лампы, фотоаппарат на треноге, тубусы, болтающийся на стене задник с грубо намалеванной декорацией — что-то средневековое. Обычная пошлятина для фотографирования с отверстиями для всовывания идиотски-счастливой физиономии. Например, над туловищем русалки. Дембеля любят так фоткаться.

— Сюда ходить не сметь! — рявкнул Моран.

— Что, секреты? — осведомился Миха, пытаясь быть хоть чуточку ехидным.

Штора, качнувшись, скрыла от него лабораторию.

— Просто не ходи, — проворчал Моран. — Тебя не касается. Это — мое, понял? Мне здесь посторонних не надо. Для тебя — запрет, грязное животное. Понял?

— Да понял я, понял, — уныло протянул Миха. — Снимайте свою порнуху, коли охота, мне-то что. В моем возрасте без всякой порнухи хорошо.

Договорив, он сразу понял, что сморозил глупость, и сконфузился.

По счастью, Моран не то не знал, что такое порнуха, не то попросту не обратил внимания на болтовню парня.

— А жить тебе определяется на кухне, — сказал Моран, утаскивая свою жертву в очень засаленную кухню с черным закопченным потолком и железной плитой, которую можно топить дровами. Плита была застелена рваной клеенкой, и на ней громоздилась немытая посуда, — судя по бледненькому рисунку по краю толстых фаянсовых тарелок, давным-давно украденная из какой-то дешевой столовки.

Миха осмотрел свое новое жилище, вздохнул. Повернулся к Морану — тот наблюдал за ним блестящими темными глазами. Сейчас эти глаза выглядели почти совершенно черными, без всякого намека на таящийся в их глубине ярко-зеленый огонь.

— А спать где? — спросил Миха. — На столе?

— Еще чего! — фыркнул Моран с такой готовностью, словно ожидал этого вопроса. — На полу, конечно. Рабы не спят на столе.

Он подумал и прибавил:

— И свободные люди — тоже. Никто не спит на столе, кроме снулой рыбы.

В конце концов он вручил Михе гору старых одеял, о происхождении которых Миха предпочел не задумываться, и приказал:

— Гнездо свей в углу, подальше от продуктов, чтобы не пачкать. Будешь тут все отмывать.

Миха еще раз оглядел кухню, вздохнул и покорился.

К своему удивлению, он обнаружил — правда, не сразу, а приблизительно через неделю, — что новое положение его худо-бедно устраивает. Оттирая сальные пятна со стен, он поначалу очень томился из-за тишины. В доме Морана не было ни радио, ни магнитофона. Никакой музыки. Неожиданно Миха осознал, что без постоянного звукового фона он ощущает себя как в пещере: в глухом непонятном месте, наедине с незнакомыми опасностями.

Это незнакомое, которое так его угнетало, был он сам. Не гуманоид в желтых резиновых перчатках, с ведром щелочного раствора и тряпкой, а нечто более жуткое и таинственное: человеческая душа. Пусть даже принадлежащая такому примитивному, малообразованному парню, каким является Миха Балашов. Все-таки душа у него имеется, и в ней, как выяснилось, полным-полно всяких тайн и воспоминаний. На ярком свету реальности эти сокровища, может быть, и выглядели ничтожными, но там, в глубинах пещеры, они, оказывается, обладали огромной ценностью. Еще одна загадка, из числа таких, которые лучше не разгадывать, а просто принимать как есть.

Ну вот, например, думал Миха, усердно налегая на тряпку и моргая от едкого воздуха, сейчас почему-то выясняется, что из всех учителей один только Николай Иванович и запомнился. Почему, спрашивается? Потому, что издевался над всеми? Неужто человек так устроен, что плохое помнит лучше, чем хорошее?

Но — стоп — во-первых, хорошего-то и не было, было одно плохое. Это раз. И во-вторых, такое ощущение, что Николай Иванович как раз и был хорошим, хотя казался плохим… Парадокс.

Миха нарисовал пальцем на стене восьмерку — знак бесконечности. Парадокс.

Николай Иванович любил рассуждать о свободе. Делал он это мечтательно, отстранившись от класса и нимало не беспокоясь о том, чтобы ребята его поняли, — так знатная римлянка обнажается в присутствии раба, не считая того чем-то стоящим внимания.

Не это ли откровенное презрение заставило Миху слушать более внимательно и даже, как обнаружилось теперь, что-то запомнить?

— Свобода есть высшая ценность, — говорил Николай Иванович, — и должна восприниматься именно таковой. Ее не подобает разменивать на бессмысленные парламентские споры.

— Свобода! Прекрасная Дама
Маркизов и русских царей! —

цитировал он.

И добавлял:

— До тех пор, пока она остается Прекрасной Дамой, возможно возвышенное служение ей, возможно сохранение ее в душе своей — как светоч, как неугасимую лампаду, как единственный огонь в вечной ночи, когда погасли последние свечи…

Миха думал в эти мгновения о последнем своем дне рождения, когда еще зажигали на торте свечки. Ему тогда исполнилось девять лет, и мама раскошелилась: купила ореховый торт и тонкие разноцветные свечки. И Миха их задувал под громкие крики друзей. На следующий год мама объявила, что Миха уже большой и все эти глупости со свечами и тортом — только пустая трата денег, а лучше купить новые штаны. И купила на рынке жуткие, вельветовые.

Когда Николай Иванович сказал о последних свечах, Миха так отчетливо увидел этот ореховый торт, что аж зубами заскрипел.

Николай Иванович глянул в его сторону, помолчал, вздохнул и заключил:

— Но вот случается революция, и вместе с ней приходит осознание вседозволенности. И строгая Прекрасная Дама — нет, не погибает, хуже. Происходит падение.

Свобода! Гулящая девка
На шалой солдатской груди.

Учитель помолчал, думая о чем-то своем, для детей недоступном, потом сухо заключил:

— Этот материал можете не запоминать. Его не будет в контрольных вопросах. Это вообще не для вас говорилось.

Но Миха назло запомнил. И сейчас пытался понять, что же имел в виду Николай Иванович. Какая, к примеру, свобода все-таки предпочтительнее — дама или девка? Вопрос не праздный, коль скоро Миха Балашов — не маркиз и уж тем более не русский царь. Возможен ли для него высший образ свободы? Или для таких, как он, только гулящая девка и доступна? И так ли уж плоха гулящая девка?

Сколько Миха ни ломал себе голову, результат выходил жутко неутешительный: ничего, кроме означенной девки, ему не светит. А если его подобный вариант не устраивает (Миху он именно не устраивал), то остается одно: пребывать в рабстве и радоваться этой доле.

И вдруг Миха понял, что в рабстве нет ничего ужасного. Ничего такого, от чего стоило бы бежать сломя голову и рисковать жизнью. Умирать стоя — удел маркизов. Плебей может превратиться в маркиза (и даже русского царя) только одним способом — умерев за свободу стоя. Причем за такую, к которой даже пальцем прикоснуться — и то немыслимо. За Прекрасную, стало быть, Даму.

В какой-то момент Михе жгуче хотелось позвонить Николаю Ивановичу и побеседовать с ним на эту тему. Но даже если бы Моран и позволил воспользоваться телефоном (а уходя из дома, Моран прятал телефонный аппарат), номера Николая Ивановича Миха все равно не знал. Пришлось ограничиваться мысленными диалогами.

За две недели яростных споров с отсутствующим Николаем Ивановичем Миха оттер кухню до блеска. Он перемыл всю посуду, выбросил доисторические окаменелости из кухонных шкафов и даже отскреб пятна с крашеного деревянного пола.

С Мораном он почти не виделся. На кухню Моран Джурич не заглядывал, никакой еды для себя не требовал, за трудами Михи совершенно не следил, вообще никак себя не проявлял. О пропитании Михи он тоже не заботился, так что Миха подъел все, что обнаружил, а потом затосковал.

Сидеть на кухне сделалось невыносимо, так что к исходу второй недели Миха набрался смелости и прокрался в гостиную. Хоть бы телек у Морана был, можно было бы мозги прополоскать, а то там уже все мысли пережеваны — полный вакуум.

Моран обнаружился в гостиной, на диване. Он лежал, закинув ноги на спинку дивана, и читал словарь. Рядом на полу стояла бутылка красного вина. Время от времени Моран опускал руку, брал бутыль и тянул оттуда.

Заслышав шаги, Моран обратил взоры от книги к Михе.

— Ты кто? — осведомился Джурич Моран.

— Я… — Миха вдруг замялся. Внезапно он понял, что четкого ответа на этот вопрос не имеет. Кто он? Человек? Слишком общо. Парень, находящийся в розыске? Михаил Балашов? Миха? Мисаил, как его называли приятели?

«Мисаил, Седрах и Авденаго», — издевался учитель литературы.

Миха сказал со странным, его самого удивившим спокойствием:

— Я Авденаго.

— Авденаго? — переспросил Моран и пожевал губами. — Что ж, — решил он, — кое-что это объясняет.

Он сел на диване и снова глотнул вина. Поболтал бутылью, с сожалением констатировав, что вина осталось слишком мало.

— А как ты здесь оказался, Авденаго? — ошеломил он Миху вторым вопросом.

— Вы меня привели. Помните? — осторожно проговорил Миха, то есть, теперь уже Авденаго.

— Не помню! — отрезал Моран. И тут на его худом, матово-смуглом лице появилась кривоватая улыбочка. — Ах да!.. Помню. Я еще обещал тебе показать, что такое — быть в рабстве у настоящего тролля. Учти, я — тролль из высших, из Мастеров. Ты понял? Я — Джурич Моран, Мастер.

— Маркиз, — пробормотал Авденаго. — Хоть не русский царь, и на том спасибо. Но все равно — сложно.

Он попытался представить себе свободу Джурича Морана — какой может быть она у подобного существа, и вдруг перед ним, словно наяву, предстало явление женщины такой ослепительной красоты, такой небесной недосягаемости, что он даже застонал сквозь зубы.

Моран наблюдал за ним с любопытством.

— О чем ты подумал? — спросил тролль жадно.

— О вашей… даме.

— Хороша?

— Очень…

— А твоя? — поинтересовался Моран.

Авденаго не ожидал подобного вопроса. Он смутился:

— У меня — либо никакой, либо такая, что… уж лучше никакой.

— Знаешь свое место, — одобрил Моран. — Чем ты занимался все это время, пока я тебя не видел?

— Приводил в порядок кухню.

— И как там теперь, порядок?

— Да. Надеюсь, — быстро прибавил Авденаго.

— Зайду как-нибудь, гляну, — добродушно произнес Моран.

Он снова улегся на диван.

Авденаго продолжал стоять и смотреть на него. Моран удивленно вскинул брови.

— Что тебе еще?

— Я…

— Тебя не звали — зачем пришел?

— Я к вам пришел, — сказал Авденаго.

— Да уж понятно, что ко мне, а не к инспектору по делам несовершеннолетних.

— Я уже совершеннолетний.

— Тем более. К тебе применима смертная казнь. Убирайся.

— Еда закончилась, — сказал Авденаго.

— Ты голоден? — искренне удивился Моран.

— Вообще-то, да, — сказал Авденаго.

— Послушай, я достаточно о тебе забочусь! — рассердился Моран. — Если ты голоден, ступай и поешь! Ты мешаешь мне читать словарь. Я не желаю умереть таким неучем, как ты.

— Я бы поел, — упрямо проговорил Авденаго, — но еда закончилась.

— Ну так купи и не обременяй меня ерундой.

Моран кивнул почему-то на шкаф.

Авденаго помедлил, но послушно подошел к шкафу и распахнул дверцы. На него посыпались коробки с обувью, выпорхнула суетливая моль, потянуло запахом старого пота, перебитого дезодорантами.

Десятки ветхих театральных костюмов висели на вешалках, лежали на полках.

А на самом верху, на полке для шляп, громоздились пачки денежных купюр. Они были связаны веревками, заклеены скотчем, перетянуты нитками и даже лентами от конфетных коробок.

Авденаго ошеломленно смотрел на это богатство. Моран вернулся к своей книге.

— И это… все время здесь лежало? — спросил Авденаго, физически страдая от собственной глупости.

Моран на миг оторвался от чтения.

— Разумеется, — буркнул он. — А ты, видать, совсем запустил хозяйство. Иди лучше и разберись с делами, если не хочешь отведать березовой каши.

Он с хрустом перелистнул страницу.

Авденаго помялся, потом вытащил одну пачку денег, самую тоненькую. Перелистал — тысяч десять. И все можно потратить.

— Учти, — вдруг снова оживился Моран, — я не ем все эти замороженные овощи. И лапшу из пакета. Пробовал, но рвет. Исключено.

— Я натуральное все куплю, — обещал Авденаго. — Только… — И тут он ощутил все неудобство своего нового положения. Словно бы волной его накрыло. — Ведь ищут меня! — сказал он. — Наверняка у ментов ориентировка есть. Ну там, приметы…

— Не смеши! — фыркнул Моран. — Ищут его! Велика птица, чтобы искали! Таких, как ты, белесых по всему Питеру — пятьдесят вагонов, если стоймя вас упаковывать. Да и вообще, мы в другом районе. Я нарочно узнавал.

У Авденаго потеплело на душе. Надо же, Моран что-то нарочно из-за него узнавал, наводил справки, по поводу районов и ориентировок спрашивал… Удивительно.

И тут он охнул от неожиданной боли: Моран весьма ловко запустил ему в голову тапком и попал в висок.

— Что стоишь? Ты здесь для того живешь, чтобы у меня в гостиной торчать? Иди и купи все, что нужно! Грязное животное!

Авденаго молча двинулся к двери. Моран в спину ему прокричал:

— Подбери тапок и положи на место.

Авденаго подчинился и вышел. Он и сам не понимал, отчего так разобиделся.

* * *

Мужчины умеют готовить еду, это точно. Все разговоры о том, что мужчины — лучшие повара, чем женщины, — глупости. Просто мужчина готовит только по праздникам, когда закуплено много продуктов и папе, значит, дозволяется (после маминых незаметных организационных работ) порадовать семейство фирменным блюдом.

А что шеф-повара в ресторанах мужчины — это понятно: кто же пустит тетку на руководящую должность? Мужики ведь исстари все хлебные места расхватали, а в целях борьбы с эмансипацией и феминизмом создали устойчивые мифы.

Большинство этих мифов уже развенчано, однако за последний — насчет поваров — мужчины держатся крепко. Еще бы. Самый, можно сказать, хлебный миф из всех прочих.

А вот попробуйте готовить каждый день — и не из лучших продуктов, а из тех, что есть под рукой. Сочиняйте обеды по будням, выскребайте по сусекам и убеждайте домашних, что картошка с котлетой и картофельный суп с фрикадельками — это разные блюда. Трудитесь над извращенным проектом «вторая жизнь мясной кости». В общем, побудьте в маминой шкуре. И тогда поглядим, у кого на самом деле лучше получится.

«Одно из двух, — заключил Авденаго (процесс построения всех этих рассуждений занял у него несколько дней), — либо мужчины действительно могут все, что и женщины, за исключением беременности, либо… либо я не мужчина».

Он открыл в себе талант к готовке. Причем не к праздничной, а именно к повседневной. У него получалось. Правда, надобности в экономии не было, но, как выяснилось уже в процессе, даже при изобилии продуктов все равно приходится напрягать мозги и взывать к природной изобретательности.

Раз в день Авденаго приносил Морану обед. Ставил на подносе на стол, поверх кружевной скатерти. В первый раз даже пытался подражать Дживсу — стоял за стулом и норовил положить на хозяйскую тарелку горчицу или выдавить кетчуп. Но Моран воспретил.

— Еще чего! — заявил он, прогоняя Авденаго. — Если бы ты был лакеем, тогда — другое дело. Не забывай, кто ты есть в этом доме и во всех остальных мирах — тоже. Твое дело — сварить и подать. И нечего мне в рот смотреть голодными глазами, я же знаю, что ты на кухне уже поел.

В первые разы Авденаго боялся выходить из дома и вздрагивал, если ему казалось, что на него смотрят. Но потом привык. Он действительно не был больше Михой Балашовым, он превратился в Авденаго — душой и телом. Главное, конечно, — душой. И у него теперь имелся хозяин, существо могущественное и таинственное. Авденаго свято верил в то, что Моран Джурич в состоянии защитить его от любой напасти.

* * *

О том, чем занимается Моран Джурич, Авденаго узнал далеко не сразу. Спрашивать он не осмеливался, а никаких дел при нем Моран не вершил. В основном валялся на диване с книгой и, не пьянея, пил красное вино прямо из бутылки.

Поэтому когда в квартиру вдруг позвонили, Авденаго даже подпрыгнул.

Звонок был резкий, даже как будто панический. Ну и что с этим прикажете делать? Бежать открывать? Или наоборот, затаиться и делать вид, что никого нет дома? Вдруг все-таки менты? А если во время пожара кто-нибудь пострадал — обгорел там и умер? Или Стас наговорил лишнего, чтобы самому отболтаться?

Тысячи идиотских, стремительных мыслей пролетели в голове у Авденаго, пока он нерешительно стоял посреди кухни и слушал звонки, доносившиеся из прихожей.

Моран разрешил все его сомнения рыком:

— Отвори, дубиноголовая свинья!

Авденаго подошел к двери и, ощущая совсем близко чужое дыхание, осторожно спросил:

— Кто там?

— Это ведь агентство экстремального туризма? — прозвучал приглушенный мужской голос.

Авденаго пожал плечами, не заботясь о том, что мужчина по ту сторону двери его не видит. Он не помнил, чтобы здесь имелось какое-то агентство. Подозрения вспыхнули в нем с новой силой.

— Здесь нет никакого… Это частная квартира! — выпалил он первое, что пришло в голову.

— Есть агентство! — заорал Моран из гостиной. Слышно было, как он вскакивает с дивана и швыряет книгу. — Идиот! Тупица! Болван! Это клиент! Кусок мяса! Жабий послед! Есть агентство! Клиент! Кретин!

Авденаго молча отворил дверь и отступил в сторону, впуская в квартиру незнакомца.

Вошел — точнее, прокрался — мужчина, невысокий, коренастый, с широкими плечами и непропорционально короткими ногами. Бритоголовый, темноглазый, он был похож на татарина с картинки «Илья Муромец и Соловей-разбойник». Только это был очень нервный, дико перепуганный татарин.

Он уставился на Авденаго тоскливыми темными глазами и хрипло спросил:

— Агентство экстремального туризма?

— Да! — прорычал из комнаты Моран Джурич.

Но пришелец не сводил взора с Авденаго, и тот нехотя кивнул.

— Босс сейчас выйдет, — сказал Авденаго, сам не зная, отчего назвал Джурича Морана «боссом».

— Ничего я не выйду, — донесся голос Морана. — Вот еще не хватало! Не слушайте этого раба, он идиот. Идите ко мне сами. Не буду же я с дивана вставать, в самом деле.

Человек все еще медлил, и Авденаго показал ему на полуоткрытую дверь.

— Идите.

Человек не без опаски проник в комнату. Авденаго остановился в дверях, не зная, как ему быть — уйти и оставить хозяина наедине с посетителем или же, наоборот, задержаться в ожидании дальнейших распоряжений.

— Авденаго! — рявкнул Моран. — Хочешь подглядывать — входи и ты.

Гость вздрогнул и обернулся к парню.

— Тебя так зовут? — тихо спросил он. — Авденаго?

— А что, не нравится? — с вызовом отозвался Авденаго.

— Это… нечеловеческое имя.

Авденаго, явно подражая Морану, фыркнул:

— Пришли — так не рассуждайте лишнего.

— Слушай, — сказал клиент, — я ведь и уйти могу. Воспользуюсь услугами другого агентства.

Попытка напомнить о том, что «клиент всегда прав», выглядела откровенно жалкой. Авденаго даже не испугался.

— Ф-ф-ф! Уйдет он! — неискренне расхохотался Моран и сунул книгу, не закрывая, себе под голову, как подушку. — Куда это ты уйдешь? Авденаго, ты хорошо запер дверь? Не выпускай субчика! Ишь, уйдет он! От Морана Джурича еще никто не уходил. — Он повернулся к чужаку. — Давай, рассказывай! С каким делом явился? Скрыться хочешь? Драп — материя для пальто!

— Что-то в этом роде, — ответил посетитель и облизал губы. — Слушайте, можно мне что-нибудь выпить?

— Авденаго! — призвал Моран. — Принеси воды из-под крана. В чистом стакане. Смотри у меня! Чтоб никаких давленых тараканов.

— Угу, — сказал Авденаго. — Без тараканов.

Посетитель огляделся по сторонам, обнаружил маленькую банкеточку — вроде тех, что некогда мальчики делали на уроках труда, — и пристроился на ней. Поерзал, явно чувствуя себя очень неловко.

Авденаго вернулся со стаканом. Посетитель жадно выхлебал воду, вернул стакан, глянул на Авденаго — как показалось парню, жалобно, — потом опять обратился к Морану.

— Я вам все расскажу, а вы уж решайте, как лучше… Эта сука, она ведь что? Мало что квартиру отсудила, так еще и этих натравила. Я тебя, говорит, на одной со мной планете жить не оставлю. Я тебе спроворю билет на Марс в один конец. Сука! Это ведь какой сукой надо быть!

Минут десять он оставался невнятным, но непостижимым образом из комковатого мата и бессвязных вопрошаний к небесам родилась вполне отчетливая история. И Моран на удивление быстро ухватил самую ее суть.

— Твоя жена? — спрашивал он, а посетитель кивал. — А развод по чьей инициативе? Сейчас ведь неверность — не повод разводиться, а? О времена, о бабы. Это я анекдот в бесплатной газете прочитал. Тупой. Тебя как звать?

— Сергей Викторович Воробьев.

— Имечко не ахти, Авденаго — гораздо лучше, но на первое время и такое сойдет, — одобрил (вроде бы) Моран Джурич.

Воробьев приложил к груди руки и стиснул волосатые пальцы в кулак.

— Я к вам как к последней надежде… По слухам, уж если вы отправите, так никто не найдет… А она таких гоблинов наняла, это страх божий, я хоть и сам не ангел, но на такое насмотрелся… Я ведь теперь домой приходить боюсь, как они мне дверь ломали… Надо же быть такой сукой?

— Если я отправлю, точно никто не найдет, — подтвердил Моран Джурич не без самодовольства. — Авденаго, ты мне, братец, сухариков купил? Таких, как я люблю, сладеньких с орешками?

Авденаго впервые в жизни слышал о том, чтобы «босс» любил сладенькие сухарики да еще с орешками. Джурич Моран вообще никогда с ним не беседовал наличные темы, к числу которых, несомненно, относится подвид «кулинарные». И ни на какие не беседовал, особенно в последнее время. Однако, по чистой случайности, именно такие сухари в доме имелись.

О чем Авденаго и оповестил хозяина.

— Сообрази мне чаю, — сказал Джурич Моран. — Тут разговор интересный.

«Ходоки у Ленина, — вспомнил Авденаго свою первую мысль, которая его посетила, когда он увидел этот диван в белом чехле. — А теперь вот и чай в стакане. Непременно чтобы с подстаканником».

— Ты, Воробьев, пока молчи, — прибавил Моран, обращаясь к скорченному на банкетке гостю. — Я хочу со всеми удовольствиями твой рассказ слушать.

— Да я уж все рассказал… — пробурчал Воробьев, потупив взор.

Моран махнул рукой.

— Да молчи ты! Все он рассказал, — передразнил Моран. — Глупость сплошная.

Авденаго живо «сообразил чай» и подал на подносе. Поставил на скатерть, остановился поблизости, потом сел на корточки, прячась за столом. Чтобы Моран Джурич его не выгнал. Но Моран, казалось, забыл и о чае, и о сухариках, и о безмолвном парне.

— Ну вот, — объявил он, с наслаждением созерцая легкий парок, клубящийся над стаканом, — теперь можешь раскрывать пасть и извергать звуки.

— Ну, развелся я с ней, с этой сукой, а она своих гоблинов на меня… Потому что правда ведь на моей стороне, и квартиру она отобрала не по закону… Я под нажимом подписал.

— Так подписал же! — воскликнул Моран.

— Ага, а вот докажу я, что они пистолет надо мной держали… Гоблины!

— Точно гоблины? — озабоченно переспросил Моран.

Воробьев зашевелил косматыми пальцами.

— Я вам точно говорю… простите, не знаю имени-отчества… сука, вот ведь какая сука, и гоблины, она ведь им всем дает, сука, каждому!

— С гоблинами весьма затруднительно иметь дело, — вздохнул Моран. — Даже и с троллями. Не пробовали?

Он хохотнул. Воробьев смотрел на него печально, готовясь заплакать.

— Я бы с кем угодно поменялся, — вдруг сказал Моран, — лишь бы снова… троллей увидеть…

Тяжелый вздох вырвался из его груди, а затем Моран как будто отринул всякие сомнения. Он сел на диване, взял чай и выхлебал его — почти крутой кипяток, как знал Авденаго.

— К делу! — воскликнул Моран. — Не будь я Моран Джурич или Джурич Моран, это уж как кому нравится, а мне и то, и другое по сердцу. Вот как ты относишься к концу света?

— Что?

— Апокалипсис, по-вашему. Занятная штука. Помрешь — вот тебе и конец света, а? Я над этим долго размышлял. — Моран омрачился. — Но к позитивным выводам прийти не удалось. И в словаре мало что толкового. А ты что думаешь?

— Ну… это еще нескоро, — робко подал голос Воробьев. — Должны быть знамения. Дохлые птицы там, моря крови.

— Чушь! — отрезал Моран. — Это уже вот-вот. По крайней мере, для тебя.

— Вы хотите сказать, что мой случай… безнадежен? Что я умру? — выговорил Воробьев немеющими губами.

— Я знаю, что я хочу сказать! — рявкнул Моран. — Ты глупее среднего человека, тебе говорили? Ну так еще скажут! Я буду первым в шествии тех, кто объявит тебе это прямо в лицо… Откуда про мое агентство узнал?

— Один приятель рассказывал…

— Подробности.

— Ну, приятель по прежнему бизнесу, — сдался и обмяк Воробьев.

— Имя.

— Карпухин.

— Не помню такого.

— Ну, Карпухин. Может быть, Шнеерсоном представлялся. Он одно время в еврейской школе заправлял, вроде как завучем был, но потом его раскусили, что он не Шнеерсон, а Карпухин.

— Не помню.

— В общем, он про вас рассказал.

— Ясно, — сказал Моран Джурич. Он заглянул под стол и обнаружил там Авденаго. — Вылезай. Займешься подбором одежды.

Авденаго задрал к нему голову и на миг встретился с Мораном глазами.

— Для кого?

— Не для себя же, болванский дуболом! Для Воробьева.

— Какую подбирать?

— Да какая под руку попадется… Я не могу доверить ему лазить по моим шкафам. — Моран кивнул на «Собор Парижской Богоматери». — Сам знаешь, что у меня там хранится. Люди придают этим штукам слишком кровавое значение, а этот, — он вытянул руку, указывая пальцем в съеженного Воробьева, — на такие дела весьма слаб. Как бы не пришлось устраивать ему Апокалипсис прямо на квартире. Это было бы лишнее. — Он поразмыслил и прибавил как будто между прочим: — Апокалипсис должен быть хотя бы минимально осмысленным, иначе это — пустой расход живой материи.

Мало что поняв из этого бессвязного монолога, Авденаго поднялся на ноги, приблизился к шкафу и раскрыл скрипучие дверцы. Разумеется, Воробьев со своей банкетки отлично видел связки купюр на верхней полке шкафа. И тусклые глаза Воробьева действительно блеснули, как и предсказывал Моран Джурич.

Авденаго поскорее снял с вешалки нечто напоминающее колет для роли Гамлета в заштатном театрике, присовокупил полосатые красно-желтые штаны и скомканные сапоги из коробки.

— Давай.

Моран Джурич забрал вещи и швырнул их прямо в голову Воробьеву, а потом обтер руки и прикрикнул на деморализованного клиента:

— Одевайся!

Тот послушно переоделся.

Авденаго, забытый, стоял у шкафа и наблюдал. Моран обошел Воробьева вокруг, одернул на нем колет, пощелкал ногтем большого пальца по бритой макушке и наконец распорядился:

— Идем.

Авденаго подкрался к пыльной занавеске и осторожно заглянул в щель. Он увидел, что Моран Джурич установил новый задник — такую же примитивную декорацию, что и раньше, только на ней был нарисован горный пейзаж и какая-то зияющая пещера на заднем плане. Воробьев в дурацкой одежде, в нелепой позе застыл перед пещерой и выпучился в камеру. Моран бормотал:

— Сейчас, сейчас… — и елозил за фотоаппаратом в поисках лучшего ракурса.

От яркого света лампы Воробьев начал потеть, лицо и лысина его блестели, равно и черные завитки волос на тыльной стороне ладони. Наверное, Авденаго должен был бы испытать приступ брезгливости при подобном зрелище, но вместо этого парень вдруг ощутил жалость. Бедный-бедный косноязычный, коротконогий Воробьев, на которого безжалостная бывшая супруга, — воображение почему-то рисовало мускулистую блондинку в купальнике стального цвета, — натравила полчища гоблинов… Это же до какой степени отчаяния нужно дойти, чтобы искать защиты у Джурича Морана и терпеливо сносить все его издевательства!

Моран наконец щелкнул вспышкой. Лампа тотчас погасла. В полумраке виден был Воробьев, по-прежнему боящийся пошевелиться. Затем фигура клиента начала бледнеть и растворяться в воздухе. Моран удовлетворенно хмыкнул и, не дожидаясъ, пока процесс растворения завершится полностью, выскочил из-за шторы с квадратиком полароидной фотографии в руке. Он столкнулся с Авденаго, который не успел отскочить, так стремительно двигался его босс, но даже не обратил на это внимания.

Вместо того, чтобы отругать своего раба за неуместное любопытство, Моран сунул ему карточку.

— Повесь на стену, — распорядился он. — Ты кнопки-то купил, голова деревянная? Смотри, будешь вести себя, как полено, — настругаю из тебя буратинок.

Авденаго аж опустил руки с карточкой и тихо произнес:

— Да что с вами, босс! Вроде, телевизор не смотрите, по тусовкам не шляетесь — откуда вы таких выражений набрались?

— Из художественной литературы, — сказал Моран. — Ты Достоевского читал? «Рояль ногом играль». А? Вот это классик был! Уважаю!

## Глава третья

Постепенно Авденаго привыкал к тишине вокруг себя, и его собственный «внутренний человек», с которым он впервые за семнадцать с половиной лет столкнулся лицом к лицу, перестал его беспокоить. Великое дело — привычка.

Впрочем, и «внутреннему человеку» Михи Балашова, он же Авденаго, следовало отдать должное: он не был слишком назойлив и, стоило появиться какому-нибудь новому внешнему впечатлению, пусть даже и самому ничтожному, как этот персонаж охотно отступал в сторону.

На следующий день после отбытия в неизвестном направлении бедняги Воробьева, сбитого с толку и со всех возможных путей, Авденаго осторожно, очень осторожно, приступил к расспросам. Подавая хозяину обед, он для начала произвел разведку: заглянул Морану в лицо.

Моран заметил это и сказал:

— Чего тебе?

Авденаго уже имел случай убедиться в том, что во время приема пищи и особенно — перед этой процедурой Моран бывает крайне раздражителен, поэтому ответил на вопрос быстро и откровенно:

— Пытаюсь определить степень вашего отвращения к человечеству.

— Как всегда, высокая! — рявкнул Моран. — Убирайся.

— Да я так… — протянул Авденаго. — На всякий случай.

— Восстание поднять задумал, гаденыш? — осведомился Моран, придвигая к себе тарелку супа и зачерпывая первую ложку.

Авденаго услужливо подал ему салфетку, которую Моран, впрочем, проигнорировал. Тогда Авденаго сам расстелил салфетку на хозяйских коленях, и очень вовремя, потому что аккурат в этот самый миг Моран облился горячим супом. Авденаго, следует отдать ему должное, даже не вскрикнул, когда раскаленная капустина приклеилась к его запястью.

— Помилуйте, — проговорил Авденаго, — да разве так мятежи начинаются?

— Не учи меня, гнусный и ничтожный раб, как начинать мятежи! — рявкнул Моран. Некоторое время он был занят жеванием, а потом с набитым ртом промычал: — Меня, величайшего мятежника всех времен и народов!

— Угу, — поддакнул Авденаго.

Моран покосился на него с подозрением. В глубине блестящих черных глаз тролля вспыхнуло зеленое пламя.

— Перечить вздумал?

— Никогда в жизни.

— Спартаком себя воображаешь? Учти, я книгу читал и помню, чем там все закончилось.

— А что, про Спартака есть книга? — изумился Авденаго. — Я думал, только кино.

— Ты сперва с литературой ознакомься, а потом уж приставай ко мне с восстаниями, — объявил Моран и похлопал пальцами по столу.

Авденаго подсунул ему кусок хлеба, который Моран тотчас обхватил пальцами и принялся крошить.

— А если не восставать, — сказал Авденаго, — тогда можно без литературы?

— Чего тебе надо, а?

Моран скатал хлебный шарик и сунул в рот.

— О чем ты хлопочешь, грязное животное? — спросил он почти добродушно и тут внезапно жуткое подозрение исказило резкие черты Морана. — Никак на свободу захотел? Уболтать меня вздумал? Чтоб я тебя якобы добровольно отпустил на все четыре стороны? Ну ты и фрукт! Я тебя сгною!

— Нет никакой доблести в том, чтобы сгноить фрукт! — осмелился Авденаго и не без удовлетворения заметил, как нахмуренные брови Морана чуть разгладились. — Да я, собственно, только спросить…

— Гай Юлий Цезарь распинал и за меньшее, — предупредил Моран. — А ему далеко до Джурича Морана.

— Этот Воробьев… — начал Авденаго.

— Кто? — Моран искренне поразился.

— Воробьев… Тот кривоногий, что приходил… Ну, которого вы еще фотографировали, — Авденаго показал рукой на стену, увешанную снимками. — Он перепуганный такой был. На него жена гоблинов натравила.

— Бывшая жена, — поправил Моран. — Будь точен. Женщина, способная повелевать гоблинами, не в состоянии быть актуальной женой для такого человека, как твой Воробьев.

— Воробьев не мой, — возмутился Авденаго. — Он уж, скорее, ваш.

— Почему это мой? — Моран взял вилку и нацелил ее на Авденаго. — С чего ты взял, будто твой Воробьев — на самом деле мой?

— С того, что он — ваш клиент, — храбро сказал Авденаго, не сводя взгляда с вилки. Он уже достаточно хорошо изучил Морана, чтобы не сомневаться: хозяин в состоянии метнуть острый предмет в любую минуту. И руку не попридержит, метнет со всей своей немалой троллиной силы.

— Мало ли кто мой клиент, — огрызнулся Моран и опустил вилку (Авденаго вздохнул с облегчением). — Это еще не повод для аннексии. А с другой стороны, ты вот — отнюдь не мой клиент, ты клиент уголовного розыска. И я не думаю, что кто-нибудь из ментов возжаждет назвать тебя «своим» в том смысле, который обычно вкладывают в это слово…

— По-моему, разговор становится скользким, — заметил Авденаго. Ему не понравилось, как повернул тему Моран Джурич.

Моран ухмыльнулся с довольным видом.

— Лучше поостерегись, недоразвитый раб, задавать мне, твоему великому господину, подобные идиотские вопросы. — Он помолчал, ковыряя вилкой в зубах, а затем проговорил задумчиво: — Я бы и сам хотел знать, куда они все после процедуры фотографирования деваются и что там с ними на самом деле происходит. Но мне не дано. Можно поставить эксперимент на себе самом, однако — слишком опасно. Конец света ближе, чем ты думаешь. Если ты вообще думаешь, тупой и волосатый раб.

— Абсолютно не думаю, — заверил его Авденаго.

— Врешь, разумеется, как и все ваше лукавое племя, но с этим трудно бороться… — Моран вздохнул. — Все рабы воображают, будто у господ такая легкая и приятная жизнь — знай себе лежи на диване да эксплуатируй. А на самом деле все гораздо сложнее. Да мы, рабовладельцы, ни минуты покоя не знаем! Эксплуатировать тоже с умом надо. И мятежи подавлять, подавлять, подавлять в зародыше! — Он раздавил очередной хлебный шарик, размазав его по скатерти. — Понятия не имею, где теперь Воробьев и что с ним происходит. А теперь позволь и мне, утомленному и обремененному заботами господину твоему, задать тебе, болтливый лягушачий помет, пару вопросов. С чего это тебя так беспокоит судьба какого-то, с позволения сказать, Воробьева?

Авденаго пожал плечами.

— Человек все-таки…

— Это еще не повод!

— А вдруг там интересно?

— Где?

— Там, куда он попал.

— Хочешь взять от жизни все? — подозрительно осведомился Моран Джурич.

— Иногда хотелось бы…

— Я тебя в ментовку сдам, — предупредил Моран, — тогда ты точно от жизни все получишь.

— Кроме отдыха на Гавайях, — тихонько пробормотал Авденаго. Он уже привык к постоянным угрозам Морана и не придавал им значения.

Моран сразу догадался о его мыслях.

— Думаешь, я попусту запугиваю?

— Думаю, да, — расхрабрился Авденаго.

Стремительным движением Моран выплеснул чай ему в лицо. Чай был очень сладкий, тягучий. Авденаго содрогнулся от отвращения, когда липкие капли проникли ему за шиворот, однако стойко выдержал экзекуцию и ни словом себя не выдал.

— Ты все равно трепещешь, — сказал Моран Джурич. — Я вижу. Скрываешь, но трепещешь.

— Если я скрываю, значит, дух мой не сломлен, — сказал Авденаго.

— Ладно, — смилостивился Моран. — Возьму тебя с собой сегодня на прогулку. Будем заниматься покупками.

* * *

Ходить по городу с Мораном оказалось занятием столь же увлекательным, сколь и утомительным: Моран передвигался очень быстро, то и дело ныряя в подворотни или проскакивая проходными дворами, а хуже всего — переходил дорогу, мало сообразуясь с правилами дорожного движения. Когда Авденаго робко предложил дождаться зеленого света, Моран только фыркнул.

— Джурич Моран не привык топтаться на месте под красным фонарем! Думай над своими советами, ты, крысий хвост!

— У рыси — красивый хвостик, — сказал Авденаго. — С кисточками.

— У крысы хвост лысый, — сообщил Моран. — Ты еще и биологию дурно изучал. Твое место возле сортира, даже в тюрьме, не говоря уж о более приличных местах.

— Кто бы сомневался, — вздохнул Авденаго. — Но все-таки, мой господин, тяжелые грузовики опасны. Они могут вас раздавить.

— Обо мне заботишься? Дурак! — рассмеялся Моран. — Первым под колеса попадешь ты, а уж тогда грузовик непременно остановится, и я спокойно перейду улицу. Понял, как такие дела делаются? Учти, если ты выживешь и дотянешь до моей смерти, то унаследуешь мое дело вместе со свободой. Тогда уж придется тебе владеть рабами и пользоваться ими. Запоминай, пока я жив! Больше ведь никто в этом городе тебя не научит.

Петербург Морана Джурича был совершенно особенным городом — городом, какого Авденаго никогда прежде не видел и о существовании которого даже не подозревал.

Здесь царствовали лазы, переулки, подворотни, заколоченные подвалы, дворы-колодцы, такие узкие, что из них и вправду можно было посреди дня разглядеть на небе звезды, потаенные, полузаваленные лестницы, по которым можно было подняться на крышу. Иногда Моран перебрасывался парой слов с каким-нибудь знакомым бомжом:

— Здоров, Петрович. Что, Чашкин прихворнул?

— Слушай, Джурич, — бубнило в ответ существо, — десятки не найдется?

— Да ты уж сразу сотню попроси, — отвечал Моран, снабжая (или не снабжая) Петровича деньгами.

И прибавлял, с гордостью указывая на Авденаго:

— Вот, мальца завел. К делу хочу приставить. Пока ввожу в курс событий.

— Это ты правильно, — одобряли Морана его странные знакомые.

Когда Джурич Моран и его спутник вдруг выбрались на Литейный проспект, совершенно непостижимыми для Авденаго путями, молодой человек вдруг спросил:

— А почему вы этих людей не отправите… ну, туда, куда вы Воробьева отправили?

— У них денег на такое путешествие не хватит, — огрызнулся Моран.

— Да бросьте вы! — ответил Авденаго, дурея от собственной развязности. — Вы не за деньги работаете, я уже понял. Почему?

— Что почему?

— Почему вы своих друзей не переправите туда, где им будет лучше?

— Потому что они мне не друзья. У Джурича Морана нет друзей. У Джурича Морана не может быть друзей.

— Почему? — Авденаго вдруг почувствовал себя задетым. В глубине души он надеялся, что Моран считает его своим… ну, другом, что ли.

— Потому что Джурич Моран — гений, он — высшее существо, тролль из Мастеров, великий создатель и творец удивительных предметов. И если Джурич Моран снисходит к простым смертным, то это — личный и персональный каприз Джурича Морана, не более того. Не повод строить различные догадки и возводить здание нелепой надежды на зыбком песке.

Он смерил своего спутника пронзительным взором, как бы в надежде, что вот сейчас Авденаго съежится, задрожит и упадет к его ногам, и вдруг заключил совершенно будничным тоном:

— Мы пришли.

Они стояли у витрины небольшого ювелирного магазина-салона. Там было много зеркал, стекла и разных блестящих предметов.

— Зайдем.

Авденаго нерешительно посмотрел на Морана.

— Закрыто же.

— Почему? — вопросил Моран высокомерно.

— Почему закрыто?

— Да.

— Потому что уже вечер. Скоро ночь. В это время суток большинство магазинов уже закрывается.

— Странно, — сказал Моран. — Следовало бы поступать иначе. Я уже давно заметил, что в этом городе все шиворот-навыворот. Продуктовые магазины почему-то работают круглые сутки, в то время как обувные и ювелирные закрываются преступно рано.

— По-вашему, ювелирные должны работать двадцать четыре часа?

— Разумеется. Что тебя удивляет?

Авденаго уже понял, что спорить в данном вопросе не следовало бы. Умный человек давно бы сообразил, что здесь надо промолчать и позволить Морану изливать свое недовольство, не перебивая. Но было поздно, Авденаго ввязался в безнадежный спор с хозяином. Последствия могут быть самыми непредсказуемыми.

— Если честно, — сказал Авденаго, — мне трудно представить себе, что найдется достаточное количество людей, которым понадобится непременно купить что-нибудь ювелирное часа в два ночи.

— А человек, которому необходимо пиво в два часа ночи, значит, явление более естественное? — прорычал Джурич Моран.

— Приблизительно.

— Еще скажи, что человек, которому в два часа ночи потребовалась колбаса, — естественное явление, — сказал Моран упавшим голосом.

— Чистая правда.

— Или ты — величайший в мире кретин, — провозгласил Моран, — или же ты наглец и храбрец, осмелившийся дурачить самого Морана Джурича. Но так или иначе, а скоро этому настанет конец. Входи в магазин.

— Но я не могу, — уперся Авденаго.

— Почему?

— Потому что он закрыт.

— Кажется, твой господин, уже разъяснил тебе, какая это ошибка — закрывать ювелирные лавки после семи часов вечера! — напомнил Джурич Моран. — Ты, козье копыто!

— Запрещено.

— Я приказываю.

— Я боюсь, — честно признался Авденаго.

— А меня не боишься?

Джурич Моран вдруг стал еще выше ростом, зеленое пламя в его глазах загорелось ярче прежнего и стало рассыпать вокруг золотистые искры. На узком лице Морана резко распределились тени, а оскаленный рот дышал жарко, как будто между зубами Моран держал пылающий уголек.

— Вас тоже боюсь, — с тоской признал Авденаго и оглянулся на запертую дверь.

Моран сунул руку под рубаху и вытащил топор.

— Разбей витрину, входи и забери кольцо. Там кольцо такое лежит, слева. Крупный камень и сбоку россыпь маленьких. Увидишь, оно там одно такое. Возьмешь его.

— Это будет ограбление, — сказал Авденаго.

— Понятия не имею.

— Я не спрашивал, я утверждал.

— Мне плевать, что ты спрашиваешь и что утверждаешь. Сперва научись завивать волосы у себя на спине, а потом уже что-то там утверждай.

— У меня нет волос на спине.

— Тем более.

Моран Джурич всучил Авденаго топор и подтолкнул его к витрине.

— Минутное дело. Пошел!

Дурея с каждым мгновением все больше, весь потный от ужаса, Авденаго взмахнул топором и разнес витрину. Одним прыжком он очутился внутри магазина и тотчас встретился паническим взором с камерой слежения. Огонек холодно уставился на него.

«Я тебя вижу, я тебя запоминаю», — сообщила камера слежения.

Авденаго отчаянно оскалился и обрушил второй удар топора на витрину.

Сигнализация уже сходила с ума. Авденаго схватил колечко, описанное Мораном. Оно действительно было там одно такое — с крупным очень блестящим прозрачным камнем и крошечными рубинчиками вокруг. Немного похоже на флаг ЕЭС, подумалось вдруг Авденаго.

Он надел кольцо на палец и вылетел из магазина.

Моран Джурич приплясывал у входа.

— Долго копался! — упрекнул он, хватая своего сообщника за руку. — Бросай топор, он тяжелый. Бежим!

И они нырнули в ближайший проходной двор.

Авденаго не знал, гнались за ними или нет. Удирая вместе с Мораном то через крыши и чердаки, то по дворам и подвалам, многие из которых представляли собой сквозные лазы с одной улицы на другую, он только одно и видел перед собой: огонек камеры слежения.

Если раньше у ментов имелась лишь расплывчатая ориентировка: рост сто семьдесят пять, волосы светлые, кожа легко краснеет, возраст — семнадцать с половиной… — то теперь его точный портрет будет в каждом паршивом отделении милиции. И на всех заборах тоже. «Вы видели этого человека? Разыскивается живым или мертвым».

Но Морана он все равно боялся больше.

Только очутившись в квартире на Екатерининском канале, Джурич Моран позволил себе и своему «подопечному» перевести дух. Он тщательно запер дверь, по два раза перепроверил, хорошо ли держит замок, после чего взял Авденаго за руку и утащил в кабинет.

— Сядь, — приказал он.

Авденаго без сил повалился в хозяйское кресло.

— Нет, встань, — передумал Джурич Моран. — Принеси вина. И стакан. Нет, два стакана. Ты тоже будешь пить.

Авденаго поплелся на кухню. Ноги у него подкашивались, в животе было пусто, там поселился сосущий холодок. Теперь его точно поймают. И посадят навсегда. Громила, грабитель. Моран не станет за него заступаться. А хоть бы и стал: наличие сообщника будет означать, что их действовала целая шайка. Отягчающее обстоятельство. Можно лет на десять загреметь.

Он уныло вернулся в кабинет, держа бутылку и два стакана. Джурич Моран ткнул пальцем и пропихнул пробку внутрь бутылки. Проделал он это так ловко, что стало очевидно: Моран открывает сосуды подобным образом уже не первый год.

— Можно бы и штопором, — проворчал Авденаго.

— Где ты видел у меня штопор? — возмутился Моран. — Дилетант! Разливай вино. Не на себя, а по стаканам.

— Я понимаю, что по стаканам.

— Я уточняю на всякий случай, — заметил Моран. — Другая, менее неблагодарная скотина, уже сказала бы мне спасибо за заботу.

Авденаго осторожно поставил бутылку на пол и вдруг закричал:

— Спасибо! Спасибо, Джурич Моран! За все спасибо — и что в криминал меня втянули, и что ругаете беспрерывно, и что под грузовик хотели бросить!

Моран помолчал, рассматривая его как некое странное насекомое, а потом спокойным тоном попросил:

— Покажи руки.

— Что? — ошалел Авденаго.

— Просто покажи руки. Я ничего тебе не сделаю. Просто покажи.

Авденаго протянул к нему руки. Моран уставился на них с интересом.

Потом зажег лампу и повернул ее так, чтобы лучше осветить ладони Авденаго.

— Кольцо, — сказал Моран. — Мда. Можешь опустить руки. Разлей вино по стаканам и подай мне один стакан. Один, ровно один. Второй возьми себе и выпей. Тебе дозволяется сесть.

— Тут только кресло, а в кресле — вы, — напомнил Авденаго.

— Тебе дозволяется сесть на пол, скрестив ноги, хоть у некоторых народов подобная поза и считается неприличной, — сказал Джурич Моран.

Авденаго спросил:

— А можно я лягу?

— Можно.

Авденаго растянулся на полу, блаженствуя почти против собственной воли. Он невероятно устал.

— Подними ногу, — сказал Моран.

— Не понял, — Авденаго повернул голову и посмотрел на хозяина.

Лампа освещала лицо Морана снизу, и оно было похоже на безглазую маску.

В провалах глазниц плавала немая тьма.

— Подними ногу, — повторил Моран. — Я непонятно выразился?

— Не буду я ногу поднимать! — возмутился Авденаго. — Я устал. Вы издеваетесь?

— Я никогда не издеваюсь без надобности, — торжественно объявил Моран.

— Возможно, у вас есть какая-то надобность, вот вы и издеваетесь, — стоял на своем Авденаго. — Я без того сегодня навыполнял ваших идиотских приказов выше крыши.

— Как ты назвал мои мудрые приказы? — В голосе Морана послышалась угроза.

Но Авденаго вдруг решил, что терять ему нечего. Он приподнялся на локте и повторил:

— Ваши мудрые приказы я назвал идиотскими! Вы меня подставили.

— Использовал, — мягко поправил Моран.

— Так использовали, что мне теперь один путь…

— Именно, — перебил Моран. — Не вижу ничего страшного. Ты ведь выбрасываешь старые мочалки, когда они уже ни на что не годны?

— По-вашему, я — старая мочалка?

— Приблизительно.

— Нет, — сказал Авденаго решительно.

— Что? — Моран приподнялся в кресле. — Мне показалось, или ты мне перечишь?

— Я не старая мочалка.

— А кто же ты?

— Человек, — сказал Авденаго.

— Твоему тону не хватает уверенности, и я вполне понимаю твои сомнения.

— Я человек, и точка.

— Это бунт?

— Нет.

— Хорошо, — сказал Моран. — В таком случае, продолжим беседу. Кольцо по-прежнему у тебя на пальце?

— Да.

— Подними ногу.

— Нет.

— Ясно, — сказал Моран и помрачнел.

Авденаго выпил сразу полстакана вина. С грустью подумал о том, что теперь не скоро выйдет из этой квартиры. Если вообще когда-нибудь выйдет. А припасы скоро закончатся. Джурич Моран не станет обременять себя походами за картошкой. Небось, по ресторанам таскаться начнет, предоставив своему рабу полную свободу подохнуть с голоду.

— Это неправильное кольцо, — сказал Моран. — Можешь оставить себе. Проклятье!

Он сам налил себе еще вина и вдруг грустно улыбнулся. Совсем по-человечески.

— Видишь ли, — сказал Моран, — несколько дней назад я был в том магазинчике и рассматривал разные блестящие побрякушки. Мы, тролли, даже и высшие, из Мастеров, чрезвычайно неравнодушны к блестящим вещицам. Обычно наш интерес бывает вполне невинным, нам достаточно созерцания. Иными предметами, правда, мы непременно должны обладать, но таких предметов, как правило, очень немного. Я как раз размышлял над тем, что мне следовало бы подавить твою волю. Ты становишься неприятным вольнодумцем, что само по себе создает дискомфорт, а при определенных обстоятельствах может быть опасным.

— И вы решили подставить меня? — тихо спросил Авденаго.

— Глупости! «Подставить»! Что за выражение! — Моран поморщился. — Нет, мой замысел был гораздо лучше. Свежее, чище и… как бы это выразить? Более творческий. Однако ради последовательности вернемся к моему первому визиту в ювелирный магазин, который ты так бездарно ограбил. Я глазел на серебряные браслеты, когда одна женщина вдруг показала на кольцо и сказала своему спутнику: «Когда я вижу эту вещь, я полностью теряю волю».

Авденаго посмотрел на кольцо, блестевшее у него на пальце.

— Кстати, не такое уж оно и ценное, и это вовсе не бриллиант, — сказал он. — Просто топаз.

— Откуда ты знаешь? — прищурился Моран. — Ты разбираешься в камнях? Сомнительно, поскольку ты — гопник. Я наводил справки.

— Да тут бирка есть, — объяснил молодой человек.

— Оторви и выбрось эту бирку, а заодно и собственную голову, — посоветовал Моран. — Их ценность примерно одинакова.

Он выждал немного, как будто действительно ожидал, что Авденаго сейчас попытается заняться самообезглавливанием. Но юноша ограничился тем, что сдернул с колечка магазинную бирку и бросил ее на пол.

— Ладно, — вздохнул Моран. — Итак, я принял к сведению бесспорный факт: некая женщина целиком и полностью теряет волю, когда видит некое конкретное кольцо…

Авденаго осенило.

— И вы решили, что это — магический предмет, который отберет волю у меня?

— Именно, — Моран горько вздохнул. — Но ты отказался поднимать ногу. Значит, своя воля осталась при тебе. Это невыносимо!

Он всхлипнул:

— Я готов рыдать с досады!

— Хватит вам распускать сопли, — сказал Авденаго. — Взрослый же человек. Противно!

— Дурак, — Моран высморкался двумя пальцами и прибавил: — Салфетку! Живо! Мне самому противно!

Авденаго подал ему бумажные платки.

Моран сказал:

— Раз эта штуковина бесполезна, оставь ее себе. Не стану отбирать. Она мне вообще не нравится. Топаз какой-то! Я бриллианты люблю, в них есть смысл. Интеллектуальные камни, в отличие от тебя. Все, убирайся, не хочу тебя видеть, не хочу тебя слышать, и завтра не вздумай подавать мне обед.

## Глава четвертая

Несколько дней Авденаго действительно не видел Морана. Тот скрывался в кабинете, а заслышав шаги возле своей двери, кидался тяжелыми предметами. Странная мысль посетила Авденаго: он вдруг подумал, что его хозяин, возможно, смущен неудачным грабежом. Мысль эта пришла к Авденаго далеко не сразу. Вообще представить себе Морана Джурича обескураженным было почти невозможно. Но едва лишь Авденаго допустил подобную догадку, как она мгновенно угнездилась в его мозгах и пустила прочные корни. Авденаго и сам поразился скорости, с которой это произошло.

А вместе с образом смущенного Морана пришли и другие соображения.

Например. Почему Моран Джурич, несмотря на все свое могущество, обитает в Петербурге, явно вдали от своих родственников и соплеменников? Почему никто из них никогда его не посещает? Почему сам Моран никогда ими не похваляется?

На пятый день Авденаго без спросу вторгся в комнаты господина и бухнул на кружевную скатерть поднос с двумя тарелками. На одной ошеломительно благоухал борщ со сметаной и зеленью, на другой лежала горка мелко нарезанного чеснока.

Запахи заполнили комнату. Моран поднял голову от книги, которую изучал с великим тщанием, пошевелил ноздрями.

— Русским духом пахнет! — проскрежетал он.

— Извольте покушать, — сказал Авденаго.

— Еще чего! Сам ешь, — буркнул Моран.

— Ладно, — Авденаго уселся за хозяйский стол и взялся за ложку.

Моран уронил книгу, вскочил. Глаза его метали молнии.

— Ты рехнулся?

— Отнюдь, — Авденаго отправил ложку в рот.

— Где ты набрался таких слов?

— Сами приказали мне книги читать.

— Нахал! Наглец! Пошел вон отсюда!

— И не подумаю.

Авденаго не понял, что произошло. Просто он вдруг оказался лежащим на полу, и у него очень болела голова. И рука, когда он ею пошевелил. Рука вообще воспринималась как чужая. Авденаго попытался сесть, и тут дикая боль заставила его опрокинуться обратно на пол и завопить. Моран поморщился.

Авденаго скосил глаз. Он наконец увидел, что произошло: Джурич Моран метнул в него нож и пригвоздил левую ладонь к полу.

— Вытащи… те… — слабо проговорил Авденаго. — Ой, больно!

— Больно? — осведомился Моран. — Вот и хорошо. Лежи и знай свое место.

Джурич Моран уселся за стол и принялся хлебать борщ, посыпая чесноком каждую порцию.

Он любил, чтоб чеснок был наисвежайший, как уже знал Авденаго.

Парень лежал на полу с ножом в руке. Собирался с духом, чтобы вытащить нож. Духа все время не хватало, поэтому он просто дышал ртом, часто и мелко, и боялся двинуться лишний раз, чтобы не тревожить бедную, бедненькую ладонь.

Моран кушал с огромным аппетитом, жадно. Если бы у Авденаго достало сил наблюдать за своим хозяином, он бы понял, что после дурацкого ограбления ювелирного магазина Джурич Моран вообще ничего не ел. Но Авденаго вдруг утратил всякий интерес к чему бы то ни было, кроме своей раны.

Моран доел, отложил ложку и глянул, перегнувшись через стол, на пол:

— Где десерт?

Авденаго ответил ему взглядом, полным муки.

— Где десерт? — повторил Моран. — Если у тебя хватило наглости подать мне обед, изволь завершить начатое.

— Я не могу встать, — прошептал Авденаго.

— Почему? — удивился Моран.

Авденаго не ответил. Моран взял с подноса солонку и запустил ему в голову. Авденаго ахнул и на миг потерял себя в темноте, полной рассыпающихся искр.

Когда мрак немного рассеялся, он увидел, что Моран уже подбрасывает на ладони перечницу, парную к солонке.

— Ты по-прежнему не можешь встать? — поинтересовался Моран. — Или что-то изменилось за последние пять минут?

— Не надо… — выдавил Авденаго. — Я сейчас подам десерт.

— Давно бы так, — преспокойно заявил Моран. Он поставил перечницу на место, откинулся на спинку стула и начал барабанить пальцами по столу.

С утробным воплем Авденаго выдернул из ладони нож, немного побился на полу, как пойманная рыба, затем поднялся на четвереньки и наконец встал. Из ладони по локтю стекала кровь.

— Не вздумай пачкать стены, — предупредил Моран.

Авденаго побрел к выходу.

В глубине души он надеялся, что Моран владеет какой-нибудь магией и сумеет исцелить его руку, но если Моран Джурич и разбирался в чарах, то отнюдь не в целительных. Во всяком случае, заботиться о раненой руке своего раба тролль не намеревался.

Поэтому Авденаго просто перетянул руку платком и, набравшись сил, принес Морану остатки раскрошенного печенья в порванном пакетике, — все, что оставалось от припасов сладкого.

Моран вытряхнул содержимое пакетика в широко раскрытый рот. Авденаго, пошатываясь, наблюдал за ним. Моран сказал:

— Что?..

— Больно, вот что.

— Таблетки есть?

— Наверное…

— В армии за подобный ответ тебя бы уже расстреляли. Таблетки или есть, или их нет.

— Наверное, нет, — сказал Авденаго.

— Значит, будешь терпеть. И в следующий раз десять раз подумаешь прежде, чем говорить мне дерзости.

— Перевязать помогите, — попросил Авденаго.

— Ты пачкаешься, — поморщился Моран.

— Мне больно! — закричал Авденаго и вдруг потерял сознание.

Он пришел в себя в той же хозяйской гостиной. Рука превратилась в полено: Моран обмотал ее толстым слоем бинтов. Под бинтами все болело, но почему-то теперь в этой боли было нечто успокоительное. Как будто раненая рука сигнализировала своему владельцу: «Все в порядке, я тружусь над ликвидацией последствий. Прошу прощения за временный дискомфорт».

Затем Авденаго установил, что лежит на хозяйском диване и что под головой у него вместо подушки толстая книга.

Моран рассматривал его, нависая сверху и озабоченно морщась.

— Больше не боишься? — спросил он.

Авденаго покачал головой, перекатывая ее по твердой книжной обложке.

— Правильно, — одобрил Моран.

— Кольцо… — пробормотал Авденаго.

— Осталось под повязкой, — ответил Моран. — По-твоему, я стал бы снимать кольцо, которое сам же тебе и подарил? Ты его честно заработал.

— Вы ведь… думали, что все не так получится? — спросил Авденаго.

— Ты о чем? — подозрительно нахмурился Моран.

— Об ограблении…

— Я думал, что оно будет более осмысленным, — признался Моран. — Но что об этом болтать попусту! Не смей мне вообще напоминать о своей глупости. Если бы ты не был таким пустоголовым Кеном без Барби, то догадался бы, для чего мне ограбление, и сумел бы меня отговорить. В конце концов, это — твой мир.

— Кстати, — произнес Авденаго и пошевелился, устраиваясь чуть удобнее (на большее он не решился), — о мирах… Почему вы находитесь в нашем мире, а не в своем? Что вы тут делаете?

— Узнаю типично питерское высокомерие, — вздохнул Моран. — Еще скажи — «понаехали тут»! Все-таки ты неблагодарное животное. Да если бы не я — где бы ты сейчас был? В следственном изоляторе? Ты — мелкий уголовник, ничтожная вошь! Такие, как ты, даже тиф не разносят.

— Какой еще тиф? — пробормотал Авденаго. (И почему так всегда получается, что Морану удается сбить его с толку?)

— Вши разносят тиф, — назидательно произнес Моран. — Однако не все, а только тифозные. Не твой случай. На что ты вообще годен? Если бы ты был вошью, то тебя пришлось бы вывести специальным шампунем.

«Нет, — подумал Авденаго, — я не отступлюсь. Если как вошь я ничего не стою — это еще не означает, что я в принципе ничего не стою».

И он настойчиво повторил вопрос:

— Почему вы здесь? Мне кажется, это важно… Почему?

— Потому что я — не там, — буркнул Моран. — Потому что меня никто не понимает и благодеяния мои засовывают псам под хвост. По-твоему, это недостаточная причина? — Он махнул рукой и угрожающе заключил: — Учти, ты сейчас беспомощен, так что я запросто могу перерезать тебе глотку!

— И испачкаете диван.

— Ничего, на помойке другой найду. Дураков-то много, даже в вашем хваленом Питере.

— Не надо, — сдался Авденаго. — Я больше не буду.

— Что не будешь? — прищурился Моран и щелкнул пальцами. — Чего ты больше не будешь?

— Задавать ненужные вопросы… не буду.

— Врешь.

Авденаго не ответил.

Моран укрыл его пледом и вышел из комнаты.

* * *

Строить догадки о том, кто такие клиенты Морана, как они разыскивают «агентство экстремального туризма» и куда в конце концов попадают после того, как процедура переодевания и фотографирования заканчивается, Авденаго пришлось самостоятельно. Моран наотрез отказался обсуждать с ним эти вопросы. Равно как и другие, так или иначе затрагивающие его деятельность в Петербурге и других мирах. И в своем отказе он был более чем убедителен, о чем Авденаго постоянно напоминал рубец на ладони.

История с бесславным ограблением и последующий конфликт вовсе не отдалили Морана от его подручного, а напротив — странным образом сблизили их. Моран даже сжалился над Авденаго и принес ему из библиотеки роман в кошмарной пестрой обложке, позволив парню сделать перерыв в чтении Достоевского. Но Авденаго не оценил хозяйской доброты. Напротив, при виде книги он не сумел скрыть ужаса. Моран негодующе поинтересовался, отчего у «неблагодарной скотины» такое кислое выражение лица. (На самом деле все было еще хуже: Моран мгновенно впал в ярость. «Где ликование? Отчего ты не целуешь мне руки с изъявлением безумной благодарности? — орал он, топая ногами. — Я о твоих развлечениях забочусь, а ты кислые рожи корчишь!»)

— Ну… мне придется теперь еще и это читать, — сказал Авденаго, поглядывая на роман с неприязнью, словно книжка могла его укусить.

— И что такого? Читаешь же ты Достоевского! — Моран так и сверлил Авденаго глазами.

— Достоевский — хоть обязаловка, он и не должен нравиться, — пробурчал Авденаго. — А здесь… Тоже мне, развлечение.

— Что значит — «Достоевский — обязаловка»? — возмутился Моран.

— То и значит, что это классик и что вы его обожаете, стало быть, и мне придется дочитывать…

— Да я, может быть, в старухе-процентщице собственный образ узнал! И в Порфирии! Достоевский вообще все про меня написал, — сказал Моран с чувством. — Достоевский писал, как тролль, и знал троллей лучше, нежели сами тролли знают себя. Он важен для самопознания.

— Ну, вам виднее, — протянул Авденаго.

— Это все потому, что ты тварь дрожащая и не имеешь никакого права, — сказал Моран. — В отличие от меня. Я вот убить тебя могу, и мне ничего за это не будет. И старуха-процентщица могла. И убивала, кстати.

— У Достоевского про это нет, — вякнул Авденаго.

— Мало ли чего нет, — сказал Моран. — А ты между строк читай. Там столько всего понаписано!

— Человек не может писать между строк. Человек что ни напишет, все строка получается.

— Да ты как будто в бессловесном болоте вырос, жабий потрох, — сказал Моран презрительно. — А не в Северной Пальмире. Ты черновики Достоевского видел? Такие все исчирканные! Он из Баден-Бадена целый чемодан таких черновиков привез, между прочим. Я на экскурсии был.

— В Баден-Бадене?

— Очень смешно. Ха, ха, ха. В музее Достоевского. Дурак. Ты даже в музее Достоевского не был.

— Ну мало ли кто где не был… — прошептал Авденаго, совсем тихонечко.

— По-твоему, я похож на тролля из рода Мастеров, который не посетит музей своего любимого писателя? — напирал Моран. — Ну так вот, Достоевский писал черновики так, что… В общем, Достоевский… Да. Достоевский — единственный в мире писатель, который писал между строк. Буквально. И если бы ты не был таким недоразвитым козьим выменем, то посетил бы музей и убедился в этом собственными глазами. Ну а так придется тебе довольствоваться тем, что видели мои глаза.

И Моран Джурич ткнул растопыренными пальцами себя прямо в глаза, как будто намеревался вонзить ногти в глазные яблоки.

— Все равно, — сказал Авденаго, на которого эта демонстрация не произвела должного впечатления, — Достоевского я по обязанности читал, а тут вы мне предлагаете читать для удовольствия.

— В таком случае, ты умнее, чем я надеялся, — заявил Моран, отбирая у парня роман в пестрой обложке. — Вот тебе «Подросток», а эту чушь я завтра обратно в библиотеку сдам.

Однако Моран прежде, чем сдать «чушь» в библиотеку, сперва все-таки прочел роман и обогатил свой лексикон выражениями вроде: «кто есть ху», «уж Герман близится, а полночи все нет», «отоваривание с доставкой на дом» и «ты мне лекальник-то, блядь, поразевай».

* * *

С каждым днем вынужденное заточение в доме становилось для Авденаго все более мучительным. Ему ничего так не хотелось, как выйти на свежий воздух, подвигаться. Моран учитывал это и купил ему гантели, а заодно принес листок «Их разыскивает милиция» с фотографическим портретом Балашова Михаила Ивановича, семнадцати с половиной лет.

— На Московском вокзале утащил, — похвастался Моран. — Ничего, там таких два.

Побледнев, Авденаго уставился на размазанное изображение. Оно было жирно отретушировано: глаза, нос, подбородок обведены густой черной линией. Неведомый художник придал чертам Авденаго зверское и тупое выражение.

Моран любовался фотографией, отойдя на небольшое расстояние и прищурясь.

— По-моему, характер схвачен безупречно, — сказал Джурич Моран. — Человек с таким лицом сперва стреляет, а потом задает вопросы.

Авденаго не отвечал. У него постукивали зубы, и вообще его вдруг охватила дрожь. Ему казалось, что он очутился на просторной площади, беззащитный, едва ли не голый, и любой может увидеть его, бросить в него камень, избить палкой, просто посудачить о нем, жуя бутерброд у телевизора. «Кстати, дорогая, помнишь того маньяка, который разгромил ювелирный магазин?» — «Мммм?» — (дорогая, из кухни). — «Ну так его вчера арестовали. На редкость неприятный юнец. Сразу видно — недоразвитый. Наверное, отец алкоголик. У таких всегда отцы алкоголики. Испорчен генофонд! Спаивали русскую нацию в течение семидесяти лет, а теперь чего-то удивляются…» — «Мммм?»

Как ни удивительно, Моран заметил настроение своего собеседника.

— Что это с тобой? — осведомился он, забирая фотографию.

— А что со мной?

— Ты с лица как-то исказился.

— Я испугался, — признался Авденаго.

— Глупости! — возмутился Моран. — Я хотел тебя развеселить, а ты испугался.

— Может быть, таково свойство троллиного юмора — пугать, — сказал Авденаго, постепенно приходя в себя.

В конце концов, его еще не схватили и ничего дурного не произошло. Он в безопасности, и Моран купил ему гантели. Заботливый Джурич Моран.

— Да и фотография… я думаю, по такому снимку невозможно узнать человека.

— Менты как-то узнают, — задумчиво проговорил Моран. — У них по-другому устроено зрение. Особая организация взгляда, если угодно. Лично я бы тебя ни в жизнь не узнал бы. Я вообще тебя глазами не вижу.

— Как это? — поразился Авденаго.

— Так, — Моран пожевал губами. — Твою внешность я бы теперь описать уже не смог.

— Вы ведь сказали, что портрет похож!

— Нет, я сказал, что характер на портрете схвачен безупречно… Я помню, что я сказал! — рассердился Моран. — Не объясняй мне, что я сказал!

— А как это — не видеть глазами? — Авденаго решил вернуться к более безопасной теме.

— Так… Я тебя вижу по-другому. Не внешне. Воспринимаю твое присутствие. Зато ты никогда не сможешь переодеться так, чтобы я тебя не узнал, — прибавил Моран.

— Вы всех так видите? — спросил Авденаго.

— Нет.

— А со мной… когда это началось?

— С тех пор, как я пролил твою кровь, — ответил Моран Джурич.

* * *

Авденаго остановился перед раскрытой дверью, не решаясь переступить порог. Моран Джурич настойчиво подталкивал его в спину. В последний раз Авденаго обернулся, увидел прихожую с зеркалом и тремя дверями, из которых одна была фальшивая.

— Иди, иди, — подбадривал его Джурич Моран.

Авденаго зажмурился, затаил дыхание и выбрался на лестничную площадку.

— Видишь? — проговорил Моран. (Авденаго открыл глаза и кивнул). — Ничего не произошло. Ничего страшного. Ты покинул убежище. Только на время. Ты в любое мгновение можешь вернуться.

Авденаго молчал.

— Пойми, — сказал Моран убедительно и прижал кулаки к груди, — страх — спасительное чувство, но, как и любая эмоция, он обязан знать свое место. Если страх занимает главенствующее положение в жизни человека, человек неизбежно деградирует. Превращается в суслика.

Авденаго уставился на него и впервые за несколько месяцев их знакомства увидел, как Моран краснеет.

— «Суслик» — образное выражение, — сердито объяснил Джурич Моран. — Я имел в виду абстрактное понятие, отображающее образ пугливой и ничтожной твари.

— Да, это я, — сказал Авденаго. — Пугливое и ничтожное животное. Вы меня просто как живого сейчас описали!

— Ты не животное.

— Да?

— А ты злопамятен, — с горечью констатировал Моран. — Ну хорошо, я называл тебя неблагодарной скотиной и грязным животным, но из этого еще не следует, что ты должен действительно быть таковым. Или сусликом.

— Да? — снова переспросил Авденаго.

— Да! И кольцо, которое мы раздобыли, не такое уж дрянное. Ты ведь все еще носишь его? Оно тебе нравится?

— Я ношу его, потому что вы так приказали.

— А Джурич Моран, между прочим, ничего просто так не приказывает! У всех моих приказаний есть глубокий потаенный смысл! И имей в виду, что любое кольцо может оказаться артефактом, даже самое простое, без бриллиантов. В общем, ты можешь отправиться в путешествие по соседней квартире. Я все устроил. На улицу выходить пока что весьма опасно, на этот счет я тоже наводил справки.

— Как? — тихо спросил Авденаго.

Моран помялся и ответил:

— Ну, я позвонил — из уличного автомата, кстати, — в отделение милиции и спросил, интересует ли их информация о Балашове. Они сперва передавали трубку — то дежурному, то секретарю, то еще какому-то… а потом один как закричит: «Где эта сволочь?» Ну, я бросил телефон…

Авденаго скрипнул зубами.

— Вот я и решил, что тебе лучше на улицу пока не выходить, — невозмутимо продолжал Моран. — Однако от долгого сидения на месте у людей твоей комплекции образуется застой в крови. Я наводил справки. Поэтому я устроил так, что теперь ты можешь свободно гулять по соседней квартире. Она достаточно большая. Там даже на велосипедах катаются, правда, только дети. Но если хочешь, я и для тебя могу велосипед устроить.

— Нет! — сказал Авденаго. Он ненавидел Морана Джурича, кольцо стискивало его палец, как будто хотело раздробить косточку.

— Самокат? — быстро сменил предложение Моран.

— Нет… — Авденаго понял, что теряет силы. Спорить с Мораном было по-прежнему бесполезно.

— Ну не мяч-батут, правда? — на всякий случай уточнил Моран.

— Какой еще батут? — не понял Авденаго.

— Последнее увлечение здешних детей, — объяснил Моран. — Здоровенный надувной мяч. Садишься сверху и подскакиваешь. Подо мной разорвался, — прибавил он. — Но я тяжелый. Все тролли тяжелые.

— Я не понимаю, — сказал Авденаго, — как это я буду гулять по чужой квартире?

— Там столько жильцов, что на лишнего человека никто и внимания не обратит. И входные двери там никогда не запираются. Очень удобно. Иди, а когда нагуляешься — возвращайся. Я картошки куплю, — прибавил Моран. — Жареной картошки сегодня хочется. Потом почистишь и приготовишь.

И Авденаго нерешительно пробрался в длинный коммунальный коридор.

Он прошел через кухню, похожую на ту, что имелась в квартире Морана. Только у Морана квартира подвергалась перепланировке, когда из одной коммунальной делали несколько отдельных, поэтому и кухня у него была несколько усеченная, треть от прежней; здесь же все оставалось как в прежние времена, огромное.

Повсюду сновали люди. Наверное, на улице они выглядели иначе. Наверное, покидая пределы квартиры, они переодевались: приличное пальто, куртка, шапка, сапоги… или там платья и брючные костюмы. И прохожие с обычным в таких случаях безразличием видели только пристойную одежду, не давая себе труда заглянуть в лица, в эти бледные пятна с провалами глазниц, ртов и носов. Может быть, у них и для лиц имелась специальная одежда, нечто вроде масок с обычным выражением: кисловатая питерская полуулыбка, рассеянный взгляд.

Но у себя дома эти люди не церемонились и представали в своем истинном обличье: в лохмотьях дряхлых халатов, в расползающихся шлепанцах на плоских ногах, в трениках и тельниках, в бесформенных футболках. Без лиц, без фигур. Сплошная клубящаяся тайна, внутри которой — то ли есть спрятанная личность, то ли нет ее.

Все они занимались своими делами, по большей части бессмысленными: переставляли с места на место горы грязной посуды, таскались взад-вперед по коридору, то входили в комнаты, то выходили из них, рылись в коробках, выставленных наподобие гробов в коридоре, выкрикивали проклятья детям, проносящимся на велосипедиках, бросались тапками в удирающих кошек, а потом подолгу бродили в одном тапке, тщетно пытаясь разыскать второй.

Ни один из них не замечал Авденаго, как и предсказывал Моран.

«Квартиры не должны быть такими старыми, — думал Авденаго. — Во всяком случае, в Петербурге. Слишком много людей. Это как старинный отель с привидениями. Каждый номер хранит какую-нибудь давно забытую трагедию».

— Ты прав, — тихо проговорил женский голос, и тонкая прохладная ладошка скользнула в его руку. Она с сожалением прикоснулась к рубцу, мимолетно тронула кольцо на пальце.

Авденаго моргнул и увидел девушку. В отличие от других жильцов квартиры, она видела его. И он тоже ее видел.

Она напоминала чахоточную бедняжку из какого-нибудь романа Достоевского: тощенькая, с серыми тонкими волосами, свисающими вдоль впалых щек, с бледненькими глазками.

— Ты кто? — спросил Авденаго.

— Юдифь.

— А я — Авденаго.

Она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в лоб. У нее были сухие колючие губки.

— В чем же я был прав, Юдифь?

— В своих мыслях, — ответила она.

— Ты читаешь мысли?

— Только те, которые на поверхности.

— Ясно, — вздохнул Авденаго. — Хотелось бы еще выяснить, это я от природы такой примитивный или общение с Мораном сделало меня прозрачным. Так, дополнительные данные, необязательные. Просто лишняя информация к размышлению.

— Для меня это безразлично, — отозвалась Юдифь. — Я увидела одну твою мысль, а другую могу и не увидеть.

— Да у меня мыслей-то столько не наберется… — Авденаго покрепче взял Юдифь за руку и потянул прочь из кухни, куда только что проникла низкорослая старуха в синем арестантском ватнике. — Ты здесь живешь? Пойдем к тебе в комнату.

Юдифь опять прочитала его мысль, потому что сказала:

— Да ты ее не опасайся. Она Евфросинья.

— И что это объясняет?

Юдифь нахмурила серенькие бровки, и ее гладенький лоб побежал морщинками.

— А это должно что-то объяснять? Просто ты не бойся, вот и все.

— Идем к тебе, — попросил Авденаго. — Надоело на кухне торчать.

Но Юдифь по-прежнему не двигалась с места.

— У меня нет комнаты, — сказала она наконец.

— Где же ты живешь? В коридоре?

После всего, что случилось с Авденаго у Морана, молодой человек допускал абсолютно любую возможность. Или почти любую…

— Я живу между обоями, — сказала Юдифь. — Ты слишком круглый, ты не поместишься. Лучше будем гулять по коридорам.

Они вышли из кухни и двинулись по бесконечному тоннелю между шубами, детскими санками, колясками без колес, банными шайками и облезлыми зеркалами. Иногда зеркала отражали их обоих, иногда — только Авденаго, а некоторые — только Юдифь. Интерьер квартиры, попадая в зеркала, становился еще более мертвым.

— Здесь есть банная шайка, которую не снимали с гвоздя с 1947 года, — сообщила Юдифь. — Хочешь посмотреть?

Авденаго пожал плечами.

— Не особенно… А тебе интересно жить между обоями?

— Почему ты спросил? — насторожилась девушка.

— Просто это какое-то не слишком обычное место для жилья, вот и спросил. Без всякого осуждения, ты не думай. Люди в бочках ночуют или под мостами, а ты все-таки нашла крышу над головой…

— Между обоями много разных интересных штуковин спрятано, — сказала Юдифь. — Номера телефонов, булавки, газеты, фотографии. Вот когда ты находишь где-нибудь старый телефонный номер, тебе ведь непременно хочется набрать его и посмотреть, что из этого получится?

— Не знаю, — сказал Авденаго.

Он немного растерялся.

— Только не говори, что никогда не видел старых номеров, — разволновалась Юдифь. — Ну, таких, — она принялась выписывать пальчиком в воздухе, — А-52-665. Видел такие?

— Нет, — признался Авденаго.

Она принялась теребить прядки волос, то закладывала их за уши, то опять выдергивала.

— Это невозможно, — выговорила наконец Юдифь. — Все знают такие номера. Иногда набираешь — и слышишь ответ. Здесь есть телефонный аппарат, по нему можно звонить. Он принимает старые номера.

— И что отвечают?

— Например: «Алло». Или: «Кажется, я просила вас больше сюда не звонить». По-разному отвечают. Зависит от того, на кого попадешь. Иногда просто дышат в трубку и молчат.

— А сюда кто-нибудь звонит? — спросил Авденаго.

— Только Джурич Моран.

Авденаго вздрогнул и выдернул руку из ладошки девушки.

— Только не говори, что ты… тоже создание Морана.

— Нет, я всегда здесь была. Я ведь уже сказала тебе, что живу между обоями. А разве ты — создание Морана?

— С чего ты взяла? — буркнул он.

— Ты сказал — «тоже». Что я — «тоже» его создание… — Юдифь рассматривала Авденаго с новым интересом. — Моран сообщил о твоем прибытии, но вовсе не предупреждал, что ты будешь таким.

— Каким?

— На такой вопрос существует тысяча ответов. Человек никогда не исчерпывается одним словом, это закон. — Юдифь пожала плечами. — Например, я не ожидала, что ты окажешься молодым. — Авденаго был уверен, что она нарочно не прибавила «и симпатичным». — Прежде я почему-то считала, что все его творения — старые и неприятные.

— Почему? — оскорбился поневоле Авденаго.

— Потому что Моран Джурич до одури любит русских классиков, — растолковала Юдифь. — А у русских классиков все персонажи — какие-то неприятные старики, которых полагается жалеть. Вот еще, делать мне нечего — жалеть их. Я на таких, знаешь, насмотрелась! Меня хоть вешай, жалеть их не стану.

Она вздернула нос, всем своим видом выражая упрямство и возмущение.

— Нет, — сказал Авденаго, — на самом деле Моран любит Достоевского, а у Достоевского почти все персонажи молодые. И про Раскольникова прямо написано, что он был «замечательно хорош собой». Ну и Соня, я думаю, тоже ничего была, а Дунечка — просто красавица.

— Ты любишь Достоевского? — удивилась Юдифь.

— Не я, а Моран, — поморщился Авденаго. — Он меня экзаменует. Заставляет чуть ли не наизусть учить.

— Ясно, — сказала Юдифь. Авденаго хотелось бы думать, что сочувственно.

Он решил уточнить кое-какие обстоятельства и спросил:

— А про что с тобой разговаривает Моран по телефону?

— Так, — ответила она уклончиво. И видя, что лицо Авденаго омрачилось, прибавила: — Например, уведомил о том, что ты здесь появишься, и просил позаботиться.

— И как ты будешь обо мне заботиться?

— Еще не знаю… Могу показать мою коллекцию старых открыток. Знаешь, забытых. Их писали на новый год, но они завалились между стеной и почтовым ящиком и пролежали больше сорока лет. Пока ящик не сняли, чтобы заменить. И между обоями — тоже есть парочка любопытных.

— Да я уж понял, что все самое интересное происходит между обоями, — сказал Авденаго.

Юдифь бросила на него быстрый взгляд:

— А все самое замечательное в мировой литературе и в любовных письмах было написано между строк.

* * *

Вместе с Юдифью Авденаго исследовал новый для него мир — других занятий у него все равно не имелось. Он читал газеты, сообщавшие о взятии Кенигсберга, о смерти Сталина, о полете Юрия Гагарина, о визитах Индиры Ганди в Советский Союз. Его поражало: как скучно и суконно были написаны эти статьи. Неужели Моран прав, и люди настолько изменились! То, о чем впоследствии создавали романы, газетчики втискивали в строки нудного официоза.

Когда Авденаго поделился этим соображением с Юдифью, девушка сказала:

— Зато и была создана великая русская литература. Чем меньше беллетристики в газетах, тем больше ее в книжках…

И прибавила:

— Собственно, книги — это все то, что люди вычитывали между строк, когда читали газеты. Вот видишь, как важно умение видеть то, чего на самом деле будто и нет.

— Эдак до чего угодно можно договориться, — возразил Авденаго. — Увидишь то, чего нет, и таких дров наломаешь!

— Нет, надо же правильно видеть, а не с бухты-барахты, — поморщилась Юдифь. — Всему тебя обучать надо, Авденаго, ты просто младенец какой-то.

— Младенцев ничему обучать не надо, — огрызнулся Авденаго. — Они жрут и гадят без всякого обучения.

— Ну, потом-то все-таки их чему-то обучают, — слабо возразила Юдифь. — Грамоте, к примеру. Я же не утверждаю, что маленького ребенка надлежит сразу же приучать к чтению между строк. Это — высшее искусство. Тут и взрослый человек запросто запутается.

— Уговорила, — вздохнул Авденаго.

Он не мог решить, нравится ли ему Юдифь. Иногда она его жутко раздражала. Так и хотелось взять ее тоненькую чумазенькую шею и сдавить двумя пальцами. Чтоб, значит, затрепыхалась. А иногда Юдифь его забавляла. Очевидно, эта мысль относилась к числу примитивных, потому что Юдифь без труда ее прочитала. Она обхватила Авденаго за талию и прижалась головой к его плечу.

— Когда тебе захочется меня придушить, — прошептала она, — сосчитай до пяти и вспомни пять хороших вещей, которые были со мной связаны.

— Всего пять?

Он вдохнул запах немытых серых волос, погладил ее спину, ощутил ладонью колючие лопатки.

— У нас в квартире все равно обычно нет воды, — сказала Юдифь, предупреждая его следующую мысль. — Я как-то раз повернула на кухне вентиль, а из крана выбежали пауки. Очень маленькие красные паучата. Их если ловить, то всегда давишь, такие они нежные.

— Угу, — сказал Авденаго. — А ты к нам заходи, я тебя умою.

— От воды я разбухну, — возразила Юдифь. — Я перестану быть бумажной и не смогу больше жить между обоями.

— Тебе это так важно? Жить между обоями?

Юдифь пожала плечами.

— Ну, — сказала она, — не могу утверждать, чтобы это было принципиально важно. Принципиально важных вещей в жизни вообще не так-то много, и что хуже всего — никогда этого не знаешь наверняка. Что-то кажется важным, а на деле ерунда, а другое — напротив.

— В таком случае, что мешает тебе попробовать? — осведомился Авденаго.

— Просто я никогда не знала никакой другой жизни, — объяснила Юдифь. — Я всегда существовала только между обоями и стеной. Страх перемен присущ всем живым существам в силу инстинкта самосохранения. Этот инстинкт есть даже у неодушевленных предметов. И все потому, что перемены могут оказаться губительными.

Авденаго подумал о такой кошмарной для Юдифи вещи, которая называется «евроремонт», — о полном отрицании обоев. Кажется, девушка даже не догадывается о том, что подобное возможно.

Вот и хорошо. Пусть и дальше не догадывается. У нее, читающей обрывки старых газет, и без того хватает кошмаров.

— Все-таки иногда перемены бывают к лучшему, — заявил Авденаго.

Но Юдифь на эту удочку не попалась. Она сверкнула серыми глазами и подбоченилась.

— Назови хотя бы одну перемену в своей жизни, которая была бы к лучшему! — потребовала девушка.

Авденаго задумался. Разговор вдруг взял и сделался серьезным.

— Возможно, — медленно проговорил молодой человек, сам не веря собственным словам, — начало жизни у Морана… Эта перемена пошла мне на пользу.

— Почему?

— Потому что раньше я слишком хорошо знал свое будущее. А теперь не знаю.

— И это хорошо?

— Да.

— Глупости! — возразила Юдифь.

Авденаго надулся.

— Если бы ты имела хотя бы малейшее понятие о том, какое мне предстояло будущее, ты бы так не говорила.

— Все равно, ты болтаешь глупости, — упрямо стояла на своем Юдифь. — Во-первых, ты не знал своего будущего. Во-вторых, оно не было таким уж кошмарным…

— Ты победила, — сдался Авденаго. Ему расхотелось спорить, поэтому для убедительности он прибавил: — Твой ответ — самый правильный, а я — чертовски и непоправимо глуп.

— Точно! — обрадовалась она и поцеловала его в висок. И вдруг замерла. — Смотри, — прошептала Юдифь, указывая пальцем, — чужаки…

По зловещему коридору пробирались люди, которые совершенно точно не являлись жильцами квартиры. Авденаго уже научился отличать здешних обитателей от любых других представителей человечества. Чужаки были, в отличие от аборигенов, слишком земными, слишком реальными. В них было слишком мало пыли, пауков, рассыпающейся бумаги, трухи от химических карандашей, нафталина, раскрошенных папирос, моли, фиолетовых чернил.

Впереди шествовала женщина, скорбная и внушительная. Сейчас она казалась немного растерянной, поэтому ее губы постоянно растягивались в заискивающую улыбку. И все равно в этой улыбке сквозило тайное превосходство. Пусть сейчас она и зависит от каких-то посторонних людей; это не имеет никакого значения. Пройдя все унижения, она вернется к себе домой и насладится победой.

За женщиной брел юнец приблизительно тех же лет, что и Авденаго. Юнцу явно было не по себе: он вжимал голову в плечи, озирался и каждое мгновение готов был дать стрекача.

И внезапно Авденаго понял, кто эти люди и куда они направляются.

— Клиенты! — прошептал он, прячась вместе с Юдифью за горы забытых шуб. — Свиной потрох! Наверняка ищут квартиру Морана и заблудились.

— Хочешь понаблюдать? — спросила Юдифь, осторожно высовываясь из-за шуб.

В этот миг юноша, тащившийся за монументальной теткой, приостановился и воззрился на Юдифь. Она скорчила ему рожицу и спряталась.

— Он меня увидел, — прошептала Юдифь.

— Многообещающий мальчик, — отозвался Авденаго. Ему почему-то был жутко противен этот парень.

— Да нет же, пойми, он действительно меня увидел! — возбужденно повторила Юдифь. — Большая редкость.

— Для человека?

— Да.

— Но я ведь человек, а я-то тебя сразу увидел!

— Ты — создание Морана.

— Очевидно, он — тоже, — сказал Авденаго. — Другого объяснения я не нахожу.

— Вообще-то он симпатичный, — задумчиво произнесла Юдифь. — Скорее всего, это я виновата. Симпатичным я иногда показываюсь. Просто так, ради удовольствия. Некоторые пугаются, а некоторые… по-разному реагируют. В 1978 году один мужчина хотел вызвать милицию. Решил, что я воровка, представляешь? А в 1961 у меня был настоящий любовник. Ему было шестнадцать лет. Он потом растолстел, забыл меня, женился на дуре и умер в 1998-м от сердечной недостаточности. Его жены не было дома, когда ему стало плохо, и я сидела с ним до самого конца, а он все сжимал мои руки и рассказывал, как был счастлив со мной.

— Он считал, что ты ему чудишься, — сказал Авденаго.

— А может быть, он и в самом деле был со мной счастлив! — возразила Юдифь. Она больно ущипнула Авденаго и прибавила: — Да ты меня ревнуешь, что ли?

— Отстань! — вскрикнул он. — Дура!

Она показала ему язык и убежала.

Авденаго пошел вслед за клиентами. Ему хотелось полюбоваться на то, как обойдется с юнцом Джурич Моран.

* * *

Моран с самого начала запретил Авденаго входить в лабораторию и вообще прикасаться ко всему, что имеет какое-то отношение к бизнесу, поэтому Авденаго даже не стал пытаться проникнуть в комнату, где хозяин вел переговоры с внушительной дамой и ее сыном. Войти туда с чаем на подносе было бы в тот миг равносильно самоубийству.

Поэтому Авденаго подслушивал. Моран никогда не предупреждал его о том, чтобы не подслушивать и не подглядывать.

К тому моменту, когда Авденаго вернулся в квартиру Морана, важная особа и ее сынок еще плутали по владениям Юдифи. Авденаго выскочил разок прямо перед ней, изобразил из себя вменяемого старожила и, после того, как наивная женщина спросила у него дорогу, нарочно отправил ее по ложному пути — в коридор, который заканчивался тупиком старой кладовки, забитой окаменевшими банками с вареньем. На одной из банок еще можно было прочитать этикетку: «Лето 1973, Сосновка».

Авденаго пробрался к себе на кухню и затаился там. Моран Джурич, судя по всему, не обратил ни малейшего внимания на возвращение своего раба. То ли спал, то ли погрузился в чтение.

Клиентка позвонила в дверь спустя минут двадцать. Авденаго слышал, как она разговаривает с Мораном в прихожей, как топочет и сопит ее балованный сынок. Затем все трое скрылись в гостиной Морана.

Тут и настало время для Авденаго выползти из своего убежища и приникнуть ухом к дверной щели. Как он и ожидал, говорила в основном мать, а ее отпрыск мялся и подпирал стену. Мать именовала его «Денисиком».

При виде таких, как он, Авденаго всегда разбирала злоба. Хорошо, был бы этот Денисик семи пядей во лбу. Каким-нибудь умником или на худой конец добросовестным зубрилкой. Пусть бы Бог или собственное трудолюбие дали ему какие-то преимущества! Так нет же, в том-то все и дело.

Денисик представлял собой типичного оболтуса, ничем не лучше, чем некто Миха Балашов. Такое же пустое место. Типичное пушечное мясо второго разбора, как выражается Моран.

В чем же разница?

Только в одном: у Михи Балашова нет такой мамочки, какая имеется у Денисика. Нет у Михи мамочки, которая бы попыталась пропихнуть усатого ребеночка в институт, а когда эта попытка провалилась — нашла бы другой способ оградить его от неприятностей, которые неизбежно ожидают подобных оболтусов в жизни.

— Видите ли, Денечка очень мечтательный… — доносился голос визитерши. — Он совершенно неприспособленный. Даже в институт не смог… А я ведь готова была во всем себе отказывать! Я просто в безвыходном положении. — Она шумно всхлипнула и долго потом сморкалась.

Даже в болезненном бреду Авденаго не мог бы представить собственную мать, которая вот так пришла бы к незнакомому человеку умолять за своего отпрыска. Да еще принесла бы деньги. Авденаго аж подпрыгнул, когда услышал сумму: двадцать пять тысяч.

Авденаго уселся под дверью на корточках, обхватил колени руками, уткнулся лбом. Одним — все, другим — ничего. Подлый и гадкий закон, неизвестно кем установленный. Лотерея. И пожаловаться некому. Какой билетик вытащил — такой уж вытащил.

Почему же, в таком случае, так горько на сердце? И с кем поделиться печалью, пока она совсем не задушила, — с Юдифью? Юдифь, пожалуй, не поймет. Или, того хуже, поймет слишком хорошо и своим сочувствием вымотает всю душу.

Женщины это умеют — вытягивать из тебя душу по ниточке и наматывать на веретенышко.

Авденаго потихоньку убрался из-под двери. Ну их всех совсем. Он уполз на свою кухню, как раненый зверь, и принялся зализывать душевные раны: приготовил себе чашку густого горячего шоколада, взял кусок покупного торта, слегка подкисший (Моран любил мокрые торты с пропиткой и всегда такие покупал). Съел и выпил.

«Глянцевые журналы — ложь и зло, — решил Авденаго. — Либо все женщины все-таки дуры. От шоколада легче не становится. Наоборот: как будто чугунное ядро в желудке. Надо бы у Морана стопарик водки попросить».

Он слышал, как за визитершей захлопнулась дверь. Подождал немного, затем заварил чай и бесцеремонно вломился к Морану.

Хозяин лежал на диване и читал растрепанного библиотечного «Айвенго».

— Убирайся, не мешай, — произнес Моран, не отрываясь от книги.

Авденаго поставил поднос с чаем на стол.

— Что, — сказал он с дерзостью отчаяния (терять-то, в общем, уже нечего!), — изучаете материал?

Моран поднял взгляд. Очень холодный.

— Я читаю книгу, — сказал он. — Сэра Вальтера Скотта. Его любил Достоевский. Хороший писатель.

— Да я, собственно, чай вам принес, — пробурчал Авденаго.

— Ты не находишь, что имя «Айвенго» заключает в себе нечто троллиное? — осведомился Моран. — Раз уж ты здесь, ответь.

— Оно мне всегда казалось странным, — отозвался Авденаго, умалчивая о том, что дальше чтения афиши «Ретроспектива памяти Высоцкого: Баллада о доблестном рыцаре Айвенго» в исследовании данного опуса не продвинулся.

— И сходно с «Авденаго», — прибавил Моран, многозначительно двигая бровями.

— Ну уж нет! — возмутился Авденаго. — Давайте так: Айвенго — отдельно, а Авденаго — отдельно. Я не хочу, чтобы меня считали за… — Он прикинул, какое бы слово подобрать, и заключил: — За какого-нибудь маменькиного сынка и размазню.

— Айвенго вовсе не был размазней, здесь ты чудовищно несправедлив, но я понимаю, о чем ты говоришь, — торжественно кивнул Моран.

Он закрыл книгу, сел на диване и пощелкал пальцами. Авденаго тотчас подал ему чашку прямо в руки.

Моран отпил большой глоток. Он всегда пил крутой кипяток. Иначе ему было невкусно, как он объяснял.

— Вот скажите, — решился Авденаго, — почему так выходит, что одним достается все, а другим — ничего?

— Потому что в мире нет и никогда не будет справедливости в том понимании, которое вкладывают в это слово слабые люди, — тотчас ответил Моран. Он заметил удивление на лице своего собеседника и рассмеялся: — Что, не ожидал? Я тоже над этим размышлял, и не один день и не одну ночь, можешь мне поверить. Маленькая, человеческая, земная справедливость — миф. Существует только высшая и непостижимая справедливость, все остальное — фикция.

— Угу, — сказал Авденаго. — Я так и предполагал, что все безнадежно.

— Ну, не совсем… Бывают ведь еще случайности. Я, в конце концов, бываю! Я-то здесь для чего?

— Для чего?

— Чтобы вершить несправедливость. Что тебя обеспокоило, Авденаго?

— Ну, мало ли… Разное. В Индии дети голодают. И в Африке.

— Да, это проблема, — нахмурился Моран. — Я еще не разобрался с ее решением.

Некоторое время он рассуждал о мировой экономике и об экономике «третьего мира», причем сыпал цифрами и именами с непринужденностью телевизионного обозревателя. Авденаго не мог понять: вымышлены все эти факты или же Моран Джурич действительно интересовался вопросом.

Внезапно Моран прервал излияния.

— Еще не надоело? — спросил он язвительно.

— Что? — Авденаго как будто очнулся от гипноза.

— Я спрашиваю: не надоело тебе еще делать вид, будто тебя действительно так уж волнует проблема голодающих негритят?

— Если я увижу голодного негритенка, я непременно поделюсь с ним моей последней булкой, — заверил Авденаго.

— Так поступил бы всякий цивилизованный и порядочный человек, — торжественно провозгласил Моран. — Ты сдал первый тест на человечность и теперь можешь говорить о том, что по-настоящему беспокоит твое открытое всем скорбям сердце.

— Если по-настоящему… Вот почему одним людям — все, а другим — кукиш с маслом?

— Конкретнее, — потребовал Моран.

— Этот парень, Денисик, — Авденаго скривился.

— Да, — сразу кивнул Моран. — Очень сдержанный и симпатичный.

«И сумел увидеть Юдифь, хоть и не был созданием Морана, — прибавил мысленно Авденаго. — В отличие от кое-кого, не станем показывать пальцем».

— За него мать заплатила.

— Точно.

— Двадцать пять тысяч.

— Откуда тебе известно?

— Я подслушивал.

— Как ты посмел?

— Вы не запрещали.

Моран призадумался, вспоминая, а потом нехотя признал:

— Точно, не запрещал. Ну так и что с того? Мой бизнес тебя не касается.

— Просто обидно, — сказал Авденаго.

— Обидно — что?

— Что за Денисика мать заплатила. Моя бы приплатила, лишь бы от меня избавиться.

— Она избавилась от тебя совершенно бесплатно. Повезло женщине, — заметил Джурич Моран и вдруг плюнул. — Проклятье, опять кусок чашки откусил. Замени.

Авденаго подобрал черепок с пола, принял у Морана испорченную чашку и направился к выходу. Но в дверях он остановился.

— Зависть — очень мучительное чувство, — сказал Авденаго.

— Зрелое рассуждение, — похвалил Моран. — Чтение классиков пошло тебе на пользу. А кому ты завидуешь?

— Этому… Денисику.

— Поразительное признание! Смело можешь ему не завидовать. Я его в такое место отправил… просто жуть. Поверь Джуричу Морану, сынок. Ему там будет очень-очень плохо.

— Почему? — недоверчиво спросил Авденаго.

— Потому что он бежит от армейской службы, а там, куда он уже попал, — Моран бросил взгляд на часы, — идет война… Кровопролитная и все такое.

Против воли Авденаго улыбнулся. На душе у него потеплело. Он знал, что это плохо, но ничего не мог с собой поделать: известие о том, что Денисика прямо сейчас отправляют в штыковую атаку, согревало сердце.

— А знаешь ли, — медленно произнес вдруг Джурич Моран, — что такое невинность?

— Что? — Авденаго заморгал. Скачки хозяйских мыслей порой ввергали его в ступор.

— Когда ты в силу своей невинности не видишь мерзости и греха, даже если они прямо у тебя перед носом, — ответил Моран. — Приведу пример из собственной жизни. Впервые я прочитал «Москва-Петушки» обладая абсолютно чистой душой. Поэтому выражение «сучий потрох» я увидел как «сучий порох». Вот это невинность, а? А ты говоришь — позавидовал какому-то там Денисику!.. Да это просто детские забавы, про них и говорить-то не стоит!

## Глава пятая

— Людей повидаешь, себя покажешь, — весело приговаривал Моран Джурич. — Да и я от твоей кислой физиономии отдохну.

Авденаго стоял посреди комнаты, кругом валялись пахнущие нафталином тряпки, а Моран увлеченно брал то одну, то другую из общей кучи, встряхивал, оглушительно чихал, прикладывал одежку к Авденаго, разглядывал и качал головой.

— Ты должен выглядеть идеально, — объяснил Моран. — В конце концов, нечасто я отправляю в странствия не какого-то там незнакомца, а своего человека. Подумай, какая ответственность! Ты будешь представлять самого Джурича Морана! Потом ты поймешь, как много мое имя значит для того мира… стоит только назвать мое имя, и сразу же принимаются трепетать народы!

Сперва Авденаго было интересно, потом — как-то неловко, а под конец сделалось томительно скучно.

— Да выберите, в конце концов, что угодно, и отправляйте! — воскликнул он в отчаянии.

— Так ты все-таки согласен на что угодно? — обрадовался Моран. — Я-то уж боялся, что ты начнешь привередничать! Давай, раздевайся.

Юдифь, сидевшая на диване, фыркнула в кулачок.

— Юдифь, закрой глаза! — приказал Авденаго.

Она быстро приложила ладошки к лицу. Авденаго был уверен, что она подглядывает.

Идея пригласить Юдифь принадлежала Морану.

— Кроме меня, она — твой единственный друг, — объяснил Авденаго его хозяин. — Здесь больше некому караулить твое возвращение.

— Ну да, — сказал Авденаго, — у Денисика-то есть его мама.

— Его мама страшней эпидемии чумы, — сказал Моран, топая ногой. — Не смей даже сравнивать меня, такого заботливого, милостивого и могущественного, с этой женщиной! Помяни мое слово, она еще организует ему крайне неприятный Апокалипсис.

— А что, бывает приятный? — тихонько спросил Авденаго.

Моран грозно хмыкнул.

— Мы рождаемся в этот мир не ради того, чтобы прожить приятно. Это вообще несопоставимые по масштабам понятия: «жизнь» и «приятно». Разве можно сказать — «приятное бытие»? «Приятное творение»? «Приятный Апокалипсис»? У тебя просто какая-то каша из понятий в голове, друг мой.

Авденаго не ответил. В некоторых случаях спорить с Мораном бесполезно.

А если ты стоишь посреди кучи старого тряпья, босой, в одних трусах, под насмешливым взглядом Юдифи — вон, глазок между раздвинутыми пальчиками поблескивает, — то возражать и рассуждать о вечном попросту глупо. Мда. Как и все в неосмысленном бытии Михи Балашова.

Авденаго натянул штаны из грубой ткани и коричневую робу, подпоясался веревкой.

— Похож на плотника Миколу, — одобрил Моран. — Помнишь, который в убийстве старухи-процентщицы из высших соображений сознался. Вот на него.

— Денисика, небось, под принца разодели, — проворчал Авденаго.

— Я уже тебе объяснял, что этому принцу все перья повыщипывали, — рассердился Моран. — Да и потом, что ты знаешь о путешествиях в лучший мир, если никогда там еще не был? Может быть, тот, кто одет хуже всех, в лучшем мире будет одет лучше всех? А? Об этом ты не подумал? А вот Джурич Моран обо всем позаботился. Идем в студию.

Юдифь спросила:

— Уже можно смотреть?

— Да ты и так все видела, — ответил Моран. — Зачем спрашивать?

— Для порядку.

— Да, Юдифь, ты можешь перестать лицемерить. Опусти руки и глазей на все открыто.

Юдифь так и поступила. Ее маленькое личико было печальным.

— Я уже скучаю по тебе, Авденаго, — вздохнула она.

— Парню нужно проветриться, — возразил Моран. — Он засиделся у меня. А выйти в город для него равносильно смерти. Его застрелят при задержании как опасного преступника. Поэтому для Авденаго остается лишь один путь — в лучший мир. Можешь проститься с ним.

Прежде чем Авденаго успел что-либо сказать, Юдифь подбежала к нему и быстро расцеловала в обе щеки и в глаза.

— Ты хороший, — прошептала она. — Я буду ждать тебя. Я буду любить тебя, если захочешь.

Авденаго был и растроган, и немного задет.

— Я думал, ты уже меня любишь, — сказал он.

— Ну… да… — смутилась Юдифь.

— Хватит, свидание окончено, — вмешался Моран. — Осужденный, идемте.

Он привел Авденаго в фотолабораторию и велел встать возле картинки, изображающей горы, изрытые пещерами. Очень далеко впереди виднелись белые иглы — башни какого-то замка.

— Калимегдан, — объяснил Моран. — Мир, взрастивший меня. Вскормивший и воспитавший. Ты до него все равно не доберешься. Но он постоянно будет заметен на горизонте. И каждый раз, когда ты поднимешь глаза к нему и увидишь его, ты вспомнишь обо мне. И о том, как я о тебе заботился. А теперь стой смирно. Я еще не имел случая выяснить, что происходит с клиентами, когда они получаются на снимке смазанными. И не хочу проверять это на тебе.

Авденаго замер: руки на поясе, ноги в грубых сапогах широко расставлены, глаза вытаращены. Моран ослепил его вспышкой и исчез. Вообще весь мир исчез, осталась одна только бесконечная, выедающая глаза вспышка.

* * *

Моран вернулся в комнату и вручил Юдифи маленький квадратик бумаги.

— Вот все, что осталось от Авденаго. Кажется, ты хотела это сохранить, — сказал тролль, отводя глаза и хмурясь. — Забирай и уходи. У меня сейчас нет настроения разговаривать.

Юдифь проворно схватила фотографию чумазой тоненькой лапкой и сунула в кармашек.

— И не возвращайся, — добавил Моран, когда она уже захлопнула за собой дверь.

Оставшись один, Джурич Моран огляделся в комнате, нашел ее отвратительно пустой и сказал сам себе:

— Ему все-таки удалось поднять мятеж и организовать бегство! И я сам ему в этом потворствовал. А почему? Потому что Джурич Моран — один из величайших повстанцев в мировой истории.

Он взял со стола роман «Айвенго» и улегся на диван.

* * *

Первое, что подумал Авденаго, когда пелена перед глазами немного рассеялась, было: «А дождик здесь совершенно питерский…»

Водяная труха непрерывно сыпалась с небес, пропитывая одежду, волосы, проникая в дыхательные пути и еще глубже, в настроение, превращая бодрого молодого мужчину в какую-то плаксивую размазню.

«Чтобы хоть отдаленно напоминать мачо и при этом оставаться питерцем, нужно быть гусаром и проживать в Царском Селе», — изрек как-то раз Николай Иванович. Очередная загадочная фраза, на сей раз связанная, кажется, с Лермонтовым. Николай Иванович утверждал, что Лермонтов был настоящий мачо. Как и Пушкин. И дуэли здесь ни при чем, хотя дуэли — своего рода показатель.

Авденаго потер лицо, поморгал, восстанавливая зрение. Внезапно ноги у него заскользили, как будто он наступил не то на размазанный торт, не то на пошлую банановую кожурку, и молодой человек бесславно плюхнулся на землю. Задом, да.

Сопутствующее падению сотрясение позвоночного столба и локальный взрыв в области мозга неожиданно прояснили сознание Авденаго. Он обрел себя и мир вокруг.

Что бы там ни утверждал Моран касательно одежды, — что она, мол, после перехода в мир иной обретет более пристойный облик, — Авденаго по-прежнему был облачен в грубую робу коричневого цвета, в грубые же штаны и чудовищные сапоги, подбитые гвоздями. Все это осталось неизменным, равно и веревка, заменяющая пояс. И никаких тебе даже следов кошелька, шелковых панталон или кружевного воротничка.

Ничего, Денисик, весь в атласе и бархате, сейчас пашет носом грязь. Что гораздо обиднее.

Авденаго поскользнулся не на банановой кожуре, а на сырой глине. И куда ни глянь — везде либо раскисшая под дождем почва, либо щебень. А вокруг — расходящаяся амфитеатром чудовищная воронка. Ее скальные стенки были как будто изъедены, по выступам перемещались человеческие фигурки, а кое-где отверстыми ротиками зияли пещерки — с того места, где находился Авденаго, они казались совсем маленькими.

«Карьер, — подумал Авденаго. — Я в горах, и здесь добывают камень. Самоцветы, либо для строительства».

Обещанных Мораном белых башен Калимегдана видно не было. Слишком далеко, слишком высоко. Сидя в луже на дне карьера, обетованного замка не узришь.

Авденаго встал, покачиваясь, обтер ладонями штаны, отчего руки тотчас сделались липкими.

Фу ты.

«Карьер, — мысль сделалась беспокойной, — что-то здесь не так…»

— Стоять! — заорал над ухом у Авденаго хриплый голос. — Травма?

— Что? — Авденаго повернулся и встретился глазами с субъектом в кожаной безрукавке, который сверлил молодого человека ненавидящим взглядом.

Субъект был высок ростом, с непропорционально короткими кривыми ногами, очень смуглый, почти черный. Растительность на его лице торчала неопрятными клочками: клок под носом, клок на подбородке. Длинные мускулистые руки явно были смазаны маслом, они лоснились и поблескивали в тусклом свете пасмурного дня.

Самым неприятным было то, что субъект поигрывал кожаной плеткой.

— Ты! — отрывисто гавкнул он. — Почему без цепей?

Авденаго молчал.

Субъект замахнулся плеткой.

— Отвечать!

Первый удар Авденаго пропустил, так неожиданно и быстро это произошло, но второго уже ожидал и стукнул субъекта в нос. Правда, он метил в глаз, но нос — даже еще и лучше.

— Ты! — заорал Авденаго. — Сдурел? Кого лупишь? Вот!

И он показал кулак, повернув руку так, чтобы тот видел кольцо с топазом. Камень светился нездешним светом, тихим и чистым.

— Видал? — добавил Авденаго и с силой наступил субъекту на ногу.

Тот взвыл, чего Авденаго уж никак не ожидал, потряс головой, мотая сальными черными волосами, затем несколько раз подпрыгнул на месте, словно проверял — целы ли ноги после соприкосновения с жуткими сапожищами чужака и готовы ли они по-прежнему служить своему владельцу.

— Кто главный? — строго спросил Авденаго.

— Тахар… — ответил субъект.

Он еще раз покосился на кольцо и медленно вжал голову в плечи.

— Рассказывай, — велел Авденаго.

— Что?

— Пока провожаешь до Тахара — рассказывай, — пояснил Авденаго. — Во всех подробностях. Что здесь происходит и прочее.

— А, — субъект немного просветлел лицом, — ну да… Конечно. Работы идут обычным ходом. Умерших — обычное число. Пополнения — недавно было, но не хватает и желательно бы еще. Как обычно. Вот такие дела.

— Понятно, — сказал Авденаго. — А ко мне что же сразу с плеткой? А? Нехорошо, братец.

— Больно вы на них похожи, — объяснил тип. — По первому впечатлению. С лица практически такой же. Кожица гладенькая, беленькая, нежная. Ее плетка со второго раза рвет напрочь.

— Здесь люди работают, что ли? — прищурившись, Авденаго еще раз оглядел стенки карьера.

— А кто же еще? — субъект ухмыльнулся, показав ярко-оранжевые зубы.

«Интересно, это у них мода такая — зубы красить, или у него от природы? — подумал Авденаго. — И вообще… он же гоблин! Настоящий».

В короткий, пронзительный миг для Авденаго сделался абсолютно ясен замысел Морана Джурича.

Чего больше на свете боялся Денисик? Армии. Вот и угодил в армию.

Кого боялся он сам, Миха Балашов, Авденаго? Гоблинов. Ну так вот они, гоблины. В самый эпицентр ихней бесчеловечной цивилизации, можно сказать, угодил. Выкарабкивайся, любезный Авденаго, как можешь и как умеешь, авось жив останешься.

И наверняка со всеми остальными клиентами Морана, сколько их ни было, аналогичная же история приключилась. У Авденаго еще имеется кое-какое преимущество: он все-таки знает Морана лично и в состоянии предвидеть… ну хотя бы кое-что. Потому что Моран способен на такие вещи, которые предвидеть не под силу решительно никому, даже родственникам.

Непонятной оставалась для Авденаго лишь цель, с которой Моран проделывает все эти штуки над живыми людьми. То ли перевоспитывает он своих клиентов, то ли грубо издевается над ними.

«Наверное, это от человека зависит, — подумал Авденаго. — Если ты трус и дурак, то путешествие превратится для тебя в сплошное издевательство, а если ты храбрый и умный — в испытание. Пройдешь с честью и вернешься домой молодцом».

Он внимательно, не спеша обвел глазами карьер. Теперь можно было хорошо рассмотреть и ступени, и выступы на почти отвесной стене — дорожки, и самих рабочих: с тележками, кирками и лопатами. Все люди были одеты приблизительно гак же, как и Авденаго. Кроме того, у большинства на ногах имелись кандалы. Они были мокры и грязны, безнадежность стекала по долгим морщинам, прорезавшим их лица. Волосы их были длинны, равно как и бороды. В общем, картина полной безотрадности.

Авденаго не мог отделаться от ощущения, что все это ненатуральное. Не бывает же так на самом деле! Картинные позы людей — воплощенное страдание, тупые взгляды, которые они бросали на надсмотрщиков, глухие стоны и натужное хеканье — все выглядело совершенно неестественным, игрой на публику.

Вводя визитера в маленькую пещерку под скалой, гоблин провозгласил:

— Некто!

Авденаго остановился на самом пороге. Он вовсе не торопился расставаться со светом дня, пусть это даже такой хилый свет и такой неприятный день.

Однако увиденное приятно удивило его. Пещерка была обставлена довольно роскошно — по пещерным меркам, разумеется: лохматые шкуры на стенах и на полу, низкая толстоногая тахта, сколоченная из распиленных пополам древесных стволов, несколько тяжелых подушек (набитых опилками). Возле тахты стояли корзина с круглыми хлебцами и кувшин с каким-то напитком. Все это освещалось тремя медными лампами. Теплый розовый свет наполнял пещеру теплом и уютом. Этот свет сам был как пушистая звериная шкура, в которую хотелось закутаться.

Словом, обитель эта чрезвычайно понравилась Авденаго. С первого взгляда понравилась.

А вот что не пришлось ему по душе — так это хозяин пещерки, восседавший на тахте и потягивавший из кувшина, точь-в-точь как любил делать Джурич Моран.

Лицо хозяина было темным — и это была не благородная шоколадность и даже не злодейская вакса, а какая-то неопределенная серая грязца. Неведомо каким образом пробудившийся в Авденаго инстинкт подсказал ему, что подобный цвет кожи — верный признак принадлежности к низшей касте.

Глазки хозяина заплыли, нос расползся на пол-лица (при ближайшем рассмотрении оказалось, что он когда-то был сломан), кривенькая ухмылка обнажала один из клычков. Клычок оранжевый. Определенно, если это и мода, то прочно укоренившаяся.

— Пусть некто войдет, — распорядился Тахар.

Авденаго тотчас переступил порог.

— Я Тахар! — сообщил хозяин пещеры.

— Я Авденаго! — сказал Авденаго. Ему вдруг стало невыразимо смешно, он даже подавился, боясь расхохотаться.

— Почему ты не в цепях? — спросил Тахар.

Авденаго передернул плечами:

— Это не для меня. Цепи. Ха!

— Ты не смеешь решать, что для тебя, а что — нет, — возмутился Тахар, но в его голосе прозвучала нотка неуверенности.

Авденаго улыбался и молчал.

— Ты снял их? — настаивал Тахар, с каждым мгновением все острее ощущая собственное бессилие перед чужаком. — Как тебе это удалось? Я должен знать!

Тахар чуть приподнялся на своей тахте.

— Ты обязан мне рассказать! Я обязан поддерживать порядок! Как ты снял их?

— Разве у меня есть борода? — спросил Авденаго.

Тахар с силой вдавил короткие жесткие ресницы в щеку — моргнул. Ага, проняло — тролль удивился.

«Тролль. Не гоблин, — строго напомнил себе Авденаго. — Тролль — это раса или, скажем так, национальность. Гоблин — состояние души, отчасти влияющее на физиологию. То есть тролль, при определенных обстоятельствах, может стать гоблином… И человек тоже. Возможно, человек — даже в большей степени.»

Авденаго стало спокойно.

Он обрел полную уверенность в себе и не сомневался в том, что при первом же разговоре взял верный тон. Одно лишь немного смущало Авденаго: он не знал, как выглядят тролли, принадлежащие к высшим кастам. Например, какой у них цвет кожи, совсем светлый или совсем черный. А вот что не серый — это ясно.

— У тебя нет бороды, — проговорил сбитый с толку тролль и махнул рукой: — Продолжай.

— Если бы я пробыл здесь достаточно долго, у меня выросла бы борода, — сказал Авденаго.

— Не обязательно, — возразил Тахар. — У некоторых не растет.

— У меня бы выросла.

— Почему?

— У мужчин моей расы растет.

— Ты мужчина?

— Да, и при том моей расы.

— Понятно.

Тахар погрузился в молчание. Он взял кувшин и основательно приложился к нему. Потом показал на кувшин своему гостю:

— Хочешь?

— Я не пью из одного кувшина с теми, о ком не знаю, насколько они ко мне враждебны, — ответил Авденаго высокомерно.

— А если бы ты точно знал, что я — твой самый лютый враг?

— Ты никак не можешь быть моим лютым врагом, — сказал Авденаго. — Это исключено. Лютый враг должен быть тебе ровней, а ты мне не ровня.

— Но если бы был? — настаивал Тахар.

— Тогда — несомненно.

— Ты тролль?

Было заметно, что Тахару нелегко было задать этот вопрос: несколько мгновений он явно собирался с духом, сопел, жмурился, облизывал свой торчащий изо рта клычок длинным темно-фиолетовым языком.

— Я раб Морана Джурича, — тотчас же ответил Авденаго. — Я — свободный человек, и ты не смеешь мне приказывать, потому что ты мне не ровня.

— Если ты раб, то не можешь быть свободным, — возмутился Тахар.

Авденаго ждал этого возражения и приготовился заранее.

— Раб Морана Джурича в тысячу раз свободнее любого из вас, жалкие карьерные грызуны.

— Почему это, а? — Тахар растянул губы в неприятной ухмылке.

— Во-первых, потому, что Моран Джурич — могущественный и великий тролль из Мастеров, уроженец Калимегдана и почетный гражданин этого прекрасного города… А во-вторых, потому, что Морана Джурича здесь нет, стало быть, я свободнее всех свободных. Понятно?

— Ты воистину выкормыш Морана Джурича! — сказал Тахар. Теперь он не скрывал восхищения. — Мой подручный говорит, у тебя его кольцо.

— У меня — мое кольцо, — заявил Авденаго и протянул вперед руку.

Тахар восхищенно уставился на колечко с топазом и искусственными рубинчиками.

— Я ощущаю присутствие Морана Джурича! — прошептал он благоговейно, не смея даже дохнуть на кольцо, чтобы случайно своим дыханием не затуманить его свет.

Авденаго сжал руку в кулак и медленно спрятал ее за спину.

— Не обкрадывай меня своими жадными взглядами! Мое кольцо — не для того, чтобы ты на него смотрел.

— Конечно, — пробормотал Тахар.

— Теперь слушай, — Авденаго решил, что достаточно утвердился в новом для него мире, и сел на тахту рядом с Тахаром, — я голоден и потому намерен отдыхать.

Как-то раз Моран Джурич рассуждал при Авденаго (поглощая суп и прерываясь лишь для того, чтобы накрошить в тарелку еще больше хлеба), что для большинства живых существ «отдыхать» и «есть» являются синонимами, как бы они это ни отрицали. «Любой академик во время еды расслабляется. Поэтому все депрессивные люди толстые. Я читал научную статью», — объяснил Моран.

Тахар резко, как заводная игрушка, повернулся в сторону Авденаго. Мгновение тролль смотрел неподвижно, затем отрывисто хлопнул в ладоши.

Тотчас тот, который привел Авденаго, выскочил из-за стены и возник в дверном проеме.

— Еды! — рявкнул Тахар.

Тролль исчез.

Теперь следовало ждать, сохраняя видимость полного равнодушия. Авденаго сидел, скрестив ноги, на тахте и не двигался. И Тахар тоже замер. Оба смотрели прямо перед собой.

Именно в эти мгновения Авденаго ощутил, как уходит от него и исчезает — кажется, навсегда, — некий Миха Балашов. «Если уж так сложилось, что ты — неудача матушки-природы, — подумал Авденаго, — нужно просто-напросто перестать быть собой. Отойти в сторонку и оттуда любоваться на собственную неполноценность. Кажется, это называется „выйти из себя“… Интересно, что сказал бы Николай Иванович? Ведь выйти из себя — значит разозлиться. Или нет? В любом случае, Михе Балашову здесь не место, а Авденаго — напротив, самое место».

Вернулся, наконец, посланный за угощеньем тролль, принес на блюде куски жирного мяса, обсыпанного жгучими пряностями. Пряности были не размолоты, а раздроблены камнем, поэтому кусочки их были очень крупными, некоторые — с горошину. Очевидно, троллям нравится их разгрызать, подумал Авденаго.

Блюдо поставили между обоими сидящими на тахте. Авденаго краем глаза следил за Тахаром. Тот не двигался с места. Очевидно, ожидал, пока гость первым возьмет кусок.

Авденаго махнул прислуживающему троллю и, когда тот приблизился, указал пальцем на блюдо:

— Возьми вот этот и держи, только крепче.

Тролль подхватил здоровенный кус и вопросительно посмотрел на Авденаго.

Потянувшись вперед, Авденаго вцепился зубами в мясо. Он дергал головой и энергично двигал челюстями до тех пор, пока не отгрыз кусок. Пока он жевал, услужающий тролль преданно смотрел ему в рот немигающими черными глазками.

Тахар тоже приступил к трапезе. Вид у хозяина пещеры сделался скорбным. Очевидно, он привык к тому, что слуга держит мясо для него, а не для кого-то другого. Но — ничего не поделаешь; Авденаго явился от Морана Джурича, у Авденаго есть кольцо с прозрачным камнем, на дне которого отражается Моран Джурич собственной персоной, и не просто отражается, но еще и грозит ножом.

Авденаго жевал так усердно, что челюсти у него заболели. Мясо показалось ему невероятно вкусным — осталось неясным, в приправе ли тут дело или же в самом мясе (кстати, что это было? телятина, баранина или что-нибудь совершенно экзотическое? Авденаго предпочел не выяснять). Никогда прежде Авденаго не ощущал подобного: сначала ему приходилось разгрызать нечто жесткое, как подошва, и это стоило немалых трудов, но в какой-то миг все усилия окупались, являлся вкус, и весь организм начинал буквально стонать от наслаждения, а под конец, когда вкус уже иссякал, челюсти отдыхали на том, что оставалось недоеденным. В общем, троллиные впечатления заполнили все естество бывшего Михи Балашова, допризывника и троечника.

Он допил остатки вина из тахаровского кувшина, обтер пальцы об одежду слуги и махнул тому, чтобы уходил.

Тахар торопливо заглотил то, что еще оставалось у него в руке.

— Я доволен, — сообщил Авденаго. — А теперь расскажи мне некоторые вещи.

— Какие, мой господин? — Тахар чуть пригнул голову, признавая превосходство Авденаго. Из кольца на Тахара посматривал Джурич Моран — теперь он усмехался.

— Да все, — сказал Авденаго развязно. Он растянулся на тахте, заложил руки за голову. «Отобрать у него, что ли, эту пещерку да зажить здесь? — подумал он. И тотчас спохватился: — Да что я, совсем рехнулся! Вот уж точно, правильно говорят: еда — самый страшный наркотик. Совсем я голову потерял. Да к этой пещерке с тахтой прилагается вовсе не телевизор с мультиками и программами МузTV, а карьер — со всеми рабочими, тележками, надсмотрщиками, горной породой и этим… что они тут добывают… может, радиоактивное… Нет уж. Нужно подыскать для себя кого-нибудь рангом повыше и прибиться к нему».

— Расскажи-ка мне, Тахар, — медленно произнес Авденаго, — каковы последние известия от вашего правительства.

* * *

Серая Граница между миром троллей и миром людей и эльфов пришла в движение. Она начала смещаться несколько десятилетий назад, так что владения троллей постепенно расширялись, а владения тех, других, наоборот, становились все более тесными.

Это самое важное.

Это происходит по нескольким причинам.

Одну хорошо знает Джурич Моран, потому что он сам является этой причиной. Разумеется, полное и подлинное знание о происходящем доступно лишь высшим обитателям Калимегдана; но и досюда, хвала Пяти Ветрам, кое-какие слухи доходят! Посланнику Морана и сомневаться нечего: здесь, внизу, о многом осведомлены, и мало найдется вещей, которые оказались бы для здешних обитателей такой уж убийственной новостью.

Из всех Мастеров Джурич Моран всегда был самым великим и самым одаренным и поэтому не испытывал никакого страха перед собственными творениями. Другие Мастера то подступаются к новым работам, то отступают от них, и подолгу длится это колебание, прежде чем они по-настоящему возьмутся за дело. Один только Моран не ведает сомнений, и если уж какая-то идея приходила ему на ум, он тотчас воплощает ее и выбрасывает в мир, нимало не заботясь о том, что станет с миром.

Доводилось ли любезному гостю когда-либо лакомиться куском сыра? Тролли, как общеизвестно, не слишком жалуют сыр, потому что видят в этом предмете не столько угощение, сколько надувательство: ведь сыр почти на треть состоит из дырок! Но все-таки и сыр бывает очень вкусен… Что, впрочем, никак не относится к делу.

Подобно тому, как сыр изъеден отверстиями, которые не позволяют едоку расслабляться — какое уж тут расслабление, если язык все время проваливается в дырки, а зубы то и дело норовят укусить пустоту! — подобно этому и мир изъязвлен провалами. Или еще их можно назвать «ущербом». И причинил этот ущерб не кто иной, как Джурич Моран, точнее — создания рук и воли его.

Подробнее же здесь не знает никто.

Другая причина того, что Серая Граница надвинулась на мир людей и эльфов, — в троллиной доблести! Потому что троллям удалось захватить самого защитника Лутвинне, того, кто оберегал приграничный замок, а после его смерти — и его жену Ингильвар.

— Ингильвар — имя благородной женщины, — заметил Авденаго.

— Она потеряла свое имя, пока находилась у нас в плену, — с гордостью сообщил Тахар. — Она влачила дни среди нас как Безвестное Никто долгое, долгое время… Но потом ее обменяли или, лучше сказать, продали, так что теперь ее здесь нет.

— Оно и к лучшему, — заметил Авденаго. — Эльфы не должны жить у троллей, а тролли — у эльфов.

— Для этого и существует Серая Граница, — подхватил Тахар. — Вижу, мой господин хорошо разбирается в существе дела.

Он льстиво улыбнулся, сверкнув оранжевыми зубами.

— Я разбираюсь лишь в том, в чем разбираюсь, и существо дела не входит в круг предметов, в которых я разбираюсь, — молвил Авденаго.

Краем глаза он следил за своим собеседником. Но Тахар, один раз признав превосходство гостя, больше не сомневался в его мудрости и причастности к судьбам великих мира. Поэтому и последнюю тираду Авденаго тролль воспринял с восторгом. Несколько минут он квохтал и тряс животом, изображая почтительный смех, а затем, повинуясь знаку Авденаго, прекратил веселье и продолжил рассказ.

— Серая Граница — не просто черта на земле, как воображают невежественные крестьяне, которые никогда не ходят дальше ближайшего городка да и то в ярмарочные дни. Когда настанет ночь, мой господин получит возможность взглянуть на небо и звезды, и он сразу же увидит, что не только земля, но и небо отличаются в нашем мире от тех, что за границей! Мы — совсем другие. Мы не можем существовать за Серой Границей, если только она не передвинется еще дальше и не съест эльфийские земли окончательно и бесповоротно.

— Мне неприятно думать об эльфах, — сказал Авденаго.

Тахар кивнул:

— Нет ничего отвратительнее эльфов. Они похожи на жилистых насекомых. Они и на ощупь нехороши: скользкие, как будто их отполировали или смазали маслом. Огонь в их глазах горит лишь на поверхности, не проникая в глубину. Смысл Бесконечности им неведом. Бездна для них — пустой звук. — Тролль покачал головой. — В животе любого тролля больше от Бесконечности и Бездны, чем в душе любого эльфа.

— Хорошо сказано! — воскликнул Авденаго и схватил кувшин.

Кувшин оказался пуст, что несколько обескуражило и гостя, и хозяина.

Был вызван услужающий тролль, кувшин снова наполнился, и беседа потекла опять согласованно, с каждой минутой делаясь все интереснее.

— Но эльфы неприятны не только на ощупь и вкус, — продолжал Тахар. Глазки его светились, щеки пузырились — от удовольствия он раздувал их и трогал изнутри языком. Всякая досада на высокомерного гостя окончательно исчезла. — Эльфы научились уничтожать нас в своем проклятом замке. Они так горды, что даже не удостаивают марать о нас свои беленькие ручки! Нет, эту грязную работу совершает за них магия… Здесь, внизу, не слишком-то хорошо разбираются в подобных штуках, но говорят, что защитница Гонэл, — та, что сейчас держит оборону приграничного замка с той стороны, — установила над воротами каменных зверей. Если тролль пройдет мимо этих зверей, он умрет.

— Это как в магазинах самообслуживания, — с пониманием кивнул Авденаго. — Индикатор. Когда выносишь краденое, со штрих-кодом и всеми делами, оно начинает пипикать.

— Вот именно! — подхватил тролль. — Смерть почти сразу — и при том всегда мучительная.

— Эльфы, — сказал Авденаго.

— Вот именно.

— Чего от них еще ожидать?

— Вот именно.

— Но скоро мы положим этому конец! — воскликнул Тахар. — Сейчас мы еще слабы, потому что у нас не стало великого правителя.

— А нам необходим великий правитель, — добавил Авденаго.

— Разумеется, необходим! — Тахар уставился на гостя с искренним удивлением. — Странно слышать, как ты, мой господин, ставишь это под сомнение.

— Я ничего не ставлю под сомнение, — возразил Авденаго. — Напротив, я это утверждаю!

— И я это утверждаю! Великий правитель был бы сейчас как нельзя более ко времени. Черная Комоти даст ему жезл для побивания врагов. Уже несколько сотен лет Черная Комоти никому не давала жезла, и враги наши процветали, а такого быть не должно.

Авденаго подумал почему-то про Денисика и с жаром кивнул:

— Вот бы их всех жезлом по голове!

— Черная Комоти знает, когда надлежит тому быть.

— Точно.

— Назначен Великий Камбай, — прибавил Тахар воодушевленно. — Лучшие соберутся в Комоти, у подножия Комоти, и там произойдет Великий Камбай.

— А ты поедешь на Великий Камбай?

— Нет, — сказал Тахар печально. — Я не лучший. И я не могу оставить карьер. Эти скоты взбунтуются или разбегутся, или другие надсмотрщики все разворуют… Я не могу поехать на Великий Камбай! Проклятье! Я не могу поехать на Великий Камбай! Не могу!

— Дурно, когда нельзя оставить дело на подчиненных, — сказал Авденаго.

— Точно.

— Скажи, Тахар, — Авденаго отпил из кувшина и передал его соседу, — что вы здесь добываете?

— Красивый облицовочный камень, — сказал Тахар и икнул. — Очень красивый. Бледно-зеленый с золотыми прожилками. Или с медными. Иногда он более темный, этот ценнее. А порой мы находим пещеры и в них — самоцветы. Медные розы, рубины. Да, рубины тоже!

— Ясно… — Авденаго посмотрел на свое кольцо.

Тахар проследил его взгляд.

— Нет, таких красивых камней мы здесь не находим.

— Понятное дело, ведь этот — из совершенно особенного места. И я добыл его с риском для жизни, — прибавил Авденаго.

Тахар недоверчиво покачал головой.

— Не было никакого риска, если рядом находился Джурич Моран.

— Джурич Моран находился рядом, но он-то и представлял главную опасность для моей жизни…

— Понимаю.

Кувшин снова перешел из рук в руки.

— А эти рабочие… которые в цепях и с тачками… не говоря уж о кайлах, молотках и лопатах, гм, да… — заговорил Авденаго, обтирая рот. — Они кто?

— Пленные.

— Понимаю, что не добровольцы. Но кто они такие?

— По большей части люди. Эльфы не выдерживают и пяти дней, а фэйри — те сразу исчезают. Не знаю уж, куда. Я с фэйри не связываюсь. Мне однажды привели, так, для смеху. Страшненькая — глаз не отвести, вся зеленая какая-то. Я ее сразу отпустил. Чтобы не связываться. Я с фэйри не связываюсь.

— Эльфов тоже сразу отпускаешь?

— Нет, этих не отпускаю. Пусть дохнут. Да их почти и не приводят. Дольше всех продержался Лутвинне.

— Кто это?

— Я о нем уже рассказывал, — напомнил тролль. — Защитник Лутвинне, хозяин приграничного замка. Я думаю, две причины было, почему он долго продержался…

Тахар растопырил два пальца.

— Во-первых, Лутвинне был наполовину человеком. А человек устроен сложнее эльфа и вполне выдерживает присутствие как абсолютного света, так и абсолютной тьмы. Человек отзывается Бездне, если ты понимаешь, о чем я. Человек догадывается о смысле Бесконечности.

— Человек так устроен, что ему периодически бывает необходимо ощущать нечто большее, нежели он сам, — объяснил Авденаго, повторяя одно из кстати вспомнившихся высказываний Николая Ивановича. — Если нельзя вверх, он глядит вниз. И всегда находит.

— Вот и я о том же, — подхватил Тахар. — Лутвинне наполовину человек, вот он и выдержал. А вторая причина, — Тахар пошевелил вторым пальцем, — заключалась в том, что его держали в городе, можно сказать, под дружеским приглядом, а не отправили ко мне на карьер. У меня-то на карьере, будь он даже на три четверти человеком, все равно больше года бы не сдюжил. Вот как я думаю.

— Ага, — сказал Авденаго. — Стало быть, это — люди. А женщины есть?

— Может быть, и есть, я не следил. Мне кого привозят, я тех к делу и приставляю.

— Ясно, — сказал Авденаго. — Скучно тебе здесь, с ними?

— Не то слово! — обрадовался Тахар. — Вот ты понимаешь!

Он быстро выхлебал побольше вина и ткнул Авденаго кувшином в бок.

— Угощайся, пока не закончилось.

— Только это и остается, — сказал Авденаго. — Раз ты не можешь поехать на Великий Камбай.

— Да я просто с ума схожу, когда об этом думаю! — заревел Тахар. — Ведь такое бывает раз в сто лет, не чаще!

— А я могу туда поехать?

— Ты? На Великий Камбай? — Тахар воззрился на Авденаго так, словно ему явили какую-то неожиданную для здешних мест драгоценность. — Да, — медленно проговорил тролль, — думаю, ты вполне можешь. Ведь ты — посланец Морана, его принадлежность, его создание, и у тебя есть твое кольцо, в котором ты носишь образ своего господина… Тебя будут рады видеть на Великом Камбае!

— А как я доберусь до Комоти?

— Я дам тебе провожатого, — расщедрился Тахар. — Комоти — красивый город. Там даже есть здание!

— Одно?

— Разумеется, и это — храм Комоти. Ты все увидишь. Я был несколько раз в Комоти, но на самой Комоти — ни разу.

— На ком?

— Комоти — это гора.

— Понятно.

— И там обитает Черная Комоти.

— Богиня?

— Она — Черная Комоти. Не называй ее богиней. Она не богиня. Она — Черная Комоти.

— Ясно, — сказал Авденаго. — В городе Комоти есть одно-единственное здание — храм Комоти, но сама Черная Комоти обитает не в городе, а в горе Комоти.

— В этом только троллю разобраться под силу, — гордо произнес Тахар. — Ты разобрался.

— Наверное, я тролль, — вздохнул Авденаго. — Моран Джурич ничего не говорил мне на сей счет. Оставил в неведении.

— Он не говорил тебе, кто ты? — поразился Тахар и медленно покачал головой. — Моран Джурич очень жесток. Он всегда был жестоким, только я никогда раньше не знал — до какой степени.

— Ничего, я привык, — утешил собеседника Авденаго.

— Все равно, он жесток, — упрямо повторил Тахар. — Как и подобает высшему троллю из Мастеров, и даже еще страшнее. Но так даже лучше. На Великом Камбае ты увидишь по-настоящему жестоких троллей. Истинных и великих! Там будут Эхуван и Нитирэн, и Тагана. Их имена рождают мурашки в моем теле.

— Кто из них победит в Великом Камбае?

— Это неизвестно, но если выбрать себе в покровители того, кто впоследствии будет побежден, то можно утратить левую руку, а может быть, и жизнь. Победители не щадят сторонников побежденных.

— Справедливо.

— Тебя это восхищает?

— До глубины души!

Они допили вино.

Утыкаясь щекой в лохматое плечо Тахара и проваливаясь в приятный сон, Авденаго подумал: «Хорошо принадлежать к таком народу…»

## Глава шестая

Раньше никто и никогда не пытался угодить Михе Балашову. Сделать так, чтобы ему было хорошо, чтобы он одобрил, покивал, похвалил. Сколько Авденаго ни напрягался, ничего на ум не приходило, и в конце концов причуды памяти вынесли его на скудный брег его раннего детства и явили бабушку.

Бабушку эту он не вспоминал уже лет десять. Она умерла, когда Мишеньке было всего пять, на похороны его не взяли, чтобы не травмировать ребенка (оставили с какой-то курящей соседкой, которая все то время, что Мишенька у нее сидел, пускала дым в зеркало и рассматривала свое отражение в мутном стекле, — она потом ему долго снилась, и он думал, что это — сама Смерть).

Бабушка исчезла бесследно, незаметно. Как будто и вовсе не было ее.

Мать о ней никогда не заговаривала, а когда мальчик однажды спросил, ответила неопределенно: «Неужели ты ее помнишь?» И он вдруг понял, что — нет, не помнит. Совсем.

А тут вдруг возникла картинка: мятые конфеты «Коровка» и ласковый шамкающий голос: «Кушай, Мишенька. Какой хороший мальчик. Радуйся, пока ты хороший. Маленькие — такие хорошие! Потом-то вырастешь и будешь козлом, как и все». Ласково так говорила, без тени сожаления или сомнения, все равно как о смене времен года или варке варенья.

Мишенька понятия не имел, как выглядят козлы. Он был городским ребенком, поэтому речи бабушки скользнули тогда как бы мимо его сознания. «В неведении счастье», — сказал бы, наверное, Николай Иванович. Моран, впрочем, наверняка другого мнения.

Да, бабушка пыталась ему угодить. И совсем бескорыстно, между прочим, вовсе не для того, чтобы отменить или отсрочить неизбежного «козла». Она Мишеньку и «козлом» бы любила.

Прошло пятнадцать лет — и вот второе существо, встреченное Михой Балашовым, старательно угождает ему. И тоже — без всяких там особенных видов на будущее. Понятно ведь, что Авденаго уедет на Великий Камбай и, если угадает будущего победителя, сделается могущественным. И вряд ли уж вспомнит потом о скромном смотрителе карьера. До того ли будет Возвышенному Авденаго? Явно не до того.

Авденаго шагал по дну карьера, а Тахар двигался рядом, засматривая ему в лицо.

— Скользко здесь, — пояснил он, когда Авденаго случайно встретился с ним взглядом. — Как бы ты не поскользнулся.

— А ты следи, — предложил Авденаго. — Если что, лови за руку.

— Хе-хе. Тролли друг друга за руку не ловят.

Авденаго фыркнул:

— Это просто такое выражение. Конечно, тролли за руку друг друга не ловят!

Он слышал, как Тахар прошептал: «Просто выражение такое!».

Они добрались до лестницы, вырубленной в почти отвесной скальной стене, и поднялись до первого уровня. Из тоннелей, пробитых в скале, доносился грохот — там шли работы.

— С прошлых дождей не можем пробиться сквозь толщу, — горестно сообщил Тахар. — Здесь должна быть медная жила. Нутром чую! — Он стукнул себя кулаком по животу. — У меня от близкой меди всегда несварение.

— Признак верный, — кивнул Авденаго.

— Бьемся, бьемся… Им ведь, канальям, и дела нет до моего несварения! — Тахар мимоходом ткнул сложенным пополам кнутом в шею какого-то бедолагу, проходившего мимо с лопатой. Бедолага даже не обратил внимания на тычок. — Еле ползают!

— Возможно, слишком твердый камень? — предположил Авденаго.

— И я говорю, — подхватил Тахар. — Камень твердейший; а несварение… — Он сморщился. — Лучше не думать.

— Вот и не думай, — посоветовал Авденаго.

— Мне еще повезло, — произнес Тахар после паузы. — Запоры или там несварение… На соседнем руднике, где бериллы добывают, — там смотрителем некий Нодухума. По правде говоря, этот некий Нодухума — мой троюродный брат, если считать с материнской линии и учитывать вторые браки.

— Ясно, — сказал Авденаго.

— У него камни в печени, — продолжал Тахар. — И как близко по-настоящему ценный берилл, так эти камни начинают шевелиться. Кровью и песком мочится! Кровью и песком! Но своего поста не покидает.

— Истинный тролль.

— Я и говорю, — Тахар перевел дух и задрал голову. — Вон там, второй ярус сверху, пещера. Видишь?

Авденаго посмотрел туда, куда указывал тролль. Пещера ничем не отличалась, на его взгляд, от всех прочих: зловещее отверстие в скале, сравнительно ровной круглой формы. И вокруг копошатся мурашками люди.

— Вон там, как я ощущаю, должна проходить медная жила. Там она ближе всего подступает к поверхности. Но они не желают проникаться моими страданиями! Равнодушные скоты. Будь на их месте кто-нибудь менее бессердечный, давно бы уж вскрыли жилу и избавили меня от мук.

— Стало быть, смотрителями рудников становятся те тролли, у которых есть этот дар — ощущать близость полезных ископаемых? — спросил Авденаго.

— Дар? — Тахар страдальчески сморщился. — Назови это лучше проклятием! Но никто из нас не скрывает своего дара и не уклоняется от долга перед остальным народом. Никто. Все мы готовы служить на рудниках и, жертвуя своим телом, помогать добыче руды. Если ты сумеешь угадать победителя и не погибнешь во время Великого Камбая, — ты ведь вспомнишь о Тахаре? О Тахаре, который приносит жертвы?

— Думаю, мне не придется вспоминать о тебе, ведь я тебя и без того никогда не забуду, — сказал Авденаго.

— О! — произнес Тахар с непонятным выражением.

— Ты стал первым троллем, которого я встретил, вернувшись в отчизну, — сообщил Авденаго.

«Выразился! — запоздало подумал он. — „Вернувшись в отчизну“! Сказал бы еще — „в фатерлянд“! Я ведь все-таки не тролль… или? Ох, Джурич Моран, объяснил бы ты мне побольше, а то ведь так и помру в полном неведении происходящего!»

Тахар сжал кулак и приблизил его к скуле Авденаго. Медленно, как бы с усилием преодолевая невидимую преграду. Авденаго даже не моргнул. Тролль прикоснулся костяшками пальцев к лицу собеседника и постоял так мгновение, потом опустил руку.

— Я тоже никогда тебя не забуду! — провозгласил он. И совсем буднично кивнул на лестницу: — Что, лезем наверх?

Они начали восхождение. Перил здесь не было, даже веревочных, поэтому Авденаго просто переставлял ноги и старался не смотреть вниз. И даже не думать о том, как высоко они уже забрались. И еще о том, что можно, в принципе, упасть.

«Если я тролль, то меня это заботить не должно, — размышлял он. — Но тролль ли я?»

Он решил проверить это самым простым способом — попытаться понять, какие чувства вызывают в нем пленные. Если люди в оковах и с тачками пробудят в Авденаго жалость, значит, он — человек, как и они. В природе всех живых существ жалеть себе подобных, разве нет?

Едва лишь оказавшись на надежной площадке, Авденаго внимательно осмотрелся по сторонам. Он подолгу задерживал взгляд то на одном рабочем, то на другом, а потом опускал веки и терпеливо прислушивался к себе.

Но слышал лишь молчание. Сердце не отзывалось ни на одну из картин.

Может быть, будь хоть кто-то из этих существ без бороды, в джинсах и свитере, Авденаго и испытал бы к нему родственные чувства. Но все они были облачены в грязно-коричневую рванину, все заросли волосом и были покрыты пылью и комками глины. Ни цвет кожи, ни разрез глаз не воздвигает таких непроходимых барьеров между людьми, как проклятые категории «умытости-неумытости», «бородатости-безбородости», «оборванности-ухоженности». Негр и белый гораздо больше похожи друг на друга, нежели умытый и чумазый. Да что там негр — тролль гораздо ближе белому человеку, если тролль добротно одет и пахнет приятно: горьким дымком и шерстью дикого зверя.

Вот почему Авденаго упорно не признавал в рабочих с тачками своих собратьев по расе. «Если они люди, — решил он после того, как очередное костлявое существо протащилось мимо, звеня цепями и сверля землю угрюмым взглядом, — то я, очевидно, нет. Хвала Пяти Ветрам, что это так!»

Они остановились перед входом в ту пещеру, которая причиняла Тахару столь невыносимые страдания.

— Не хочешь ли заглянуть внутрь? — осведомился Тахар.

— Мне не хотелось бы проделывать путь в темноте без провожатого, — ответил Авденаго.

— Я буду твоим провожатым!

— Ты ведь мучаешься, когда приближаешься к медной жиле, — возразил Авденаго. — Было бы невежливо подвергать тебя лишним страданиям.

— Подвергаться страданиям — мой долг, — ответил Тахар. — А ленивые и неблагодарные скоты этого не понимают! — Он погрозил кнутом веренице рабочих, проходивших с тачками по дорожной спирали. — Думают, что только они одни здесь мучаются. Воображают, будто жизнь должна вообще протекать без мучений.

— Жизнь никому ничего не должна, — изрек Авденаго.

— Образ мыслей, достойный тролля, — в очередной раз похвалил его Тахар.

«Не слишком ли часто он это повторяет? — подумал Авденаго. — Наверное, он ужасно хочет мне угодить…»

От этой мысли сладкое тепло разлилось у Авденаго по кончикам пальцев.

Все-таки здорово быть могущественным.

Если бы он был ничтожным, его улыбка не стоила бы и гроша — ее бы просто никто не замечал. А так от его улыбки расцветают счастьем лица. Ну, по крайней мере, одна троллиная физиономия.

Тахар снял со стены факел, зажег его, и они углубились во тьму тоннеля.

Сначала Авденаго не видел ровным счетом ничего, кроме каменной стены и грубых бревенчатых подпор. Оранжевое пламя факела все время прыгало впереди, так что глаза начинали болеть от чересчур яркого света.

Затем тоннель немного расширился, подпор стало больше, и замелькали другие огоньки. Теперь Авденаго видел гораздо лучше. Полтора десятка факелов были воткнуты в специальные держатели на стене. Они озаряли большую пещеру, в которой стоял страшный грохот: там трудилось больше десятка рабочих. По дну пещеры когда-то протекала река, но теперь она вся была завалена пустой породой и песком. Под ногами хлюпало и чавкало и изредка, пробившись в микроскопическую паузу между ударами молотков о камень, доносилось журчание подземной воды.

Авденаго видел, что камень действительно поддается с трудом. Люди отбивали кусок лишь после долгих усилий.

— Это здесь, — сказал Тахар, с тоской втягивая ноздрями воздух. — Я чую ее запах, она проникает ко мне в кровь и — о-о! — причиняет боль.

Он с силой хлестнул по плечам рабочего, оказавшегося ближе других.

— Слыхал? Я страдаю, ты, бездельная тварь! Я страдаю! Я страдаю, а тебе и дела нет! Ты не страдаешь! Ты ленишься! Ты не хочешь прекратить мои страдания!

— Оставь его, — сказал Авденаго, морщась. От рабочего пахло слишком резко. «Наверное, это запах страха, — подумал Авденаго. — Запах бессильной человеческой злобы. Они все тут злые».

— Он не страдает, — почти жалобно сказал Тахар.

— Я буду страдать вместе с тобой, — утешил его Авденаго. — Нарочно приму какое-нибудь снадобье, чтобы вызвать у себя запор. Хочешь?

— Очень хочу, но… это слишком большая честь для меня!

— Ничего, — сказал Авденаго. — Я ведь потом уеду на Великий Камбай и сразу же приму другое снадобье, чтобы восстановить пищеварение.

— Все равно, это великая жертва.

Они обменялись дружескими тычками, и вдруг Авденаго громко чихнул. Тахар нашел это восхитительным и расхохотался. А пещера отозвалась едва слышным гулом.

Если бы Авденаго по-прежнему оставался в полной мере человеком — и ничем, кроме человека, — он не почувствовал бы этого гула; но в своем нынешнем состоянии он обостренно воспринимал малейшие изменения в окружающем мире. Может быть, то давал о себе знать один из даров Морана Джурича.

Очевидно, Моран все-таки заботился о том, чтобы его «экстремальные туристы» не погибали в чуждом для себя мире. По крайней мере, не погибали сразу. Благодаря полученному от Морана бонусу, они ухитрялись закрепиться и продержаться некоторое время. Не снабжай Моран своих подопечных некоей толикой «харизмы» или, быть может, таинственных умений, их скорая и бесславная смерть была бы просто неизбежной.

Гул осторожненько прохаживался в толще горных пород и не спешил повышать голос и предупреждать об опасности. Он копил силы, чтобы то, что его породило, обрушилось на головы внезапно.

— Уйдем отсюда, — сказал Авденаго и стукнул Тахара кулаком между лопатками. — Быстрее.

Тахар скривился. Его оранжевые зубы блестели от слюны.

— У меня приближается приступ, — прохрипел он. — С моей стороны было слишком самоотверженно приводить тебя сюда. Ты прав — пора уходить.

— Сейчас оно обрушится, — ответил Авденаго. — Я, собственно, это имею в виду.

— Что обрушится? — Тахар покачал головой. — Увы! Если бы! Я охотно претерпел бы любые связанные с этим неудобства, но… Запоры так внезапно не проходят. На этот счет можешь не волноваться.

Он погладил себя по животу, пытаясь успокоить вздувшийся кишечник.

— В пещере готовится взрыв, — объяснил Авденаго. — Я это ощущаю… — Он остановился, прикидывая, как бы получше объяснить собеседнику то, что с ним происходит. — Как будто у меня внутри большой барабан, и он гудит.

— С тех пор, как я надзираю за этим карьером, в пещерах ничего и никогда не взрывалось! — объявил Тахар. — Случается, оно просто так рухнет, но это — из-за слабых опор.

— Гудит, — сказал Авденаго. — Я хочу уйти. Я хочу, чтобы ты пошел со мной.

И двинулся к темному тоннелю.

— Погоди, — остановил его Тахар. — Если ты чувствуешь близость обвала, значит…

— Значит, руда обнажится, и твои страдания прекратятся! — радостно сказал Авденаго.

Тахар качнул головой.

— Значит, все рабочие, которых мы здесь оставим, погибнут, — поправил он. — Вот таким должен быть более дальновидный ответ.

— Этот ответ дальновиден для тебя, и по двум причинам, — сказал Авденаго, вполне усвоивший троллиную манеру рассуждать. — Во-первых, тебе свойственна самоотверженность, следовательно, избавление от несварения и запоров не является для тебя главенствующим. Во-вторых, ты отличаешься хозяйственным складом натуры и потому в первую очередь заботишься об инструментах и рабочих, а не о собственной безопасности. Оба факта говорят в твою пользу. Если бы я был в состоянии забыть о тебе (а я не в состоянии!), то непременно бы вспомнил после Великого Камбая. Но, поскольку я о тебе не забуду, то и вспоминать после Великого Камбая не стану. Таковы, следовательно, плоды твоей дальновидности.

Во время этой тирады Тахар радостно кивал, хотя и видно было, что он превозмогает боль. Когда же Авденаго замолчал, Тахар проговорил:

— Это лучшая речь из всех, что мне доводилось слышать! А теперь помоги мне выгнать отсюда всех этих бесполезных тварей.

— Нет ничего проще, — заверил Авденаго.

— Да им лень с места двинуться, — угрюмо ответил Тахар. — Они лучше сдохнут под камнями, чем сделают лишнее движение.

Авденаго громко хлопнул в ладоши.

— Все на выход!

Как и предсказывал Тахар, никто даже головы не повернул.

— Они думают, что это провокация и что те, кто поддастся и оставит работу, будут наказаны, — объяснил Тахар. И заорал: — Все вон отсюда! Вон!

Он подскочил к рабочим и принялся орудовать кнутом.

— К выходу! Вон! Живо! Молотки возьмите и весь этот железный лом тоже! К выходу, живо! И вон то долото подбери, его потом заточить можно будет… Вперед, живей, поторапливайтесь! Скорей, животные!

В этот момент гул начал нарастать.

— Бежим! — закричал Авденаго и, схватив факел, нырнул в тоннель первым. За его спиной слышался громкий топот ног, а подземный грохот нарастал и как будто настигал беглецов с каждым мгновением.

Они выбрались на дорогу и помчались по ней вниз. Авденаго слышал, как взорвалась пещера. Град острых камешков осыпал беглецов, но ни один не остановился, чтобы обернуться и посмотреть назад.

Только на нижнем ярусе Тахар отдышался.

— Пить! — заревел он, направляя одного из рабочих рукоятью кнута к бочке с водой. — Возьми кого хочешь и доставь сюда бочку.

Рабочий поплелся вниз. Он весь был запорошен пылью. Никого из сотоварищей он в подмогу себе не взял.

«Интересно, — подумал Авденаго, глядя в его сутулую спину, — кем он был прежде? Неужели воином? Храбрым и дерзким? Из тех, которые даже в очень пьяном виде не превращаются в гоблинов? Какая женщина его любила? — Он еще немного потравил себя этими мыслями, а потом решительно отверг их все разом: — Нет, не был он никаким воином. Был чьим-нибудь лакеем и женскую любовь покупал на краденые у хозяев деньги».

Рабочий зачерпнул воды и быстро осушил черпак. Потом крикнул:

— Спускайтесь сюда! Вода свежая! Только что привезли!

Все лавиной бросились вниз, и Тахар вместе с остальными, напрочь отринув всякую идею субординации. Авденаго видел, как возле бочки рабочие расступились и пропустили Тахара вперед, а тот рабочий, что держал черпак, подал смотрителю напиться первым. Тахар выпил три черпака кряду и только потом, довольно хрюкнув, отошел в сторону.

«Они ему благодарны, — подумал Авденаго потрясенно. — Он не оставил их в пещере, позаботился выгнать до взрыва. Он их спас, и они ему признательны за это… А я о них даже не подумал. Я больше тролль, чем Тахар. По большому счету, я — гоблин».

Он еще не решил для себя, насколько это хорошо или плохо. Если таким его сделал Джурич Моран — значит, так тому и быть.

С другой стороны, Денисика же Джурич Моран не сделал троллем… Мда. Потому что в Денисике ничего нет от тролля. Моран может усилить какие-то качества в человеке, но даже Моран не в состоянии вложить в другую личность то, чего в ней не было изначально.

Хорошо бы сейчас сюда зеркало. Полюбоваться на тролля, заглянуть ему в глаза. Интересно, какие мысли бродили в голове той соседки, когда она пускала дым в собственное отражение? Сейчас Авденаго как никогда был близок к пониманию этого.

* * *

Обвал вскрыл богатейшую медную руду. Тахар, чье самочувствие волшебным образом резко улучшилось, бодро отдавал распоряжения. Его видели одновременно в десятке мест. Кипучая энергия переполняла Тахара, но почему-то совершенно не передавалась ни надсмотрщикам, ни рабочим; поэтому карьер то и дело оглашался негодующими воплями и хлопками кнутов.

Как ни радовало господина Тахара присутствие важного гостя (каким теперь, уже безоговорочно, считался Авденаго), в данную минуту он все же предпочел бы остаться наедине со своими рабочими и своим карьером. На посланца от Морана у него сейчас абсолютно не было времени.

Поэтому он деятельно помогал Авденаго с его путешествием в Комоти. Со всей почтительностью Тахар целовал свои кулаки и кулаки Авденаго, кланялся ему вслед, когда он отходил, торопился оказывать любые услуги и даже согласился дать ему лошадь.

Животное доставил услужающий тролль — господина Тахара призывали неотложные дела в одном из тоннелей, как было объяснено. Господин Тахар скорбит о невозможности оказать высокочтимому господину Авденаго все надлежащие любезности, но сейчас все дела ускорились, а заботы умножились, поэтому господину Тахару ничего не остается, как прислать господину Авденаго вот эту превосходную лошадь, а заодно и свою скорбь по случаю предстоящей разлуки.

Авденаго выслушал эту тираду не моргнув глазом. Он также выразил скорбь по случаю несомненно надвигающейся разлуки, после чего воззрился на подаренное ему животное и долго не произносил ни слова.

Конек весь зарос длинным жестким волосом. Приземистый, с широкой грудью и короткими толстыми ногами, он хмуро поглядывал из-под густой челки. Глаза у него были золотыми, и это почему-то придавало животному зловещий вид.

— Присылкой сего чудного дара господин Тахар выражает предположение, что я поеду на нем верхом? — наконец спросил Авденаго у услужающего тролля.

Вопрос прозвучал двусмысленно, но медлительность соображения позволила услужающему троллю абсолютно правильно воспринять фразу. Вот преимущество троллиного склада ума! Там, где эльф нашел бы повод для зубоскальства или даже для обиды, там тролль не увидел ровным счетом ничего. Ничего лишнего, то есть.

В ответ услужающий тролль только пожал плечами. На сей счет, очевидно, он не получал от своего господина никаких распоряжений.

Авденаго обошел конька кругом, потрогал его хвост, прикоснулся к спине. Кожа на спине дернулась, как будто животное сгоняло муху, и Авденаго быстро убрал руку.

— Нет, — заключил он, напоследок пригладив гриву, — я на нем верхом не поеду. Это невозможно. Полностью исключено. Моя задница определенно натрет ему спину. У него деликатная спина.

Авденаго обтер ладонь об одежду — грива конька оказалась сальной на ощупь.

— Надо телегу! — понятливо поклонился услужающий тролль. — Я передам господину Тахару!

— Передай, передай, — Авденаго сунул пальцы за пояс (это по-прежнему была веревка, но теперь Авденаго вполне оценил ее по достоинству: у большинства рабочих на карьере не было вообще никакого пояса, и одежда на них болталась, как тряпка на палке, а пояс, даже такой примитивный, придает фигуре хоть какое-то благородство).

Вскоре прискакал и господин Тахар, еще издали целуя свой кулак и показывая его Авденаго.

Тот в ответ также приложил костяшки пальцев к губам и кивнул.

— Слыхал я, ты полюбил подаренную мною лошадь! — закричал Тахар.

— Точно! — сказал Авденаго. — Теперь я готов полюбить и телегу.

— Телегу?

— А что, есть карета?

— Карета?

— Ты ведь не возишь руду с карьера в карете?

— В карете?

Авденаго решил задать вопрос немного иначе:

— У твоей телеги есть крыша?

— Иногда. Если ее установить.

— Значит, это карета.

— Карета?

Круг замкнулся.

— Ты готов подарить мне и телегу?

— Вопрос в том, готов ли ты будешь вернуть мне карету после того, как все дела в Комоти у подножия Комоти завершатся, — медленно проговорил Тахар.

— Между прочим, это ведь я исцелил тебя от хронического несварения, — напомнил Авденаго.

Тахар покачал головой.

— Нет, исцелил меня взрыв, а ты только спас мою жизнь.

— Да, это разные вещи, — согласился Авденаго.

— Я должен понять, которая из них стоит кареты, — сказал Тахар задумчиво.

— Телеги, — поправил Авденаго.

— Телеги? — удивился Тахар.

— Послушай, — сказал Авденаго, — я забыл напомнить: помимо телеги, мне необходим еще слуга.

— Только не тролль! — разволновался Тахар.

В его взгляде вдруг появилась опасливая вороватость. Он явно боялся, что гость захочет еще что-нибудь, а он, Тахар, не посмеет отказать — и потом полжизни будет жалеть о подаренном.

— Отдай мне одного из рабочих, — сказал Авденаго. — Их у тебя много, и ты, как я погляжу, не особенно ими дорожишь.

— Точно, — Тахар вздохнул с явным облегчением. — Это ты точно заметил. Дорожить тут особенно нечем, а после того, как Серая Граница пришла в движение, недостатка в пленных не бывает.

— Хорошо.

Они помолчали, обменявшись понимающими улыбками.

Потом Авденаго опять заговорил:

— Ты ведь понимаешь, что я не могу явиться на Великий Камбай пешком и совершенно один. Это выглядело бы так, словно я — голодранец, и ровным счетом ничего не стою.

— Верно, — кивнул Тахар. — Именно так это бы и выглядело.

— Но я же не могу так выглядеть!

— Не можешь, — с некоторым сомнением в голосе подтвердил Тахар. — Хотя когда ты пришел на мой карьер, ты выглядел именно так.

— Это дело прошлое, — с напускной беспечностью Авденаго махнул рукой. — А теперь — дело настоящее. Они разные. Два совершенно разных дела.

— Точно.

— Точно.

Собеседники опять выдержали паузу, позволяя сказанному усвоиться.

— Как ты думаешь, — произнес Авденаго тихо, — кто победит на Великом Камбае?

— Для меня теперь важно, чтобы ты остался в живых, — задумчивым тоном откликнулся Тахар. — Ведь у тебя моя лошадь и моя карета.

— Телега.

— Телега с крытым верхом — это карета. У тебя моя карета.

— Кто победит на Великом Камбае? — повторил Авденаго.

— Ты умеешь задавать вопросы, — похвалил Тахар.

— А ты умеешь отвечать.

— Разве?

— Если ответишь — я именно так и скажу.

— В таком случае, я считаю, что следует прибиться к Нитирэну. Он самый жестокий, самый косматый, самый рослый из всех. И у него в глазах — два солнца.

— Имея такие приметы, я бы и сам догадался.

— У тебя не было примет. Они были у меня, — надулся Тахар.

— Следовательно, ты умеешь отвечать на вопросы, — заявил Авденаго.

Тахар сказал:

— С другой стороны, Эхуван — самый толстый из всех, и волос у него рыжий, а это большая редкость у народа троллей и очевидный признак грядущей удачи.

— Хочешь намекнуть, что имеет смысл поставить на Эхувана?

— Многие так и поступят, — заверил Тахар.

— Ага, — кивнул Авденаго. — Я буду помнить и о рыжем волосе. Редкий цвет волос может обернуться истинным сокровищем.

— Говорят, — задумчиво молвил Тахар, — однажды Эхуван срезал огромную прядь своих волос и засунул ее в горло побежденному врагу, отчего тот и умер. Но его похоронили с почестями, потому что принять смерть от рыжего волоса — еще большая редкость, нежели обладать таковым.

— Серьезный соперник для Нитирэна, — согласился Авденаго.

— И очень благородно обошелся с побежденным врагом, — прибавил Тахар.

— А что стало с тем клоком волос? — спросил Авденаго.

— Его извлекли из горла мертвеца и связали в бунчук. Племя погибшего носит этот бунчук на самом толстом своем копье.

— Умно, — похвалил Авденаго.

— Вот и я говорю — умно, — подхватил Тахар. — Что до третьего соперника, Таганы, то он обладает непревзойденными клыками. Они выходят из его рта на длину целого пальца! Их цвет — ярко-желтый, и ими он способен разгрызть камень размером с голову младенца.

— Да уж, — сказал Авденаго, — плохо тому придется, кто встанет у него на пути.

— Если Тагана победит на Великом Камбае, — кивнул Тахар, — то черепа своих соперников он разгрызет с той же легкостью, что и камни.

— Однозначно.

— Нет сомнений.

— Точно.

— Ага.

Тахар сказал:

— В первый раз в жизни встречаю собеседника, которому разговор со мной был бы по плечу.

Авденаго поцеловал свой кулак и ответил:

— В первый раз в жизни слышу подобное.

Тахар кивнул.

— Рад угодить. Какого слугу ты хочешь?

— Да ведь выбор-то невелик, — поморщился Авденаго. Ему претила мысль отправляться в Комоти вместе с каким-то незнакомым человеком, но выбора не было: если он хочет преуспеть по эту сторону Серой Границы, ему надлежит выглядеть важной персоной. — Кого бы ты мне ни указал, все будет человек, и ничто иное.

— Люди, между прочим, тоже разные, — обиделся за своих рабочих Тахар. — Не стоит вот так, всех одной краской мазать. Различия имеются, нужно только приглядеться. Согласен, для этого привычка нужна, вот как у меня, но поверь: как не бывает двух одинаковых троллей, так не бывает и двух одинаковых людей. Ты глянь повнимательнее: одни повыше ростом, другие — пониже; встречаются и беспокойные… Что предпочтешь?

— Все равно, — Авденаго махнул рукой. — Для меня все бородатые на одно лицо.

— Ты безнадежен, — засмеялся Тахар. — Ладно, положись на мой глазомер. Я тебе быстренько высмотрю кого получше…

Они отправились к стене карьера. Большинство рабочих сейчас находилось на самом верху, возле обвалившегося тоннеля: одни расчищали завал, другие уже принимались разрабатывать обнаженную медную жилу.

— Как тебе вон тот? — Тахар указал на тощее пугало в лохмотьях. Пугало волокло тачку и угрюмо смотрело себе под ноги. С точки зрения Авденаго, оно ничем не отличалось от того, что ступало за ним вслед, и тоже с тачкой.

— Подойдет, — беспечно произнес Авденаго.

— Ты уверен? Может быть, предпочтешь второго? — усомнился тролль. — Погляди, он тоже хорош. В своем роде, конечно.

— Нет, лучше уж пусть будет первый, на кого ты указал, — стоял на своем Авденаго.

— Решил положиться на судьбу? — Тролль прищурился.

— Скорее, на твой верный глаз.

— Мой верный глаз положился на судьбу.

— А я — на твой верный глаз.

— Умно, — одобрил Тахар. И заорал рабочему: — Эй, ты! Бросай тачку и иди сюда!

Рабочий остановился и медленно поднял голову. Мгновение он смотрел на тролля. Тахар несколько раз подпрыгнул, показывая серьезность своего распоряжения, и махнул рукой:

— Сюда!

Рабочий, однако, тачку не бросил. О том, что Тахар периодически устраивает провокации, проверяя преданность рабочих своему делу, на карьере были наслышаны все. Поэтому он приблизился к Тахару вместе с тачкой и остановился в трех шагах — так, чтобы Тахар не смог дотянуться кнутом.

— Ага, — сказал Тахар. — Очень хорошо.

Авденаго с отвращением рассматривал рабочего. Особенную брезгливость вызывали у него цепи на ногах пленника: они были покрыты грязью и чем-то похожим на прогорклое запыленное сало.

— Что ты обнаружил здесь хорошего? — осведомился Авденаго.

— Он силен и вынослив, — ответил Тахар. — Вот что хорошо. Такой-то тебе и понадобится.

Авденаго удивился. Судя по тому, с каким усилием рабочий передвигался, не похоже было, чтобы он был так уж силен.

Авденаго высказал свое сомнение прямо.

Тахар хмыкнул:

— Он здесь не менее восьми лун. То, что люди называют «месяцами». Четыре месяца.

— Ты же сказал — «восемь лун», — удивился Авденаго. — «Луна» — это один месяц. По-моему.

— Любовь моя! — воскликнул Тахар (подобное обращение было в ходу у троллей между близкими друзьями и вовсе не означало того, что означает у людей; смысл выражения — в том, что оба друга любят одно и то же). — Любовь моя! Да смотрел ли ты на небо?

— Многократно.

— По нашу сторону Серой Границы лун — две, стало быть, то, что люди называют «месяцем», содержит две луны, — разъяснил Тахар. — Восемь лун — четыре месяца. Достаточный срок, чтобы узнать все мои хитрости и не поддаваться на них. Посмотри, к примеру, как он встал. — Тахар указал на рабочего кнутом. — Если я захочу огреть его, то не смогу сделать это неожиданно. Да, у него имеется опыт. Стало быть, он здесь давно. А если он здесь давно, стало быть, он вынослив. Вот тебе мои рассуждения, выстроенные в ряд!

— Пусть твои дети будут так же умны, как и ты, — сказал Авденаго. — Мне бы такое и в голову не пришло.

— Ничего, что-нибудь другое придет, — утешил его Тахар немного снисходительно.

— Уже пришло, — сказал Авденаго.

— Что? — В голосе Тахара прозвучала нотка ревности.

— Я приму все твои советы, — объявил Авденаго. — Я поддержу Нитирэна — раз. И возьму в услужение этого рабочего — два. Две вещи.

— Умно, — похвалил Тахар.

— Не умнее тебя.

— Точно.

— Эй ты, — обратился Авденаго к рабочему, — я тебя забираю. Назови свое имя и ступай вон к той телеге.

Рабочий повернул голову и посмотрел в ту сторону, где услужающий тролль запрягал лохматого конька. Колеса телеги были сделаны из цельного древесного спила. Сверху на нее навалили гору опилок — чтобы смягчить тряску.

— Это карета, — поправил Тахар.

— Назови свое имя и ступай к карете, — повторил Авденаго, не меняя тона.

Рабочий сказал:

— Евтихий.

— Это твое имя? — переспросил Авденаго. — Евтихий?

— Да.

— Ты уверен?

— Не вполне, — признал рабочий.

— Ага, — обрадовался Авденаго. — Я так и думал. Видишь ли, «Евтихий» звучит неприятно. Режет слух. Понимаешь?

— Да.

— Ты понимаешь? — удивился Авденаго. — Тебе тоже «Евтихий» режет слух?

— Да.

— Но ведь это было твое имя?

— Его произносили неприятные существа, — сказал рабочий.

Тахар проявил признаки обеспокоенности.

— Возможно, тебе не следует брать этого Евтихия, — обратился он к Авденаго тревожно.

— Почему? — тот пожал плечами. — Он не хуже остальных.

— Он рассуждает.

— Если бы он не рассуждал, то бы был уже мертв. Выносливость связана со способностью к рассуждению. Так сказал бы Моран Джурич.

«Я действительно стал умнее, оказавшись по эту сторону Серой Границы? — подумал Авденаго смятенно. — Или это колдовство Джурича Морана? Возможно, его влияние… Или мне подыгрывают. Моран мог такую штуку устроить. Или не мог? Кто вообще знает, что может и чего не может Моран Джурич?»

Переместившись из дома на Екатерининском канале сюда, в троллиные горы, Миха Балашов как будто миновал целый этап интеллектуального развития. Те вещи, которые он никогда не мог ни сформулировать, ни объяснить, больше не нуждались ни в формулировках, ни в объяснениях: теперь они превратились для него в общее место, в нечто само собой разумеющееся. Вот где настоящая магия, если уж вообще рассуждать о магии!

Чтобы не растеряться и не утратить инициативы, Авденаго тщательно изгнал из головы всякие мысли и сказал своему новому спутнику:

— «Евтихий» отменяется. Теперь твое имя — Этиго. То же самое, что и изначальный Евтихий, но для троллиного слуха звучит приятно.

— Этиго? — переспросил рабочий.

— И выговаривается удобно, — прибавил Авденаго. — Гораздо удобнее, чем «Евтихий». На «Евтихии» можно язык сломать.

Новоиспеченный Этиго ничего не ответил. Он оставил свою тачку и двинулся к телеге (карете).

* * *

Едва только горы остались позади, потянулась скучная серая равнина. На ней росла трава, но такая неопределенная и бесцветная, что ее, почитай что, и не было вовсе. Во всяком случае, лошадь наотрез отказывалась ее щипать.

Кругом не было ничего. То есть вообще ничего. Ровное и пустое пространство. Прежде Авденаго никогда не подозревал о том, что, оказывается, способен страдать агорафобией. Собственно, он и сейчас не догадывался о том, что подобное явление существует и, более того, подробно описано в литературе. Он вообще не анализировал свое состояние. Он просто испытывал дикий, ничем не объяснимый ужас от того, что ползет, как насекомое по тарелке, по круглой равнине, и ни одна вертикаль не отделяет его, Авденаго, от смертоносного обрыва в Никуда, который отчетливо угадывается за линией горизонта.

«Вот когда до людей дошло, что земля-то на самом деле плоская, — думал Авденаго, пытаясь отвлечься от вполне конкретного страха абстрактными умопостроениями. — Когда увидели ЭТО. Рассуждая логически, с глобуса свалиться легче, чем с тарелки или там с блина, но увидеть глобус еще не удавалось никому, кроме космонавтов, которые и так с него уже свалились; а вот плоский блин — совсем другое дело».

Он сидел, скрестив ноги, на вытертой шкуре, расстеленной поверх кучи опилок. Каждый поворот колес заставлял телегу чуть-чуть подпрыгивать, а уж если она наезжала на какую-нибудь кочку, то Авденаго подскакивал — вместе с опилками — на высоту пары ладоней.

Все припасы и багаж были зарыты в опилках. Очень удобно, уверял Тахар. Старинное обыкновение троллей. Ни одна вещь наружу не торчит и не мешает сидеть или лежать, и в то же время все необходимое постоянно под рукой. Конечно, если закапывать с умом.

Конек шагал себе и шагал с равнодушным видом и даже ушами не двигал. Для него у Авденаго имелся при себе запас зерна: специальный кожаный мешок был прикопан вместе с другими припасами — водой в двух бурдюках, хлебными лепешками и связкой сушеных мясных полосок.

— Вот так обычно и путешествуют знатные тролли, — при окончательном прощании заверил Авденаго его гостеприимный хозяин. — В Комоти тебя встретят с почтением. Вот тогда ты и вспомнишь Тахара и его предусмотрительность!

Этиго, по приказанию Авденаго избавленный от цепей, но все в тех же лохмотьях (новой одежды для человека у троллей, разумеется, не нашлось), шагал рядом с коньком и иногда, когда уставал, хватался за жесткую сальную гриву животного, которое и ухом не вело — сохраняло похвальную невозмутимость.

В первый день Авденаго вообще не разговаривал со своим рабом. Того вполне устраивало это обстоятельство. Оба, и хозяин, и слуга, были чересчур переполнены впечатлениями, только Авденаго отдавался новым ощущениям простодушно, а Этиго затаил кое-какие мысли.

Вынужденный остановиться на ночлег на голой равнине, фактически посреди абсолютной пустоты, Авденаго долго не мог заснуть.

Сначала его худо-бедно отвлекали разные хозяйственные заботы: он покормил конька зерном, сунул Этиго кусок сушеного мяса на лепешке и позволил приложиться к бурдюку, после чего нарочито медленно поужинал сам.

Вот уж и все нехитрые вечерние дела переделаны… Пора оставаться один на один с равниной и небом. Странное ощущение. Как будто ты совершенно голый, а вокруг — сплошь враждебное окружение.

Конек, освобожденный от упряжи, отправился вольно бродить, но далеко от телеги не отходил — либо по-своему дорожил обществом других живых существ, либо попросту не видел смысла исследовать равнину, коль скоро съедобной травы на ней все равно не отыщешь.

— Я буду спать на телеге, а ты — под телегой, — обратился Авденаго к своему слуге.

Тот молча кивнул и полез под телегу.

Главная неприятность заключалась в том, что спать под телегой хотелось бы самому Авденаго. Чтобы имелась хоть какая-то крыша над головой. А вдруг, скажем, начнется дождь? Или, того хуже, — град?

Но было совершенно очевидно, что господину и практически троллю надлежит почивать со всеми возможными удобствами, в то время как человеку и практически рабу, напротив, следует валяться, подобно отбросам.

«И пусть еще кто-нибудь мне скажет, что быть хозяином предпочтительнее! — подумал Авденаго в большой досаде. — Обо всех заботься, за всех принимай решения, да еще не делай того, чего тебе хочется. Да, теперь я вполне понимаю Джурича Морана. Дурак я был, что пытался бунтовать. Радоваться надо было, что в рабстве уютно пригрелся, а не восстания планировать».

Он растянулся на телеге, заложил руки за голову, уставился в небо. Здесь оно казалось далеким и чужим — совершенно не похожим на то, что висело над городом. Количество звезд было просто устрашающим. Авденаго никогда не видел, чтобы их высыпало так много. Казалось бы, посреди подобного изобилия сияющих точек не должно оставаться места черноте; ан нет, абсолютная тьма ночного покрова выглядела такой же непререкаемой, как и рассыпчатый звездный свет.

«Никогда больше не буду накрывать жука стаканом, — подумал Авденаго. — Клянусь кишками Морана и левым глазом Черной Комоти!»

Ему показалось, что одна из звезд моргнула, словно бы там, наверху, услышали его мысленную клятву и приняли ее.

И тут из-за края горизонта медленно выползла луна. Она была гораздо больше той, которую давно забытый (и никому не интересный) школьник Миха Балашов видывал в стародавние времена, в далекой-далекой галактике. Помедлив, луна отцепила нижний край от горизонта и взмыла в небо.

И опять же, должно было бы поуменьшиться количество звезд, — ведь луна затмевает их своим ярким сиянием, — но звезд при ее появлении стало еще больше.

Авденаго смотрел на нее и думал о своем одиночестве.

Сон не шел. Одна горькая и бессвязная мысль сменяла другую в бедной голове Авденаго, и он даже не пытался упорядочить их. Он знал, что все эти раздумья абсолютно бессмысленны, но бороться с ними не имел никаких сил. И они как будто нарочно глумились над ним.

«Тебя скоро раскусят. И в переносном смысле — что ты не тролль, — и в прямом. То есть пополам. Как там зовут этого, с клыками, который имеет обыкновение хрустеть черепами врагов?»

«Моран — негодяй».

«Я не должен дурно думать о Моране. Звезды все слышат».

«Звезды бездушны».

«Тролли бездушны… Есть ли душа у троллей? Или только у людей? И куда попадают тролли после смерти? А куда я сам попаду после смерти? Уж явно не в этот рай, где все с арфами и в белом…»

«У меня высокие мысли. Николай Иванович говорил. Размышления о смерти возвышают, все дела».

«Я боюсь».

«Я завис в пустоте. Я и телега».

«Карета».

«Неважно. Я в пустоте».

Последнее было не столько мыслью, сколько ощущением, от которого то и дело ухало в животе.

Спустя некоторое время синеватые тени прошлись по светилам, и над горизонтом, левее того места, откуда выходила первая луна, показалась вторая. Она была синяя — и куда меньше по размерам.

«Точно. Две луны. Тахар упоминал, что здесь две луны. Но это не может быть другая планета… Другой мир — возможно. А Серая Граница — место перехода…»

Ночь вдруг сделалась особенно красивой. Синий свет придал ей интимности, уюта. И Авденаго, наконец-то успокоившись и расслабившись, заснул.

Он пробудился незадолго до рассвета и в первый миг не мог понять, что именно вырвало его из сладких объятий забвения. Какое-то незаметное движение, едва уловимая угроза, таившаяся в воздухе…

Авденаго открыл глаза и увидел нависающую над ним фигуру. Луны уже покинули небо, но и слабого предрассветного свечения хватило, чтобы разглядеть нож, занесенный над горлом лежащего. Авденаго перекатился на телеге и рухнул на землю. Нож вонзился в то самое место, где мгновение назад находился спящий. Резко ударившись спиной о твердую почву, Авденаго ощутил, как остатки сонливости покинули его. Теперь он бодрствовал вполне и совершенно.

Авденаго приподнялся на коленях и выглянул из-за края телеги.

Бородатый, всклокоченный, Этиго торопливо высвобождал нож, утонувший в опилках.

«Мятеж», — подумал Авденаго.

Он бросился на живот, прополз под телегой и впился зубами в босые ноги Этиго. Тот завопил и выронил оружие. Лезвие блеснуло в несуществующем свете еще не наступившего утра. Авденаго стремительно схватил упавший нож — и тотчас же увидел прямо перед своим лицом бешено выпученный глаз Этиго: раб наклонился, чтобы заглянуть под телегу.

Не раздумывая, Авденаго наугад махнул ножом и разрезал щеку напавшего.

Затем, извиваясь быстро и с неожиданной сноровкой, выбрался на волю и вскочил на ноги.

Его и Этиго разделяла телега. Серое небо без звезд слепо наблюдало за ними. Когда ночь закончилась, там, наверху, сделалось так же пустынно и скучно, как и здесь, внизу.

— Слушай, — сказал Авденаго своему рабу, — я ведь сейчас тебя убью, и мне за это ничего не будет.

Этиго не отвечал. Глаза его блуждали, дыхание шумно вырывалось из раскрытого рта, кровь сползала по щеке и пропитывала бороду.

Авденаго опустил руку с ножом.

— Ты хотел зарезать меня спящего, — проговорил он. Его затрясло, и он несколько раз глубоко вздохнул, чтобы унять стук зубов. — Проклятье, Этиго! Ты хотел зарезать меня спящего!

Он посмотрел на нож, на свою руку и снова перевел взгляд на человека, стоявшего по другую сторону телеги.

Этиго наконец-то подал голос.

— Да, — хрипло ответил он.

— Почему?

— Чтобы тебя не было, — прозвучал искренний ответ. И Этиго пожал плечами.

Это равнодушие к судьбе Авденаго — подумать только, самого Авденаго! — просто сводило с ума.

— Да что с тобой! — закричал Авденаго. Безнадежность ситуации казалась ему мучительной. — Зачем тебе это — чтобы меня не было?

Этиго вдруг негромко рассмеялся и уселся на телегу, свесив ноги. Он сидел спиной к человеку с ножом, покачивал ногами и посмеивался, а кругом тихонько шевелился блеклый, обреченный на скорое исчезновение туман. Авденаго дико смотрел ему в затылок.

В первое мгновение Авденаго показалось, что вот сейчас-то и следует вонзить нож между торчащих лопаток врага и покончить со всей этой ерундой, а минуту спустя ему вдруг захотелось умереть самому, такая страшная тоска накатила. Несколько минут Авденаго сотрясали противоречивые намерения. Его даже в жар кинуло, хотя утро наступило довольно прохладное.

Наконец Авденаго просто забрался на телегу и устроился рядом с Этиго. Руку с ножом он держал на коленях и все время смотрел на лезвие, как будто хотел разглядеть там свое отражение.

— Ну так зачем ты хотел меня убить? — спросил он до странного спокойно.

Теперь пустота установилась не только в мире вокруг него, но и в самой душе Авденаго. Как будто все было кончено, и нечего было больше желать, нечего опасаться. Можно просто подвести итоги и раствориться в блаженном небытии.

Этиго даже не пошевелился. Ответил так же спокойно и просто:

— Ты — хозяин, а кругом сейчас никого нет. Если я от тебя избавлюсь, то возьму телегу с припасами и лошадь и за несколько дней доберусь до Серой Границы. А там, глядишь, и к своим вернусь.

— Кто они такие — эти твои «свои»? — удивился Авденаго.

Этиго покосился на него с усмешкой:

— По-твоему, у меня никого в целом мире нет?

Авденаго пожал плечами:

— Не знаю. Не задумывался. О чем угодно, наверное, уже задумывался, хотя бы по одному разу, но только не об этом. Не о том, что у тебя могут быть какие-то «свои»… У меня — так точно никого. Ни в этом мире, ни в каком-нибудь другом.

— Да, тяжело тебе, — согласился Этиго. — Не позавидуешь. А все-таки ты не спешишь расстаться с жизнью. Вот и сейчас — не захотел же ты, чтобы я избавил тебя от страданий.

И покосился на нож, который Авденаго до сих пор сжимал в пальцах.

— Предпочитаю страдать, — кратко ответил Авденаго.

— Почему? — Этиго не издевался. Просто поддерживал беседу. Старался — насколько позволяла ситуация — быть вежливым.

— Я — выкормыш Морана, — объяснил Авденаго. — Моран отлично воспитывает вкус к страданию.

— А что ты называешь страданием? Когда что-то болит? Или когда рядом нет близких людей?

— Вообще всю жизнь, целиком. — Авденаго вздохнул. — Страдание — нечто, что невозможно поставить под сомнение. Ты или страдаешь, или нет. Оно реально. — Авденаго пришел к этому выводу самостоятельно и втайне гордился им.

Этиго опять долго молчал. Потом сказал:

— Смотри: вот я — человек. Тролли сожгли нашу деревню. Кто был с оружием в руках — тех забрали, остальных убили. Наверное, кто-нибудь сумел спрятаться или убежать, не знаю. Я был с оружием, меня забрали.

— Более или менее понятно, — кивнул Авденаго. — Раз ты был с оружием, значит, у тебя есть сила и терпение. Поэтому ты годился для работы. Хватило на восемь лун. А если бы не я, то, возможно, и на больший срок.

— Точно. Хватило, — кивнул Этиго. — Но теперь я хочу вернуться. Назад, к людям. Понимаешь? Я не хочу больше оставаться с троллями. Я не хочу больше оставаться в рабстве. Ты меня понимаешь?

— Нет, — откликнулся Авденаго. — Я тебя вообще не понимаю. Одни вещи, которые ты говоришь, — понимаю, а другие — совершенно нет. Как будто ты все время переходишь со знакомого языка на какой-то японский. Ты же сам только что рассказывал, что вашу деревню сожгли. Куда же ты вернешься? К мертвецам? Нет, тебе некуда возвращаться!

— Я ведь могу прийти к людям, — ответил Этиго. — К любым людям. Просто к людям. Ты, должно быть, совсем забыл, каковы люди и каковы эльфы!

— Ну уж нет, каковы люди — такое при всем желании не забудешь, — проворчал Авденаго. — Подговорят тебя разгромить ларек у чурок, а сами — в кусты… Скрывайся, где хочешь, если не хочешь в тюрьме сидеть, и пусть Моран Джурич тобой помыкает.

— Тобой помыкал Моран, а теперь ты помыкаешь мной, — заметил Этиго.

— Ты, конечно, предпочел бы возить тачку и таскать на ногах осклизлые цепи, — поморщился Авденаго.

Этиго пожал плечами.

— Как вышло, так и вышло.

— Да уж, заметил, — буркнул Авденаго. — Отвратительно вышло, не находишь?

— Для кого как.

Авденаго покосился на сидящего рядом человека.

— Ты при каждой удобной возможности будешь пытаться меня зарезать?

— Не знаю, — честно признался Этиго. — Это уж как выйдет.

— Отвратительно может выйти.

— Для кого как.

— Послушай, Этиго, ты мне вообще не благодарен? — не выдержал Авденаго. — Ни чуточки?

— Благодарен? — Теперь Этиго выглядел по-настоящему удивленным. — За что?

— Все-таки я вытащил тебя из этого… жуткого места, — напомнил Авденаго.

— Ты? Я думал, это Тахар меня отпустил.

— Тахар отпустил тебя по моей просьбе.

— Это была случайность, — сказал Этиго. — Ты мог выбрать любого другого. Я просто подвернулся.

— Для тебя-то эта случайность все равно счастливая, — настаивал Авденаго.

— Не уверен. Невелико счастье — прислуживать троллиному прислужнику. Разве что мне все-таки удастся тебя зарезать.

— Ты похож на маньяка, — сказал Авденаго.

— На кого? — удивился Этиго.

«Ага, проняло», — подумал Авденаго и повторил:

— На такого сумасшедшего человека, у которого в голове только одна мысль: как бы кого-нибудь прибить.

— Не кого-нибудь, а тебя.

— Слушай, но за что?

— Ты — хозяин. Я не хочу, чтобы у меня был хозяин. Если я имеете с тобой приеду в Комоти, ты навсегда останешься моим хозяином.

— Но я не могу приехать в Комоти один, — едва ли не взмолился Авденаго. — Иначе никто не поверит в то, что я — важная персона.

— А ты — важная персона?

— Не важно, важная или нет. Главное — чтобы они поверили.

— Кто — «они»?

— Тролли.

— Ты разве не тролль?

— Понятия не имею, — сознался Авденаго.

— «Авденаго» — троллиное имя, — заметил Этиго. — А ты, вроде бы, все-таки не тролль.

— Диего, — Авденаго и сам не знал, почему он это произнес. II прибавил в виде пояснения: — Тоже заканчивается на «-го». Довольно людоедски звучит, не находишь?

— Диего? — забеспокоился Этиго. — Кто это?

— Понятия не имею… Какой-нибудь одинокий тролль.

— Так ты все-таки не тролль? — С крестьянской настойчивостью Этиго вернулся к прежней теме.

— Говорят же тебе, точных данных на сей счет не имеется… В любом случае, кем бы я ни был, для них я должен стать совершенно своим.

— Зачем тебе это? — в который раз уже удивился Этиго. — Если ты человек, давай вместе перейдем границу и отправимся к людям.

Авденаго решительно помотал головой.

— Исключено.

— Почему?

— Люди мне неприятны.

— А тролли тебе приятны?

— Тролли мне близки. А люди — нет. Не приятны и не близки. Но хуже всего — твоя борода.

Они больше не разговаривали. Сидели бок о бок на телеге, окруженные смутной, тревожной неопределенностью наступающего утра. В руке у Авденаго по-прежнему мерцал нож, но Этиго совершенно не боялся его. Авденаго же временами ощущал, как наплывает на него дикая печаль. С приближением солнечного света эта печаль становилась все слабее, а наскоки ее делались короче и в конце концов прекратились вовсе.

Солнце взошло.

* * *

Без бороды и с остриженными волосами Этиго изменился до неузнаваемости.

Он перестал выглядеть существом без возраста — застрявшим в бесконечной неестественно-бодрой старости. Сделалось ясно, что он ненамного старше Авденаго, лет на пять — от силы.

Без грязной челки, закрывавшей лоб и переносицу, стали заметны глаза, темно-серого цвета. Этиго часто щурился, приподнимая нижнее веко; у него было не очень хорошее зрение, в чем он, естественно, не желал признаваться.

Авденаго разрезал веревку, служившую ему поясом, и отдал половину своему спутнику. Тот помедлил, не решаясь брать.

— Тебе известен смысл того, что ты сейчас делаешь? — спросил Этиго.

Авденаго насторожился.

— Я просто хочу, чтобы ты перестал напоминать огородное пугало. По-твоему, это меня к чему-то обязывает? Ты намекаешь на то, что мы теперь побратимы или… — Авденаго покраснел и не закончил фразы.

Не замечая его смущения, Этиго сказал:

— Пояс — привилегия свободного человека.

— Гм, — молвил Авденаго, покачивая веревку на ладони. — Что будем делать?

— Если мы действительно направляемся в Комоти, мне лучше оставаться твоим рабом, — объяснил Этиго.

— Предлагаешь терпеть твой внешний вид? — осведомился Авденаго.

— Свободному человеку в Комоти не прожить, — ответил Этиго.

— Откуда ты знаешь? Ты уже бывал в Комоти?

— Я не был в Комоти, но хорошо знаком с нравами троллей… Странно, что ты так дурно разбираешься в обычаях собственного народа.

— Будем считать, что я — приемыш, — буркнул Авденаго. — И, кстати, имей в виду: не знать ничего — так же аристократично, как и знать все… Вопрос не в отсутствии или наличии знаний, а в их количестве. Все — или ничего! Вот это по-настоящему аристократично… Так что решаем с поясом?

— Оставим как есть, — ответил Этиго. — Обойдусь без пояса. Если я не буду принадлежать троллю и явлюсь на сборище сам по себе, меня сожрут в первый же вечер. А так — пусть считают меня твоей говорящей закуской.

— И что, многие тролли так делают? Держат при себе говорящую закуску?

— Только людоеды.

— А людоедов много?

— Говорят, Тагана — точно. Все его приверженцы, очевидно, — тоже.

— А Нитирэн?

— Никто не знает.

— Я намерен прибиться к Нитирэну.

— Почему?

— У него в глазах по два солнца.

— Да, это обнадеживает.

— По-моему, для крестьянина ты слишком язвителен. На уроках литературы нам объясняли, что крестьяне отсталые. Ну, тупые, если по-вашему.

— Я — бывший крестьянин, а из таких, как мы, получаются самые лучшие солдаты и самые злые жрецы, — невозмутимо отозвался Этиго, и непонятно было, всерьез он говорит или издевается. — Суди сам, мой добрый господин! Сумел же я приметить, как Тахар заботливо закапывает нож в опилки. Оружие предназначалось тебе, но ты его не нашел. Зато я — нашел… Я — лучший солдат, чем ты.

— Между прочим, я и не собираюсь становиться солдатом, — проворчал Авденаго. — Очень мне это надо! Я хочу стать троллем.

— Если ты действительно про крови — человек, у тебя ничего не получится. От людей не рождаются тролли. На этом основана традиция подменышей.

— Как раз на эту тему я довольно много думал, — сообщил Авденаго. — Если ты человек, но в глубине души — гоблин, то все отлично получится. По крайней мере, здесь, по нашу сторону Серой Границы. Я отпущу тебя, — прибавил он, — когда добьюсь своего. А пока ты нужен мне для представительства. Больше не пытайся убить меня. Пожалуйста!

— Это похоже на предложение дружбы.

— Скорее, на честный договор.

— А ты способен честно соблюдать договор?

— Конечно.

— Тролли на такое не способны.

— Я уверен, ты просто плохо их знаешь.

— «Их»?

— Нас! — сердито поправился Авденаго. — Нас. Нас, троллей. — И повторил несколько раз.

— Я, тролль. Мы, тролли…

## Глава седьмая

Гора Комоти воспринималась сначала как искривление горизонта — внезапно совершенно ровная линия, отделяющая плоскую землю от Ничего, приподнялась и набухла. Затем гора стала расти, а трава под ногами сделалась съедобной, что было встречено коньком не без одобрения.

Ход телеги сделался мягче, она больше не подскакивала на твердых комках сухой земли, а плавно катила по мягкой травушке-муравушке. Ветер перестал забивать глаза и ноздри пылью и вместо этого приносил с собой благоухание.

Этиго по-прежнему шел рядом с телегой. Авденаго расспрашивал его о деревне, о здешних людях, о приграничных замках. Впрочем, Этиго немногое мог ему рассказать.

— В замках я никогда не бывал, — признался он. — Видел башни и стены, но даже близко не подходил.

— Почему?

— Не возникало надобности.

— Но ведь крестьяне… э-э… должны поставлять в замок брюкву там… или зерно… — блеснул познаниями Авденаго.

— За хлебом из замка обычно приезжали.

— И какие они были — те, которые приезжали?

— Такие же, как я. Просто люди.

— Скучно с тобой, — надулся Авденаго.

— Я тебе правду говорю, — отозвался Этиго совершенно спокойно. — Наверное, правда менее увлекательна, чем враки.

— Да уж наверное, — проворчал Авденаго.

Желая его утешить, Этиго прибавил:

— Однажды через нашу деревню проходил отряд, и там были эльфы.

— Угу.

— Правда, эльфы.

— И какие они? С острыми ушками?

— Трудно объяснить… Обычно они немного повыше людей, но отличает их все-таки не рост, — Этиго прищурился, дернув нижним веком, прикусил губу, Было очевидно, что ему нелегко подбирать слова. Не привык рассказывать.

(Еще одна здешняя странность. В мире Михи Балашова трепать языком горазды все, даже совсем косноязычные. А здесь рассказывают только специально обученные люди, а прочие довольствуются коротким обменом сведениями о самых простых бытовых предметах.)

Наконец Этиго сказал:

— Эльфы — они другие.

И улыбнулся с таким видом, будто изрек наконец нечто чрезвычайно глубокомысленное, такое, от чего мозг собеседника просто вскипит и перевернется в черепной коробке.

Авденаго покачал головой.

— Наверное, их нужно просто увидеть, чтобы понять, — заметил он, не без сочувствия к Этиго.

— Если ты станешь троллем, вряд ли ты сможешь долго находиться рядом с ними, — предупредил Этиго. — Эльфы без труда уживаются с людьми, но они как бы ядовиты для троллей. Замок Гонэл просто убивает вашего брата. Наслышан, небось?

Гора Комоти приближалась. Через день пути она заслоняла уже половину неба. Пейзаж изменился, появились деревья и целые рощицы, и несколько раз путешественники переходили вброд мелкие бурные речки. Последнее оказалось очень кстати, потому что вода в бурдюках у них закончилась.

Авденаго сперва повеселел. Все-таки пустое пространство очень его угнетало, и перемены он воспринял с огромным, почти физическим облегчением. Но когда они вышли из очередной рощицы и увидели впереди пестрые шатры, Авденаго вдруг сделался мрачным.

Этиго сразу это заметил.

— Ты побледнел, — сказал он.

— Не поверишь, — Авденаго покачал головой, — но я волнуюсь.

— Признайся уж честно, что ты боишься, — хмыкнул Этиго.

— А ты разве нет?

— Не очень…

— Почему? — настаивал Авденаго.

— От меня почти ничего сейчас не зависит, — сказал Этиго. — Это все равно что попасть в грозу. Просто находишь какое-нибудь укрытие, уж какое попадется, и надеешься на лучшее.

— Твое укрытие — это я?

— Точно, — засмеялся Этиго.

— Не слишком надежное.

— Другого нет… А ты почему боишься?

— Эти, которые там собрались, — не чета таким, как Тахар. Тахар — он ведь не слишком высокого происхождения, как я понял, и положение у него… особенное. Не очень почетное. Тахара можно было пронять кольцом Морана Джурича.

— Кто сказал, что тех не проймет? Моран Джурич — известная персона. У нас в деревне его именем пугали детей.

— Намекаешь на то, что я знаком с великим и легендарным персонажем?

— Почему — намекаю? Моран — легендарный, он страшный, близостью с Мораном можно напугать даже тролля, не говоря уж о человеке…

— В таком случае, объясни мне, Этиго, — медленно проговорил Авденаго, — почему же ты меня не боишься?

— А кто тебе сказал, что я тебя не боюсь? — был спокойный ответ.

* * *

Вновь прибывшие не вызвали никакого интереса у собравшихся на Великий Камбай. Таких, как Авденаго, здесь было множество: телеги, запряженные лошадками или рабами, медленно проползали между шатрами в поисках места для остановки.

Авденаго очень быстро успокоился и даже вошел в роль. Он выглядел не хуже остальных. В первые минуты Авденаго беспокоился — как будет воспринята здешними обитателями его одежда. Не слишком ли просто он одет?

Правда, в доме на Екатерининском канале Моран Джурич уверял, что подобрал одеяние для своего питомца просто роскошное, «в самый раз», но в глубине души Авденаго не слишком-то ему поверил. Однако грубая ткань рубахи и штанов и жуткие сморщенные сапоги действительно выглядели здесь едва ли не последним криком моды.

Не хватало разве что какой-нибудь драной звериной шкуры вместо плаща. Впрочем, шкура — дело наживное.

Авденаго стоял на своей телеге, широко расставив ноги и подбоченясь. Этиго вел конька в поводу. Сразу видно — прибыла знатная персона, с собственной телегой и рабом.

Другие тролли были верхом или на телегах, но без рабов. Встречались, впрочем, и такие, что сидели на плечах у слуг. Кажется, прочие тролли к ним относились с презрением.

Потом мимо прогрохотала телега, на которой стоял здоровенный тролль. Ростом он превосходил Авденаго на две головы, в ширину же он превосходил всякое вероятие. Его одежда была сшита из косматых шкур, пояс сверкал золотыми бляшками, а гигантские сапожищи топорщились боевыми шипами. Телегу этого тролля тащила упряжка из шести человек — сплошь сильные мужчины. Дабы окружающие могли любоваться их мускулатурой, они были облачены лишь в набедренные повязки и сапоги. При каждом движении на спинах и ногах надувались огромные мышцы. Намазанная маслом кожа блестела.

Авденаго аж присвистнул, когда увидел такое великолепие. Другие тролли останавливались, уступая дорогу роскошному экипажу.

— Это Эхуван, — сказал Авденаго.

Этиго чуть повернул к нему голову:

— Как ты узнал?

— По описанию. Толстый и рыжий.

— Разве он рыжий?

— По-моему… Ну вот, теперь я не уверен, — расстроился Авденаго.

— Кстати, здесь с рабами не разговаривают, — предупредил Этиго.

— Как ты узнал? — насторожился Авденаго.

— Наблюдаю.

— Вперед, ленивая скотина! — заорал Авденаго, и Этиго опять потянул конька за повод.

В конце концов они отыскали удобное место на краю лагеря. Гора Комоти нависала над долиной черной громадиной, но она не выглядела угрожающей или страшной, напротив, как представлялось Авденаго, она закрывала и защищала свой народ от бездны. К ней хотелось прильнуть, как к боку матери-медведицы, хозяйки жирного молока и теплого меха.

Лагерь бурлил.

Наступила ночь, но никто из присутствующих, казалось, не думал ложиться спать. Вокруг костров собирались тролли. Косматые тени скакали по склонам Комоти, яркий оранжевый свет сотен костров смешивался с пронзительным белым сиянием звезд и лун. Голубая луна взошла через два с половиной часа после белой, и тени сделались двойными.

Авденаго сидел на своей телеге, завороженный зрелищем. Он не в силах был двинуться с места.

— Тебе нужно быть там, с ними, — сказал Этиго. — Познакомиться.

— Я не просил советов, — проворчал Авденаго.

— Но получил их, — ответил Этиго спокойно. — Ты же хочешь быть троллем. Ступай к ним. Или ты все еще боишься?

— Я не боюсь, — медленно проговорил Авденаго. — Я… не знаю, как выразить… — Он повернулся к своему спутнику и тихо, восхищенно вздохнул. — Это очень красиво! Никогда в жизни я не думал о том, что это может оказаться так красиво! В мире троллей столько света, столько… яркого, сильного. Это не злое, не черное, как принято считать, это просто мощное.

— Интересно, те ребята, которых запрягают в телегу, тоже так считают? — хмыкнул Этиго.

— Хочешь проверить на себе? — прищурился Авденаго.

— Ты этого не сделаешь.

— Почему?

— Потому что фактически я тебе не раб. И ты обещал меня отпустить. Тролли всегда держат слово. А ты хочешь быть настоящим троллем.

— Я тебя еще не отпустил.

— Ты собирался подарить мне пояс.

— Тогда я не знал смысла подобного подарка.

— Ты не нарушишь слово, — повторил Этиго.

— Я тебя запрягу… а потом отпущу.

— В конце концов, ты мне обязан, — заметил Этиго.

— Чем? — удивился Авденаго.

Этиго торжественно сказал:

— Я же тебя не убил.

— Вздор! — фыркнул Авденаго. — Ты не задумываясь убил бы меня, если бы я тебе не помешал. А вот ты мне действительно обязан.

— Чем это?

— Я забрал тебя из карьера.

— Это вышло случайно, — возразил Этиго. — Ты мог забрать кого угодно.

— А забрал тебя, — указал Авденаго. — Нет, ты мне на самом деле обязан. И завтра я тебя запрягу, чтобы не умничал. Понял? Я все могу, а ты — ничего.

— Вообще-то, — произнес Этиго, — в этом есть определенный смысл. В том, чтобы запрячь меня в телегу. Я тут подумал… Мне кое-что пришло в голову. Хочешь узнать?

Авденаго поперхнулся. До последнего момента он считал, что просто препирается со своим рабом, в основном для того, чтобы развеяться и собраться с духом. Не собирается же Авденаго, в самом деле, запрягать в телегу человека! Он ведь не фашист какой-нибудь.

Но Этиго был настроен вполне серьезно:

— Ты обязан произвести хорошее впечатление на Нитирэна, коль скоро выбрал его себе в покровители. Нитирэн должен понять — да нет, не «понять», тролли обычно ничего не «понимают» в человеческом смысле слова… Нитирэн должен воспринять тебя как нечто существенное. Ощутить как крупную величину. Как весьма полезное для него существо. Учти, я говорю без всяких шуток. Мне ведь тоже нужно, чтобы ты добился успеха. Я готов тебе помогать.

Авденаго покрутил пальцем у виска, но его собеседник не понял этого жеста. Он ободряюще кивнул:

— Ступай к кострам, Авденаго. Завяжи дружбу с другими троллями, узнай их получше, выпей их вина, посмейся с ними одним смехом… И раздобудь мне, пожалуйста, хорошо прожаренного мяса. Очень есть хочется, а силы мне потребуются. Нам надо как следует подготовиться к завтрашнему дню, когда все решится. Ни на миг не забывай, что тебе предстоит знакомство с тем, кто сделает тебя по-настоящему важной персоной. А я наконец-то смогу избавиться от тебя и троллей и вернуться к своим. Хоть ты и не веришь, что у таких, как я, могут быть какие-то «свои»…

Авденаго сжал его руку в знак согласия, вскочил и резким шагом направился к кострам.

* * *

Его впустили в дружеский круг, не задавая вопросов. На Великом Камбае все равны, по крайней мере, поначалу, когда тролли только собираются вместе. Они сходились у огня, делили трапезу, пили какое-то удивительно кислое вино, напропалую похвалялись своими подвигами, клялись друг другу в вечной дружбе и устраивали потасовки. В общем, это было довольно весело, а главное — не происходило ничего такого, к чему Миха Балашов не был бы привычен.

Авденаго уселся на землю, скрестив ноги, и стал ждать, пока бурдюк с вином, передаваемый из рук в руки, дойдет до него. Каждый, кто отпивал, произносил какую-нибудь фразу, после чего остальные разражались громкими криками.

— Я сожрал живот своего врага! Я сожрал все, что было в животе моего врага!

— А-а-а!

— Я облил мою руку жиром, поджег ее и осветил путь в темноте! Я презираю боль и обожаю свет!

— А-а-а!

— Я обшил мой панцирь зубами моих врагов!

— А-а-а!

Когда бурдюк оказался в руках Авденаго, тот громко выкрикнул:

— Я разгромил дом моего врага! Я сжег дом моего врага!

— А-а-а! — дружно отозвались тролли.

Авденаго ощутил, как горячая волна заливает его, и он краснеет — от удовольствия. Злополучный ларек теперь действительно представлялся ему мощным, хорошо укрепленным «домом врага», а дурацкая хулиганская история трансформировалась в великий деструктивный подвиг. С каждым мгновением Авденаго воспринимал собравшихся все более близкими, едва ли не родными.

Из темноты в круг костра на головы пирующих полетели куски жареного мяса — это подоспели слуги с угощением. Они не обносили хозяев блюдами, а просто швыряли еду как попало.

Тролли с хохотом ловили яства и тотчас впивались в добычу зубами. Некоторые были так ловки, что перехватывали в воздухе по нескольку кусков за раз, размахивая вокруг себя длинными руками с невероятной быстротой.

Что до Авденаго, то ему просто повезло — здоровенный шмат упал прямо на его колени. Не случись этого, он вряд ли сумел бы разжиться едой.

Кругом азартно чавкали и хрустели хрящами. Авденаго попытался во всем подражать манерам соседей и храбро отхватил зубами кусок. Сидевший рядом тролль покосился на него и пробурчал с набитым ртом:

— Следи за собой! Кто учил тебя поведению за трапезой?

Авденаго так и не понял, в чем состоит его ошибка. Он вытер губы рукавом и просто пожал плечами. Тролль фыркнул, обдав себя и соседа щедрыми плевками, и брезгливо отодвинулся от Авденаго подальше.

Возле соседнего костра зашевелились и выросли двойные тени: несколько троллей, вооружившись полуобглоданными мослами, приготовились к сражению. Это были самые сильные и рослые воины; очевидно, поэтому им удалось схватить во время раздачи самые лучшие куски. Они успели покончить с едой раньше прочих участников пиршества и теперь ополчились друг на друга в шутейной схватке.

Авденаго залюбовался их мощными фигурами: черные силуэты, со всех сторон охваченные светом — костра и двух лун. Они передвигались, несмотря на свои огромные размеры и немалый вес, с изумительной легкостью.

То наскакивая друг на друга, то рассыпаясь в стороны, бойцы под общий смех проводили атаку за атакой. Мослы, служившие им потешным оружием, сталкивались с громким стуком. Каждая стычка вызывала шумные вопли одобрения, доносившиеся от пылающих костров. Многие зрители вскочили на ноги, чтобы лучше видеть. Никому не хотелось пропустить ни единой подробности прекрасного зрелища.

Один из сражающихся троллей подпрыгнул высоко в воздух, а другой, упав на землю, стукнул его под коленями. Миг спустя этот ловкач уже вопил, потому что его противник, невзирая на болезненный удар, приземлился прямо ему на спину. Они сцепились и покатились по земле.

Тролли, оказавшиеся у них на пути, с хохотом и криками вскакивали со своих мест и разбегались — впрочем, не слишком далеко: каждый жаждал увидеть, чем закончится потасовка.

Соперники врезались в одного из троллей. Тот невозмутимо продолжал сидеть и жевать, невзирая на царившую вокруг веселую суматоху. Этот тролль был настоящей громадиной. С одного бока он был озарен ярчайшим светом костра, и эта половина казалась красной, и резкие тени подчеркивали четкие черты его лица: орлиный нос, выдающийся подбородок, узкий презрительный глаз. Другая половина внушительной фигуры тролля тонула в черноте ночи, и вот она-то и казалась наиболее угрожающей.

Когда дерущиеся грянулись о него, он, не колеблясь ни мгновения, пнул их ногой, и они с воем укатились прямо в костер.

Пламя разлетелось на мириады искр, длинные извилистые оранжевые змеи поползли по черному небу, все выше и выше, навстречу к неизбежному распаду и гибели. Упавшие тролли вихрем выскочили из костра, волоча за собой пылающие шлейфы. Они завертелись на месте, сбивая с себя огонь, подобно тому, как собака, выбегая из реки, отряхивает воду. Они мотали головами, дергали руками, срывали с плеч одежду.

А черно-оранжевый тролль лениво поднялся наконец на ноги, откинул голову, уставил свой орлиный нос прямо в луну и разразился оглушительным хохотом.

Сидящему на земле Авденаго он казался гигантом, почти невозможно огромным и мощным. Когда тот развернулся, все его круглое темное лицо окончательно утонуло в тенях, а в каждом из раскосых глаз блеснуло по паре золотых зрачков.

«Нитирэн», — понял Авденаго.

Шутейное сражение на мослах закончилось. Бойцы, в пятнах сажи, с прорехами в одежде, похохатывая, возвращались на свои места. Остальные хлопали их по плечам и спине, дружески подталкивали в бок кулаками или просто смеялись между собой.

Снова пустили по кругу бурдюк. Авденаго незаметно (как он надеялся) сунул недоеденный кусок мяса себе за пазуху и вернулся к своей телеге.

Невзирая на шум, вопли и грохот, Этиго преспокойно храпел, растянувшись на горе опилок — иными словами, заняв хозяйское место. Авденаго растолкал его не без труда.

— Что? — Слуга сел, поморгал. — Утро?

— Нет, еще ночь…

— Точно. Еще ночь. — Этиго зевнул, огляделся по сторонам с таким видом, словно троллиная оргия вызывала у него жгучую скуку.

Все так же сотрясалась тьма от выкриков и взлетающих в небо языков пламени. Теперь тролли развлекались по-другому: они набирали полную пасть выпивки и выплевывали в костер. У кого выше взметнется огонь, тот и выиграл. Тут в ход шли разные грязные приемчики. Например, стоило кому-то из троллей залить за щеки побольше вина, как другие начинали его щекотать. Некоторые не выдерживали, либо давились, либо фыркали и расплескивали драгоценное содержимое.

— Я принес тебе поесть, — сказал Авденаго, вытаскивая мясо.

Этиго молча взял и начал жевать. Ему плевать было на то, что мясо обкусано, что кусок довольно долго лежал за пазухой хозяина, соприкасаясь с его немытым телом.

— А меня еще обвинили в дурных манерах, — сообщил Авденаго с таким видом, словно ему был сделан некий загадочный комплимент.

Этиго покосился на него, не переставая чавкать.

— Кто обвинил? Тролли?

— Угу.

— Во время еды нужно как можно шире раскрывать рот, — объяснил, подумав, Этиго. — Вот так. — И он показал — как.

Авденаго поморщился:

— Ты человек, не делай так больше. Людям это не идет.

— Поэтому люди и жуют с закрытым ртом, — рассудил Этиго. — У троллей половина красоты — в зубах.

— У меня не оранжевые, — вздохнул Авденаго.

— Покрась. Тут растение одно есть, оно отлично красит. Я тебе завтра покажу. Только оно на вкус гадкое. Потом неделю будет такое ощущение, словно дохлую кошку съел.

— Откуда ты столько знаешь? — поразился Авденаго.

— Так. Слышал. На карьере говорили. Там много чего говорят. Может, про дохлую кошку еще и неправда. О троллях чего только не рассказывают… И обычно — ничего хорошего.

— Понятно.

— Они ведь — хозяева. И злые. Ну, вы. Вы — хозяева.

— Понятно.

Они помолчали немного, а потом Этиго сказал своему господину:

— Ложись спать и постарайся заснуть покрепче. Ты завтра должен быть сильным. Кстати, закопай руку с кольцом поглубже в опилки. Если кто-то из троллей уже присмотрелся к твоему кольцу и ночью захочет завладеть им, он не сможет быстро отрубить тебе кисть. А пока он шарит по опилкам, ты, глядишь, и проснешься. Ты отменно быстро просыпаешься, особенно если тебя пытаются убить.

— Это точно, — зевнул Авденаго. Несмотря на сонливость и ироническое отношение к рабу, он все-таки последовал его совету, — Это точно…

* * *

Упряжь для Этиго сооружали вдвоем — из веревки. Пояс для Авденаго пришлось делать из одежды Этиго, а остатки тряпок превратили в набедренную повязку.

Как ни странно, без одежды Этиго выглядел куда лучше. Лохмотья здорово уродовали его. У него были широкие плечи, сильная спина. Только мышцы не бугрились и не перекатывались — все-таки он был тощий.

— Тебя нужно откармливать, наверное, с полгода, — сказал Авденаго.

— Честно говоря, я надеюсь расстаться с тобой гораздо раньше, — ответил Этиго. — По-твоему, веревку следует взять в зубы?

Авденаго отошел в сторонку, полюбовался, прикинул на глазок — как все это будет выглядеть, затем покачал головой.

— Нет, в зубы — неудобно. Твоя голова все-таки выше конской. Попробуй поперек груди, как бурлак на Волге.

Конек удивленно косил на людей золотыми глазами. Новые хозяева вели себя более чем странно. Впрочем, они кормили его зерном и даже оставили вчера поглодать мясную кость, за что животное испытывало к ним особенную благодарность.

Влекомая человеком и конем, телега тронулась с места. Теперь ее шатало и раскачивало гораздо больше, но Авденаго уверенно стоял наверху. Он зарыл ноги в опилки почти по колени и как бы врос в телегу. Поводья он держал обеими руками, точно правил квадригой в римском цирке.

Тролли храпели после попойки у остывших костров. Те немногие, кто с наступлением утра все-таки проснулся, сомнамбулически перебирали пустые бурдюки и тщетно встряхивали их в поисках остатков выпивки. Проезжая мимо них, Авденаго запрокидывал голову и испускал громкие вопли. Тролли провожали его кислыми взглядами, но кое у кого в глазах уже загорался огонь: новый день воистину начинался, и скоро уже возобновятся разговоры, драки, пьянство и вся та неуловимая игра, которая сопровождает разделение собравшихся на противоборствующие партии.

Самые знатные тролли разбили богатые шатры, однако эти шатры по большей части пустовали: среди аристократии считалось хорошим тоном ночевать на голой земле, под небом. По двум причинам. Во-первых — потому, что тролли, как никто, ценят свое прекрасное небо, полное звезд и обогащенное двумя лунами. А во-вторых, потому что никакой истинный тролль не боится предстать перед соплеменниками безоружным и спящим. И опять же, по двум причинам: во-первых, страшиться смерти — дурной тон, а во-вторых, не избежать смерти, если имелась такая возможность, — вдвойне дурной тон. Если противник воспользуется твоим сонным состоянием и перережет тебе горло — значит, ты был слабым, значит, ты не был достоин жить, вот и все. И никто тебя не оплачет, даже ты сам.

Поэтому-то гордый Эхуван и храпел на земле, колодой лежа среди других сраженных пьянством троллей. Рыжие волосы его разметались так далеко, что на них, как на одеяле, поместились еще двое спящих. Несколько оранжевых прядей лежали в кострище. Ветер чуть раздул огонь в угольке, и волосы Эхувана вдруг занялись, затрещали, начали превращаться в черноту. Потом все погасло. Одна прядка обгорела, а Эхуван даже не заметил.

Авденаго проехал мимо.

Он искал Нитирэна.

Возле того костра, где вчера происходил поединок на мослах, Нитирэна не оказалось. Телега проскрипела мимо, колесо отдавило ладонь одному из спящих, а потом конек наступил на ухо еще одному троллю. Этот пробудился и, изрыгая проклятия, схватился за нож, но увидел, что его обидчик — всего лишь лошадь. Поэтому он засмеялся, показывая, что считает дело ерундовым, сунул нож обратно в ножны, снова улегся и захрапел.

Нитирэн был одним из немногих, кто бодрствовал в этот час. Авденаго увидел его издалека: огромный, массивный, он стоял в полном одиночестве, возвышаясь над долиной, как скала. Многослойный плащ, сшитый из звериных шкур, шевелился под порывами ветра, так что казалось, будто Нитирэн носит у себя на плечах живое чудовище.

Нитирэн смотрел на единственное строение, находившееся в долине, — на храм Комоти. На дом, который дал троллям повод называть эту долину «городом», хотя никаким городом в прямом смысле слова эта местность, конечно, не являлась: здесь не было ни крепостных стен с воротами и башнями, ни строений, не говоря уж о постоянных жителях.

Храм Комоти представлял собой конусовидную башню с ярусами маленьких, похожих на бойницы, окон. Ее стены до второго яруса были сложены из серого булыжника, а выше — из скрепленных раствором костей. Черепа, очевидно, служившие главным украшением, были вмонтированы над оконными проемами. Авденаго не мог определить, кому принадлежали эти кости: были они человеческими, звериными или троллиными. Даже насчет черепов он колебался. То есть, один лошадиный он узнал, но остальные?

«Так ли это важно, в конце концов? — подумал Авденаго. — Они ведь в любом случае покойники».

Этиго, запряженный в телегу, что-то прохрипел.

— Вперед! — заорал Авденаго и дернул поводья сильнее, чем собирался.

Этиго качнулся и чуть не упал.

— Проклятье, — пробормотал его хозяин, ослабляя повод. — Я увлекся.

— Нет, — скрипнул Этиго на ходу, — не нужно. Ты — истинный тролль. Ты — свиреп, ты жесток. Тебе нет дела до… ох.

Телега дернулась и покатила дальше.

Теперь Авденаго слышал голос Нитирэна. Огромный тролль тянул нараспев:

— Комо-оти! Черная Комо-оти! Комо-оти! Черная Ко-мо-оти!

Голос его гудел и раскатывался, а потом разом смолкал, не порождая эха. Казалось, храм Комоти впитывал в себя звуки и не выпускал их наружу, а Нитирэн кормил собственным голосом — не то само странное здание, не то обитающее в нем существо.

Заслышав грохот телеги, Нитирэн смолк и обернулся, а Авденаго снова натянул поводья, остановил свой экипаж и закричал:

— Комо-о-о-оти-и!

Этиго покачнулся и упал на колени, свесив голову на грудь. Конек переступил с ноги на ногу, махнул хвостом, тряхнул головой и шеей, так что его грива разметалась. Он явно красовался перед могучим троллем. Глаза животного сияли золотом из-под густой челки.

Авденаго спрыгнул с телеги. Нитирэн рассматривал его: темная громадина, нависающая с высоты. Длинные сальные волосы падали на лоб Нитирэна, на его плечи и спину, смешивались с густой шерстью шкур, из которых был сшит его плащ. В спутанных черных прядях застряли волокна мяса и куски раздробленных хрящей после вчерашнего пиршества.

Разница в росте была между Нитирэном и Авденаго такова, что Авденаго упирался носом прямо в середину груди Нитирэна. И это насмешило рослого тролля.

— Что тебе здесь нужно, козявка?

— Я пришел к Черной Комоти, — сказал Авденаго.

— Это я пришел к Черной Комоти, — отозвался Нитирэн. — Убирайся!

— Нет, — уперся Авденаго. — Ведь не мы с тобой пришли к Комоти. Ты — отдельно, и я — отдельно.

— Ты слишком мал и слаб, чтобы что-либо делать отдельно. Кто ты такой?

— Авденаго.

— Имя, которого я прежде не слыхал.

— Теперь услышал.

— Ты знаешь, кто я?

— Ты Нитирэн.

— Откуда ты узнал это? Кажется, я не называл тебе своего имени!

— Я узнал твое имя еще раньше, чем тебя самого. Ты — Нитирэн, у которого два солнца в каждом глазу.

— Видишь! — торжествующе пророкотал Нитирэн. — Я велик и знаменит. Даже ты знаешь меня. А кто ты?

— Авденаго.

— Имя, которого я прежде не слышал.

— Ты слышал мое имя несколько минут назад. Ты не можешь теперь утверждать, что никогда прежде его не слышал.

— Ха! — рявкнул Нитиэрн, и его золотые зрачки вспыхнули красным. — Это дерзко и умно.

— Смотри. — Авденаго вытянул вперед сжатую в кулак руку.

— Какая-то палочка… или веточка? — Нитирэн сделал вид, будто не может в точности определить, что за странный и жалкий предмет вдруг оказался перед его глазами.

— Внимательнее! — потребовал Авденаго.

Нитирэн наклонился ниже, так, что его дыхание ощущалось на тыльной стороне ладони: влажное и горячее, как у коня.

— На этой палочке какая-то почка… или это птичка насрала? Слишком мелко для того, чтобы Нитирэн рассмотрел это!

— У тебя ведь два зрачка, — настаивал Авденаго. — Неужто от этого твое зрение расплывается, и перед глазами у тебя все двоится?

— У меня двоится, только когда я сильно пьян, а такое случается нечасто, — ответил Нитирэн презрительно. — И я отлично вижу, что у тебя на кулачке надето какое-то дешевое колечко.

— Глубже смотри.

Нитирэн наклонился совсем близко.

Несколько мгновений он стоял неподвижно, а затем сильно вздрогнул всем телом, выпрямился и с совершенно новым выражением орлиного лица уставился на Авденаго.

— Как, говоришь, твое имя?

— Авденаго.

— Я уже слышал это имя, — медленно проговорил Нитирэн. — Должно быть, ты — один из выкормышей Морана Джурича, тролля из высших, Мастера, жителя Калимегдана — белой башни, одинаковой по обе стороны Серой Границы.

— Это так, — ответил Авденаго.

— Издалека ли ты приехал?

— Издалека.

— Давно ли ты видел Морана?

— Совсем недавно.

— Сколько у тебя имущества, Авденаго?

Авденаго помолчал немного, затем улыбнулся.

— Я молчу не потому, что не желаю отвечать на твой вопрос, Нитирэн. Я молчу потому, что ты назвал меня по имени, и я хочу подольше растянуть это мгновение.

— Много ли у тебя имущества, Авденаго? — повторил Нитирэн.

— У меня есть телега, конь и говорящая еда.

Нитирэн посмотрел на Этиго, все еще стоящего на коленях и хватающего ртом воздух, затем перевел взор на Авденаго.

— Хочешь сказать, что ты намерен съесть это жалкое туловище?

— Не сейчас.

— Ты ешь людей?

— Нет. Обычно я такое не ем. Но обстоятельства могут сделаться необычными.

— Хорошо сказано! — похвалил Нитирэн. — Я тоже обычно не ем эту породу. Они полны дурных чувств, а скука после них застревает между зубами, и ее ничем оттуда не выковырять.

— Среди твоих предков, Нитирэн, были тролли из высших, — сказал Авденаго.

— Как ты это определил? — нахмурился Нитирэн.

— По твоей манере выражаться. Она сходна с морановской.

Он сознавал, что сейчас поступает дерзко, и мысленно собирался с силами, чтобы достойно встретить гневный натиск Нитирэна.

Огромный тролль потемнел лицом, он стал совершенно черным, глаза его превратились в две тонкие ниточки, а пасть широко распахнулась, выставляя крупные оранжевые зубы.

— Козявка! — загремел с высоты Нитирэн. — Как ты посмел угадывать мою родословную? Ничтожество! Я и есть тролль из высших!

Авденаго потребовалась вся наглость, чтобы не дрогнуть и не побежать прочь от этой ярости. Повернись он сейчас к разъяренному Нитирэну спиной — и тролль попросту разорвет его пополам. Голыми руками разорвет.

Очень бледный, Авденаго покачал головой. И выговорил (и зубы у него, между прочим, даже не стучали):

— Нет, Нитирэн, хоть твои предки — и самые достойные из возможных, все же ты ниже их. Я знаю это, потому что долгое время питался объедками со стола Морана Джурича! Я знаю, например, что тролль из высших не стал бы считать Эхувана своим соперником. Ха! Он бы попросту перешагнул через Эхувана — вот как поступил бы тролль из высших.

— Кажется, ты не слишком высокого мнения об Эхуване? — хмыкнул Нитирэн. Судя по всему, его забавляло то обстоятельство, что какой-то коротышка набрался дерзости иметь мнение касательно великих и могучих троллей, претендующих на звание верховных вождей всего народа.

— Мое мнение об Эхуване никого не интересует, — отозвался Авденаго. — Ни Эхувана, ни тебя. Но если хочешь знать — так, ради любопытства, — то да, я не считаю его достойным. Он непревзойденный воин и истинный тролль, но не вождь. Если народ пойдет за ним, то погибнет.

— Существует третий, — напомнил Нитирэн. — Не ошибись, Авденаго. У меня имеется еще один соперник.

— Тагана, — кивнул Авденаго. — Он съест нас всех, если ты не победишь. Но ты победишь.

Нитирэн расхохотался, и окошки храма под черепами вдруг вспыхнули золотистым светом.

— Тагана! А ты хитер, коротышка. Ты видишь больше одного тролля за раз. Что ж, поговорим и о Тагане, если тебе так хочется. Ты забавляешь меня, клянусь ушами! Ну так знай, что Тагана больше никого не съест. Он лежит за храмом Комоти. Прямо сейчас и лежит. Черная Комоти готова принять его в своих объятия. И это произойдет, когда она выйдет из своей горы и даст нам знак, что новый правитель ей угоден.

— Я хотел бы посмотреть на Тагану, — проговорил Авденаго.

Нитирэн, забавляясь с каждой минутой все больше, кивнул ему.

— Идем.

И зашагал первым. Авденаго побежал следом, стараясь не слишком отставать.

Создавалось такое впечатление, что храм Комоти, несмотря на разницу в размерах, почти целиком закрывал гору Комоти. По крайней мере, с того места, где Авденаго встретился с Нитирэном, гора была практически незаметна.

Однако стоило им обойти храм кругом и оставить его за спиной, как гора выросла перед ними во всем своем зловещем великолепии.

Она была черной. Густые хмурые леса покрывали ее склоны. Срезанный конус верхушки повторял по форме крышу храма.

Как будто не строители храма подражали уже существующей горе, а некий таинственный созидатель горы избрал себе образцом воздвигнутый троллями храм.

Эта мысль так поразила Авденаго, что он застыл в неподвижности и уставился на гору с разинутым ртом. Нитирэн обернулся к нему, схватил за плечо и протащил вперед.

— Ты хотел видеть Тагану? Смотри!

Авденаго, влекомый мощной рукой Нитирэна, пробежал несколько шагов и споткнулся. На земле, распростертый, лежал тролль, костлявый, с физиономией, напоминающей череп. Кожа у него была желтоватая, туго обтягивающая кости, а глаза — совершенно круглые. Только эти глаза и выдавали, что Тагана еще жив. Они бешено вращались в орбитах, ни на миг не останавливаясь, как будто пытались охватить взором всю картину мира сразу.

Раскинутые крестообразно руки и ноги Таганы были прибиты к земле. Длинные тонкие медные прутья как будто вырастали из ладоней, запястий, они торчали выше и ниже локтя и недалеко от подмышек. То же самое было сотворено и с его ногами. Вся одежда Таганы пропиталась кровью, но это выглядело просто как грязь.

— Это ты с ним сделал? — спросил Авденаго, взглянув на Нитирэна.

Нитирэн расхохотался. Он упер кулаки себе в живот, выставил вперед локти и зашевелил ими, выражая явное удовольствие. Потом осведомился:

— Нравится?

— Очень, — ответил Авденаго. — Как тебе это удалось?

— Заманил, — лаконически ответил Нитирэн. — Он будет жить до тех пор, пока Черная Комоти не примет его в себя. Она сожрет его, потому что я так захотел! И она будет довольна, потому что он сытный.

— Как ты определил, что он сытный? — поинтересовался Авденаго.

— Откусил кусок. — Нитирэн указал пальцем на бедро своего поверженного соперника — там еще кровоточила рана. И выглядела она (понял Авденаго) так, словно кто-то действительно отгрыз зубами часть плоти.

— Жирный. Жилистый, — добавил Нитирэн. — Невкусный, но сытный. Вообще тролли не едят друг друга. И не все тролли едят людей. Ты ведь человек?

— Я — создание Морана Джурича, — сообщил Авденаго. — Я не знаю, человек я или нет. Моран Джурич ничего не говорил мне об этом.

— Моран Джурич жесток, — охотно подтвердил Нитирэн. — Если ты хочешь, можешь быть моим сторонником.

— Да, хочу.

Нитирэн сказал:

— Когда я уничтожу Эхувана, я заберу себе и его сторонников. Я убью только некоторых.

— Ты тоже жесток, — кивнул Авденаго. — Я понял смысл твоей жестокости.

## Глава восьмая

— Нитирэн брезгливо относится к людоедам, — сообщил Авденаго своему рабу. — Как ты полагаешь, это обнадеживающий признак?

Этиго угрюмо посмотрел на него.

— Понятия не имею. Может быть, он поступает с людьми еще хуже.

— Съесть — куда уж хуже…

— Наверняка возможно что-нибудь и похуже, — повторил Этиго. — Не знаю. Просто подозреваю. С некоторых пор я утратил способность сравнивать. Все одинаково плохо, и лучше не становится.

— С каких это пор? — прищурился Авденаго.

— С тех пор, как не убил тебя.

— Не смог убить, — поправил Авденаго.

Этиго вздохнул.

— Говорят, чем больше неприятностей переживешь, тем больше ума наживешь. Но это, по-моему, не мой случай. Я глупею.

— Николай Иванович сказал бы, что заметить собственную глупость — первый признак приращения ума, — процитировал Авденаго.

— Николай Иванович? — удивился раб. — Странное имя.

— Мой первый тролль. Еще до Джурича Морана, — объяснил Авденаго.

— Ясно.

— Ничего тебе не ясно! — рассердился Авденаго.

Этиго посмотрел на него устало.

— Может, и не ясно, но мне это не интересно, — сказал он. — Я просто хочу, чтобы все поскорее закончилось.

— В таком случае, закапывайся в опилки и спи, — приказал Авденаго. — Я вернусь под утро. Сегодня последняя сравнительно мирная пирушка, а завтра в полдень Нитирэн вызовет Эхувана на вечный поединок.

При слове «вечный» Этиго передернуло, и Авденаго поспешил добавить:

— Просто такое название. На самом деле это — финал. Для одного из двоих последствия единоборства будут вечными, вот и все.

Он махнул рукой и весело ушел. Этиго проводил его глазами, потом забрался в телегу и почти сразу же задремал. Находясь среди троллей, в средоточии их мира, он терял силы. С каждым днем это становилось все ощутимее. Даже на карьере не было так тяжело, а здесь Этиго едва мог дышать. Поездка к храму Комоти чуть не убила его. А его хозяин, наоборот, здоровеет час от часу. Как такое возможно? Неужели Авденаго действительно становится троллем — не только по умонастроению или по духу, но и по плоти? Живое существо, рожденное матерью, не в состоянии ведь изменить свою принадлежность к той или иной расе, как не может оно по собственному усмотрению выбрать себе цвет глаз и кожи.

Нужно было действительно зарезать этого Авденаго, когда еще оставалась возможность. Если подумать хорошенько, то у Этиго еще были случаи исправить первую ошибку. Жаль, что он не воспользовался ими. Теперь-то уж поздно.

Этиго не заметил, как погрузился в сон. Ему показалось, что он вообще не спал, но когда Авденаго растолкал его, Этиго с изумлением обнаружил, что уже рассвело.

От Авденаго пахло пивом и потом, волосы его были измазаны салом и осыпаны пылью. Он пошатывался, посмеивался и бессвязно что-то говорил. Этиго подловил удобный момент, чтобы толкнуть его. Оказавшись в горизонтальном положении, Авденаго тотчас же захрапел.

Этиго забрался к нему за пазуху и вытащил хлебную лепешку и здоровенный кусок мяса. Еще раз посмотрел на спящего хозяина. Ну надо же! Ай да Авденаго! Куролесил всю ночь, кажется, с кем-то успел подраться, если судить по царапинам на щеке и черным ссадинам на левой руке, но не забыл принести еду.

— Не только еду, — пробурчал во сне Авденаго. — Там, под поясом… тебе.

Этиго вздрогнул всем телом, страх пронзил его. Спящий хозяин читает мысли? Это подарок Морана или просто так влияет близость храма Комоти? И все ли тролли читают мысли, когда спят, пьяные, или только некоторые? И где это происходит — повсеместно или же только здесь, возле храма и горы? А может быть, такое случается лишь во время Великого Камбая?

Он еще раз обшарил безвольное тело Авденаго и действительно обнаружил еще один трофей — довольно сносную рубаху бурого цвета.

Этиго забрался под телегу и устроился спать на земле. Рубаху он свернул и сунул себе под голову.

Хозяина и слугу разбудил оглушительный рев множества труб. Одни трубы рыдали гнусаво, другие, напротив, верещали пронзительными голосами, как будто их щекотали. Воздух наполнился звуками, такими густыми, что даже дышать сделалось трудно.

Авденаго сел, сладко потянулся, с удовольствием обнаружив полное отсутствие похмелья, и заглянул под телегу.

— Этиго! Ты здесь?

— Да.

— Нашел рубаху?

— И еду. Все съел.

— И рубаху?

— Ох.

— Выбирайся на поверхность, я хочу поговорить. Неудобно вниз головой висеть.

Этиго вылез и предстал перед хозяином. Трубы все еще гудели, собеседникам пришлось кричать, чтобы слышать друг друга.

— Сейчас будет поединок, и я должен прибыть туда, — сообщил Авденаго. — Во всей красе.

— Понял, — буркнул Этиго.

— Что?

— Я понял! — повторил Этиго громче.

— Обвяжись вокруг груди тряпкой, чтобы не натирало, а сверху надень рубаху. Будет прилично.

— Чья рубаха?

— Твоя!

— Нет, была чья?

— Одного тролля! Я подрался! — доложил Авденаго, красуясь. — Начистил ему рыло по всем правилам. Господи, да я впервые в жизни кого-то по-настоящему отколотил.

— Наверное, он нарочно поддался, — сказал Этиго.

Авденаго даже подпрыгнул от негодования.

— У троллей так не принято!

— Угу, — сказал Этиго.

Авденаго помог ему одеться, затем взялся за упряжь. Этиго следил за ним угрюмым взглядом.

Авденаго перехватил этот взгляд.

— Готов?

Этиго пожал плечами.

— Выбора нет. Готов.

— Это в последний раз, — обещал Авденаго.

— Разве что Нитирэн проиграет… — совсем тихо пробормотал Этиго, так что хозяин его не расслышал.

Нынешнее собрание троллей отличалось от всех предыдущих. Дружескими приветствиями обменивались только единомышленники — сторонники одного и того же претендента. На тех, кто занял противоположную сторону, смотрели с ненавистью, как на самых лютых врагов. И это — при том, что еще накануне вечером все вместе пили и ночевали вповалку у костров, нисколько не опасаясь за свою жизнь.

Все тролли, у кого имелись повозки, прибыли к месту поединка в своих экипажах и оставались в них или верхом, чтобы подчеркнуть свое богатство и высокий статус.

Авденаго тоже застыл на телеге. Конек был выпряжен. То и дело он встряхивал гривой и бросал на хозяина укоризненные взоры, — ему не нравился шум. Этиго был запряжен в телегу один. Авденаго велел ему стоять так, чтобы видны были поводья, — подавшись вперед. «И сделай страдальческое лицо, потому что я, учти, очень жесток».

Последнее распоряжение вызвало у Этиго раздраженное фырканье: «Не сомневайся, притворяться мне не придется». И он действительно вытянул шею с напряженными жилами и искривил лицо в гримасе боли. Авденаго поймал один или два завистливых взгляда из толпы, и на душе у него удивительно потеплело.

Крики собравшихся становились все громче. Оскорбления и проклятия так и сыпались.

— Нитирэн — разноглазая баба!

— Эхуван — жирное дерьмо!

— Нитирэн — сын обглоданного мосла и навозной кучи!

— Эхуван — сын набедренной повязки и жабы!

— Нитирэн и горохом может поперхнуться!

— Эхувану и пернуть сил не хватит!

Свист, топот, стук кулаков и костей о деревянные палки были оглушительными.

Затем раздался низкий рокочущий гул. Этот новый звук наполнил всю долину и поглотил все прочие шумы. Удар за ударом падали на туго натянутую кожу гигантского барабана. Два тролля по очереди опускали на барабан колотушки. Оба барабанщика были совершенно голыми — всю их «одежду» составляли ярко-оранжевые узоры, которыми они себя разрисовали. Шерсть, обычно покрывающая троллиные тела, очевидно, была срезана — вряд ли она отсутствовала изначально. Не существует «лысых» троллей.

Наконец барабанщики прекратили бить, и наступила тишина, в которой медленно умолкал растревоженный барабан.

Толпа расступилась, и на середину круга вышли двое соперников.

Они были великолепны: Эхуван с копной ярко-рыжих волос, с гигантским брюхом и слоем жира на могучих мускулах, и черноволосый Нитирэн, высоченный, с идеальным треугольником спины и длинными, полными мощи руками. Руки эти опускались почти до самых колен и были удивительно красивы. Их форму можно было назвать безупречной.

Они обошли барабан, позволяя осмотреть себя со всех сторон. Воцарилось полное безмолвие. Соперники сделали несколько кругов, а затем один из барабанщиков ударил в барабан.

Повинуясь команде, Эхуван и Нитирэн одновременно разорвали на себе одежду и бросили ее на землю. Восхищенный вздох прокатился по толпе. Два или три тролля перебрались из лагеря Нитирэна в лагерь Эхувана.

Стоя неподвижно в своей телеге, Авденаго не сводил с Нитирэна взгляда. Он заметил, как золотые зрачки в глазах Нитирэна разошлись в разные стороны: тролль явно проследил за каждым из ренегатов. Он ухитрился увидеть их всех одновременно — и наверняка запомнил.

А затем неожиданно Нитирэн устремил взор всех четырех своих зрачков на Авденаго. Это длилось лишь миг.

Взревели трубы. На барабан водрузили деревянное блюдо, на которое горой была навалена снедь. Мясо, поданное к этому столу, было плохо прожарено, с некоторых кусков даже капала кровь. Хлебные лепешки оказались полусырыми и липли к пальцам, фрукты — неспелыми.

Соперники бросились к барабану и торопливо принялись поглощать угощение. Они рвали мясо зубами, запихивали в рот огромные куски лепешек, заталкивали то, что не вмещалось, кулаками, пропихивали себе в глотку пальцами. Они чавкали, чмокали, грызли, двигали челюстями, и пару раз, как заметил Авденаго, в спешке даже прикусили себе руки.

Еда убывала с поразительной быстротой. То один, то другой тролль останавливался, чтобы рыгнуть и перевести дух, но затем вновь набрасывался на пищу. Они жрали так, словно до с их пор отчаянно страдали от голода.

Никакого питья им подано не было. Время от времени к подносу подходил тролль с кувшином и поливал яства жидким жиром, вытопленным из барашка.

Один раз Авденаго показалось, что Нитирэна сейчас стошнит. Авденаго закрыл глаза, чтобы не увидеть этого. Возможно, если одного из противников вывернет наизнанку, поединок будет считаться оконченным. И тогда все завершится очень плохо — для Авденаго и многих других.

Но Нитирэн одолел минутную слабость и даже прорычал что-то бодрое с набитым ртом.

Эхуван проглотил последний кусок. Он вцепился в свои рыжие волосы и встряхнул их в знак своей первой победы. Нитирэн только презрительно рассмеялся, показывая своим сторонникам, что не считает выигрыш в первом состязании чем-то значительным.

Вновь загудел барабан, и претендентам принесли оружие — тяжелые, окованные железом палицы. С набитыми животами, страдающие от жажды, они вступили в сражение.

Первым атаковал Эхуван, и Авденаго не столько понял, сколько почувствовал: со стороны рыжеволосого это было ошибкой. Эхуван высоко задрал палицу в небо, прочертил ею круг над головой и обрушил на плечи противника. Нитирэн не успел полностью уклониться и уйти из-под удара, так что оружие врага задело его плечо и оставило на смуглой коже глубокие ссадины. Зато Эхуван, сделав далекий выпад вперед, на время утратил устойчивость и, пока он выпрямлялся и снова утверждался на обеих ногах, Нитирэн успел ткнуть его в живот.

Эхуван залился густой зеленой краской. Из его горла вырвалось громкое бульканье. Он закашлялся и, почти теряя сознание, сплюнул.

Нитирэн ждал, пока его соперник придет в себя. Очевидно, в подобной ситуации не бить противника, покуда он беспомощен, считалось верхом благородства, потому что в толпе зрителей раздалось одобрительное гудение. Выражать свои чувства громкими криками собравшиеся считали пока что неуместным, но сдержанный гул могли себе позволить.

Авденаго старался сохранять невозмутимый вид и только присоединил к общему голосу собственный — осторожно загудел, не разжимая губ.

Наконец Эхуван выпрямился. Он стукнул себя в грудь и гулко хохотнул, показывая, что полон сил и готов продолжать сражение. Вот тут-то Нитирэн и огрел его по голове.

Кровь потекла из рассеченной кожи. Она была почти не заметна среди рыжих волос. Ее густые капли повисали на концах прядей, как украшения.

Выражая презрение к более слабому противнику, Нитирэн повернулся к Эхувану спиной. Авденаго хорошо видел лицо своего патрона: оно было сосредоточенным, до странного тихим, как будто Нитирэн полностью погрузился в свой внутренний, тайный мир. Золотые зрачки застыли в неподвижности, орлиный нос едва заметно раздувался.

И вдруг Авденаго понял: Нитирэн ждет удара между лопаток. Могучий тролль не сомневается в том, что сейчас рыжеволосый попытается взять реванш. Бить в спину — в тех случаях, когда соперник сам подставляется под удар, — очевидно, во время подобных поединков не считалось чем-то зазорным.

Нитирэн знает. Он готовится выдержать боль.

Он считает ниже своего достоинства выиграть бой на палицах, не получив ни одного достаточно сильного удара. Что чести в том, чтобы уложить противника с раной на голове?

Эхуван широко раскрыл рот. Горло рыжеволосого тролля задрожало, оттуда вырвался клекот. Раздувая грудь, Эхуван заревел и вскинул палицу.

Авденаго подумал, что от такого удара голова Нитирэна расколется пополам или позвоночник переломится, но ничего подобного не произошло. Угадав и силу, и направление удара, нацеленного ему в спину, Нитирэн в самое последнее мгновение подался вперед, и атака Эхувана оказалась почти бесполезной.

Правда, железные шипы палицы все-таки разорвали кожу между лопатками Нитирэна. Теперь и черноволосый тролль украсил свое тело извивающимися потеками крови. Красные узоры расползались по ложбинам между рельефными мышцами Нитирэна.

Повинуясь внутреннему импульсу, противники резко развернулись навстречу друг другу, и их палицы столкнулись в воздухе. Авденаго никогда бы не предположил, что подобное возможно, но одна из палиц с адским треском раскололась пополам. Обе половины — каждая с железной оковкой — упали на землю, и только тогда Авденаго понял, что то была палица Нитирэна.

Черноволосый тролль отскочил назад, пробежал вокруг барабана, уворачиваясь от ударов погнавшегося за ним Эхувана, а затем исключительно ловко наклонился и подобрал половинки. Держа их в обеих руках, он развернулся к своему сопернику. Длинные черные пряди взметнулись и не успели еще опасть, когда Нитирэн, спокойный, немного хмурый, нанес Эхувану последний удар — справа и слева одновременно. Эхуван покачнулся и рухнул на колени, а потом повалился лицом вперед.

Нитирэн поставил ногу ему на шею и постоял так несколько секунд. Затем отошел и бросил оружие.

Загудел барабан, заревели трубы, зрители, уже не сдерживая чувств, принялись вопить на все лады. Кто-то рвал на себе волосы и одежду, топал ногами, бросался пылью и мусором, в кровь разбивал кулаки о камни. Другие хохотали и весело тягали себя и соседей за уши и за ноздри (что считалось довольно интимной лаской, дозволенной, впрочем, среди близких друзей или соратников в минуты сильного ликования).

Нитирэн с видом полного безразличия опустился на корточки. Он ждал, пока Эхуван поднимется на ноги и сможет достойно принять свое поражение во втором поединке.

Эхуван зашевелился на земле нескоро. Он встал на четвереньки, потряс головой, несколько раз плюнул, потом зачерпнул ладонью пыль и сунул в рот полную горсть.

Нитирэн встал. Обломки палицы валялись на земле у него под ногами.

Гул барабана и рев труб возвестили начало последней части поединка. Согласно обычаю, побежденный везет победителя на себе до храма Комоти, где обоих запирают на ночь. Кроме того, претенденты имеют право взять по собственному выбору нескольких наблюдателей.

Авденаго с интересом смотрел, как вздымаются трубы для возглашения финальной части единоборства. Огромные эти трубы были медными и ослепительно сверкали в лучах заходящего солнца. Их клали на спины стоящих на четвереньках троллей, в то время как сам трубач дул с такой натугой, что его самого придерживали под руки еще двое троллей. Должность носителя трубы считалась почетной, так что стоящие на четвереньках тролли были одеты в меха, разрисованные серебряной краской.

Авденаго никогда в голову не приходило, что сочетание нагой кожи с нанесенными на нее узорами и одежды из звериных шкур может выглядеть так празднично и красиво. Своеобразие мира, в котором он очутился, полностью захватило его. На какое-то время Авденаго погрузился в состояние полуэкстаза-полубреда; ему казалось, что он видит до странного яркий сон, каких ему никогда в прежней жизни не снилось.

И тут Нитирэн повернул голову и указал на Авденаго пальцем.

— Он! — проревел он. Этот властный голос Авденаго расслышал даже сквозь весь тот шум, что царил вокруг. — Он будет моим спутником в ночь Комоти!

Авденаго вздрогнул и застыл, позволяя чувству вселенского счастья медленно заполнить свою душу, всю целиком, до самого края и даже с горкой. Затем он закричал и дернул поводьями.

Этиго очнулся от своего оцепенения. Он напрягся и потянул телегу. Тяжелая телега успела осесть и зарыться колесами в мягкую почву почти на четверть обода. Как ни старался Этиго, он не мог сдвинуть ее с места.

Авденаго пришел в ярость. Он видел, что слабое жалкое существо позорит его в глазах остальных троллей, что еще немного — и Нитирэн изберет себе другого наблюдателя на ночь Комоти.

В бешенстве Авденаго принялся хлестать своего спутника веревкой по голове, по плечам. Этиго дернулся еще несколько раз. Казалось, он пытался убежать от ударов, которые сыпались на него один за другим. Сделав нечеловеческое усилие, Этиго вытащил телегу из ложбины и повлек ее к середине круга.

С противоположной стороны, от сторонников Эхувана, так же медленно выползала вторая повозка. Ее тянула косматая лошадь.

На миг Авденаго показалось, что эта лошадь обменялась с Этиго ревнивым взглядом. Затем к нему приблизился Нитирэн, и все прочее перестало для Авденаго существовать.

— Ты! — сказал Нитирэн и дернул Авденаго за волосы, чтобы прояснить его сознание. — Ты! Авденаго. Я помню твое имя. Сделай все как положено. Не останавливайся ни перед чем.

Авденаго открыл рот. Он хотел было сказать, что совершенно не знает обычаев и очень боится вследствие этого совершить какую-нибудь непоправимую ошибку, но проглотил фразу. Он будет смотреть, как поступают другие. «Секунданты, — вспомнил он. — Вот как это называется — секунданты». Еще одно слово, доставшееся в наследство от Николая Ивановича. «Впрочем, — прибавил учитель, — вам это слово запоминать, в общем-то, незачем, поскольку в ваших драках все происходит а-ля собачья свора, каждый впивается в ближайшую глотку и бессмысленно жует ее зубами… Между тем когда-то существовали великие секунданты. Участники исторических дуэлей… Мда. Кто скажет, чем бретер отличается от брегета, получит пятерку в четверти».

Никто не смог. Учитель не снизошел до объяснений. Просто пожал плечами и объявил урок оконченным.

Странно, какие только вещи на ум не приходят, особенно в экстремальных ситуациях. Вот сейчас, например, всплыли эти непонятные слова, такие рычащие и загадочные: бретер, брегет…

Нитирэн уже отвернулся от Авденаго. Вместе с Эхуваном, рука об руку и все же отстраненно, Нитирэн направился к храму Комоти. Секунданты ехали следом. Никто из зрителей не смел трогаться с места. Все только провожали соперников взглядами.

Назад вернется только один, но кто это будет? У многих сжималось сердце от предчувствий. Быть сторонником Нитирэна, вроде бы, умнее, потому что у Нитирэна больше шансов на победу. Но! Известно, что Эхуван не пощадит никого из тех, кто поддерживал его врага. И если победа достанется Эхувану, то те, кто избрал себе покровителем Нитирэна, неизбежно погибнут. В то время как Нитирэн с большей степенью вероятности оставит в живых практически всех своих бывших противников и постарается привлечь их к себе щедрым и достойным поведением. Поэтому взять сторону Эхувана в определенной степени безопаснее.

Следовательно, тролли разделились не столько согласно своим пристрастиям, сколько по темпераментам: более азартные объявили о преданности Нитирэну, более осмотрительные — Эхувану.

А самой отчаянной головой из всех, кто присутствовал на Великом Камбае, был не кто иной, как Авденаго, публично объявленный главным секундантом Нитирэна. Если рыжий Эхуван одолеет тролля с четырьмя зрачками, то Авденаго будет убит первым. Может быть, у кого-то из менее значительных друзей Нитирэна и остается слабая надежда на прощение, но только не у Авденаго. И смерть его будет мучительной и предельно жестокой.

Ну, а если Нитирэн все-таки одержит верх, то Авденаго ждут неслыханные почести. Нитирэн действительно очень щедр.

Оба соперника и их спутники медленно обошли храм Комоти кругом. Увидели они и Тагану. Людоед был еще жив, хотя крови из него вытекло уже немало. Он провожал их взглядом, полным бессильной злобы.

Проходя мимо Таганы, Нитирэн сухо плюнул на него.

— Я презираю людоедов, — отчетливо произнес он.

Эхуван что-то рыкнул, но понять было невозможно — как он относится к происходящему. Возможно, Эхуван желал своему противнику такой же смерти. А может быть, одобрял его действия. Или и то, и другое.

В храме Комоти было почти совершенно темно. Слабый свет заката проникал в окна, находившиеся на верхних ярусах. Он позволял рассмотреть лишь немногое: голые стены, большую чашу с водой в центре круглого зала, железные держатели для факелов, вмонтированные прямо в пол. Под ногами что-то хрустело. Авденаго не хотелось бы думать, что это кости его предшественников, но других вариантов ему в голову не приходило, поэтому он решил попросту не обращать на это внимания.

Секунданты вошли в помещение следом за своими покровителями. Телеги с лошадьми и рабами они оставили снаружи.

Нитирэн подозвал к себе Авденаго и указал на держатель для факела.

— Ты должен меня связать.

Авденаго ни о чем не стал спрашивать. Он снял с пояса веревку и вдруг поймал на себе немного растерянные взгляды Эхувана и его секунданта и лишь потом молнией мелькнула у него в голове догадка: Нитирэн выбрал Авденаго, в частности, именно из-за этой веревки. В сотый раз стоит поблагодарить Джурича Морана, который так тщательно подобрал костюм для своего воспитанника.

Авденаго прикрутил запястья Нитирэна к железному штырю. Он позаботился о том, чтобы тролль не мог дотянуться до веревки зубами и перегрызть ее. Потом несколько раз хлопал Нитирэна по щеке и отбегал — проверял, прочно ли держит веревка. Нитирэн щелкал зубами, дергался, но добраться до обидчика не мог.

Тролль, сопровождавший Эхувана, также опутал его запястья, но не веревкой, а наборным поясом.

Оба соперника уселись на корточки и стали дожидаться утра, а свет двух лун, проникая сквозь окна храма, раздробленный, шевелился в чаше с водой.

## Глава девятая

Дозорные уже возвращались к замку, когда один из них заметил следы и показал их товарищу:

— Как будто проехала телега.

— Поблизости — деревня, — ответил тот. — Ничего удивительного, если тут появилась тележная колея…

— У наших крестьян совсем другие телеги. Смотри внимательнее: у этой колесо гораздо толще. Как будто использован широкий древесный спил. Так делают тролли, — возразил первый.

— После того случая тебе везде чудятся тролли, Броэрек, — хмыкнул солдат.

Будь у Броэрека другой характер, солдат, возможно, и поостерегся бы напоминать о памятном происшествии столь легкомысленным тоном. Ведь Броэрек приходился братом самому Геранну — хозяину и небольшого приграничного замка, и деревни. Правда, Броэрек был незаконнорожденный брат, потомок одной из любовниц их общего отца… И все же!

Однако Броэрек всегда отличался незлобивостью и — да простят нас Пять Ветров — простоватостью. Соображал он не быстро, ловко отбрить наглеца попросту не умел, в разговорах предпочитал слушать, нежели говорить, и по большей части терялся…

Случай, о котором упоминал Эрисен (так звали солдата) действительно был примечательный.

Не так давно Геранн с Броэреком отправились на помощь к одной фэйри по имени Ратхис и по пути попали в засаду. Хозяин замка и его сводный брат едва не погибли от рук троллей. В стычке Броэрек был тяжело ранен — гораздо тяжелее, чем его брат и господин.

И хотя это злополучное приключение не могло не оказать влияния на общее настроение и самочувствие Броэрека, страх перед троллями вовсе не застил ему глаза. Быть может, Броэрек и простоват, и соображает не быстро, только вот трусом он никогда не был. И сейчас он видел то, что видел. А видел он колеса от троллиной телеги, и ничто иное.

— На таких повозках передвигаются тролли, — стоял на своем Броэрек. — Ты уж извини меня, Эрисен, но как бы тебе ни хотелось поскорее вернуться в замок и приложиться к тому кувшину, что ты любовно прячешь под кроватью, — придется нам с тобой заглянуть в рощу и полюбопытствовать насчет парня, который нашел там приют.

— Тебе видней, — согласился Эрисен. И прибавил, словно желая утешить самого себя: — Да не такой уж и большой крюк — отсюда до рощи.

Они повернули коней.

Тележный след обрывался у края рощицы, а сама телега, которая стояла там брошенная, действительно была сработана по троллиному образцу.

Эрисен сразу посерьезнел и перестал бросать на своего товарища насмешливые взгляды. Если в рощу забрался отряд троллей, то им вдвоем придется придумывать, как выкурить оттуда врагов и как бы так похитроумнее перебить их по одиночке. Иметь дело вдвоем против десятка разъяренных нелюдей ни Эрисен, ни Броэрек готовы не были.

Они осторожно двинулись сквозь рощу, но ни следа вражеского присутствия не обнаружили. Некоторые «знатоки» утверждают, что там, где находятся тролли, перестают петь птицы, а солнце как бы покрывается сероватой пеленой. Броэрек не слишком-то верил в подобные приметы, считая их неправдоподобными (например, когда они с Геранном попали в засаду, птицы вокруг пели как ни в чем не бывало, да и солнце сияло ярко и беспечно).

Однако в роще отсутствовали и другие признаки вторжения, куда более реальные, — например, сломанные ветки кустов или отпечатки сапог.

Ничего. Вообще ничего.

Эрисен уже склонялся к мысли вернуться в замок и обо всем рассказать Геранну — как решит владелец замка, так тому и быть.

Геранн обычно принимал хорошие решения и умело держал оборону в своих владениях.

Броэрек молча вытащил меч и раздвинул в стороны густой кустарник. Перед ними открылась неглубокая яма, выкопанная прямо под корнями дерева и укрытая ветками. А на дне этой ямы скорчился человек.

Он увидел меч, направленный прямо ему в горло, и съежился еще больше, хотя, казалось, такое было невозможно.

— Вылезай, — очень тихо проговорил Броэрек.

Человек не пошевелился. Он продолжал тупо смотреть на меч, как будто силился рассмотреть в блестящем лезвии свое отражение.

Броэрек повернулся к Эрисену. Тот пожал плечами.

— Он боится, — сказал Эрисен.

— Я бы на его месте тоже боялся, — отозвался Броэрек. Он убрал меч в ножны и протянул незнакомцу руку. — Ну, выбирайся же оттуда.

Человек помедлил еще немного, а затем внезапно вцепился в пальцы Броэрека и отчаянно стиснул их. Ладонь чужака была холодной и влажной, пальцы — костлявыми; его вдруг затрясло, как в лихорадке, и он очень быстро выкарабкался из ямы.

Теперь дозорные могли рассмотреть его лучше.

На нем была бурая рубаха из грубого полотна, болтавшаяся на костлявых плечах. Пояс, штаны и сапоги отсутствовали, руки до локтя были покрыты шрамами и рубцами, еще один тянулся через щеку. Незнакомец выглядел старым и неприятно-смуглым, как бы испачканным. Ввалившиеся глаза чужака непрерывно блуждали, словно он что-то украл и боится разоблачения.

— Он голоден, — сказал Броэрек.

Эрисен молча вытащил из сумки кусок сыра, завернутого в тонкую лепешку. Незнакомец схватил еду и стремительно затолкал в рот.

— Отойдем, — предложил Броэрек. — Сдается мне, его сейчас стошнит.

— Очень увлекательно, — пробормотал Эрисен. — Наилучшее применение для моего сыра.

— Вот объясни, Эрисен, ты же никогда не страдал от голода, — почему у тебя всегда при себе есть запас съестного?

— Учитываю возможность подобных случаев, — ответил Эрисен.

— Я о подобных случаях не говорю, — покачал головой Броэрек. — Этот — первый. Просто меня всегда удивляло: отчего ты такой предусмотрительный. Не человек, а мышь.

— Да пригодилось же, — настаивал Эрисен.

— Не буду больше над тобой смеяться, — обещал Броэрек торжественно.

Он затеял эту беседу больше для того, чтобы не смущать незнакомца взглядами (а не смотреть на то, как он лопает, было довольно трудно — тут требовалось приложить немало воли).

— Ты разве надо мной смеялся? — удивился Эрисен.

— Вообще-то да.

— Я ни разу не видел, чтобы ты смеялся, — хмыкнул Эрисен.

— Пару раз бывало, — ответил Броэрек простодушно.

Незнакомец благополучно проглотил последний кусочек, обтер губы и спросил хрипло:

— Вы нашли лошадь?

— Была еще и лошадь? — переспросил Броэрек. — Нет, мы видели только телегу.

— Я отпустил конька пастись, — пояснил незнакомец. — Наверное, он ушел далеко. Он не считает меня хозяином. А вот их — считал. Слушался любого их приказания. От меня запах другой, я думаю, хоть я и ношу их одежду.

— Я пришлю людей, чтобы поискали твою лошадь, — обещал Броэрек. — Садись на мою, пора возвращаться в замок. Полагаю, у моего брата и господина найдутся к тебе кое-какие вопросы. Заодно и я послушаю.

Эрисен молча подивился терпению своего товарища. Не вытрясти из незнакомца все подробности — сразу же, не сходя с места! — поистине, для такого нужно обладать характером Броэрека. Эрисен долго подбирал правильное слово, которым можно было бы определить сводного брата Геранна. Терпеливый? Простой? В конце концов странная мысль пришла Эрисену в голову: Броэрек никогда не жил для себя. У него всегда имелось служение более важное, нежели его собственная жизнь. Хотя сам он, похоже, над этим вообще не задумывался.

* * *

В определенном отношении Геранн представлял полную противоположность своему скромному братцу. Геранн был высок, широк, громогласен, его переполняла сила, он обладал властью и отменно умел ею пользоваться. Недавно он сватался к защитнице Гонэл, владелице соседнего замка, куда более крупного и значительного, нежели владения Геранна. И Гонэл в конце концов ответила согласием. Геранну удалось склонить ее к идее этого союза, одновременно и воинского, и любовного, и теперь он пребывал на седьмом небе от счастья.

Прекрасная эльфийская воительница сказала ему, воину-человеку, «да»! Броэреку повезло меньше: его пассия, фэйри Ратхис, совершенно откровенно водила беднягу за нос. И не замечал этого прискорбного обстоятельства только один человек: сам Броэрек.

Увлеченный собственным счастьем, Геранн не спешил разрушать иллюзии брата. Увы, в этом Геранн руководствовался эгоистическими соображениями: ему хотелось видеть рядом с собой радостные лица. А отвергнутый Броэрек будет являть собою картину полного и всепоглощающего уныния. Нет уж, такое лучше отложить на потом.

Обычно в дозоры Броэрек выезжал вместе с братом, сопровождая того как оруженосец; но заботы последнего времени не позволяли Геранну удаляться из замка дольше, чем на несколько часов. Броэрек выпросил у него дозволения продолжать службу — «не то скажут, будто после ранения я начал бояться».

Геранн ждал возвращения дозорных, стоя на воротах. Он сразу увидел, что те кого-то ведут с собой, и предположил, что Броэрек с Эрисеном захватили одного из троллиных лазутчиков: одежда, манера держаться, темная кожа — все свидетельствовало о принадлежности чужака к низшей касте троллей.

Пленник, впрочем, вел себя спокойно. Даже слишком спокойно.

«Похоже, братец взялся за ум, — одобрительно подумал Геранн. — Выследил тролля, как следует вразумил его добрым ударом дубины и усадил связанного на свою лошадь… Молодец!»

Броэрек распрощался с Эрисеном в воротах; солдат отправился в конюшню с обеими лошадьми, а Броэрек и пленник подошли к Геранну.

— Рад видеть тебя невредимым, — бегло оглядев Броэрека, Геранн кивнул ему. — Показывай, кого выловил.

Человек, которого Броэрек придерживал за плечо, молча рассматривал камни у себя под ногами. Волосы закрывали его лицо, но Геранну довольно было видеть и его босые ноги в рубцах от кандалов, и тощие, беспокойно перебирающие подол рубахи руки. Затем человек вдруг вскинул голову, поглядел в глаза Геранну шалыми, пьяными глазами, взвыл и повалился перед ним ниц, лицом в сапоги хозяина замка.

— Ой! — сказал Геранн, отступая. — Броэрек, чума на твои уши! Подбери это!

Броэрек наклонился над человеком и тихо сказал ему:

— Встань и перестань чудить.

Тот помотал головой и что-то промычал.

— Вставай, — повторил Броэрек. — Мой господин желает видеть тебя. Ты понимаешь?

Опираясь на руку Броэрека, незнакомец поднялся. Он явно был смущен.

— Ага, — сказал Геранн, все еще поглядывая на него с опаской, — все-таки не тролль.

Незнакомца передернуло.

— Нет! — хрипло каркнул он. — Я человек. Я был крестьянином.

— Имя. Начнем с имени.

— Евтихий. Меня звали Евтихий.

— Имя как имя, хотя бывает и лучше, — проворчал Геранн. — Я — Геранн, хозяин этого замка. Ты понимаешь?

— Да.

— Ты был в плену? Ты бежал?

— Я был в плену, но не бежал…

Геранн нахмурился.

— Поясни. Насколько я знаю, тролли не отпускают пленных.

— Он отпустил меня.

— Кто?

— Он… — Евтихий замялся. — Я не знаю, кто он такой. Не тролль. И не человек. Он не похож ни на кого из нас.

— Это он дал тебе такую одежду? — Геранн рассматривал Евтихия с возрастающей брезгливостью. — Она вся пропахла троллятиной!

— Он дал мне одежду, лошадь… — подтвердил Евтихий. — И немного еды, но вся она закончилась еще до того, как я пересек Серую Границу. Мне ведь пришлось кормить лошадь.

— Чем же ты ее кормил? — изумился Геранн. — Разве ей не хватало той травы, что растет под ногами?

— Эта лошадь не ест траву, по крайней мере, ту, что можно найти по их сторону границы. Я кормил ее мясом, — ответил Евтихий. — По правде говоря, я очень беспокоюсь о ней. Я выпряг ее из телеги, когда замок уже стал виден из рощи. Не знаю, куда она ушла. Хорошо бы ее поискали… То есть, его. Это «он». Конь. Лохматый такой конек. Это ведь просто так говорится — «лошадь», а на самом деле она — самец. Мальчик. Конь. Лохматый, с короткими ногами.

— Скажи, — обратился к бывшему пленнику Броэрек, — почему ты прятался от нашего патруля?

— Я вдруг испугался, — признал Евтихий. — Мне подумалось, что я уже давно не помню, кто я такой. То есть, рассудком — или тем, что от него осталось, — я, конечно, все помню: и нашу деревню, и карьер у троллей, и того человека, Авденаго, который сделался доверенным лицом Нитирэна, его правой рукой… Но я ничего не чувствую. — Он коснулся груди, показывая, что сердце его молчит. — Я помню себя как совершенно постороннего человека.

— В этом нет ничего страшного, — заверил его Геранн.

Впору подивиться убежденности, с которой он произнес эти слова! Ведь Геранн слышал о подобном случае впервые. Но он много лет командовал гарнизоном пограничного замка и умел внушать людям уверенность в себе и обстоятельствах.

— Я хотел бы остаться здесь, — нерешительно проговорил Евтихий.

Геранн приподнял бровь.

— А как тебе мысль о том, чтобы вернуться в твою старую деревню?

— Ее больше не существует, — ответил Евтихий.

Геранн помрачнел.

Он хорошо помнил несколько троллиных набегов, случившихся в последние годы. Два из них были особенно опустошительными.

— Пока ты можешь остаться здесь, — помолчав, позволил Геранн. — Отдохни, как следует поешь. И избавься от этих проклятых тряпок, умоляю!

— Есть кое-что, что моему господину хорошо бы узнать как можно скорее, — сказал Евтихий.

— Завтра, — бросил ему Геранн. — Броэрек приведет тебя в мои личные покои. Сядем удобно и поговорим без помех… и неприятных запахов. Расскажешь все. А сегодня — ради всего доброго на свете — приведи себя в порядок!

* * *

В самую ту ночь, когда решалось, кто станет верховным правителем троллей, Нитирэн или Эхуван, Авденаго расстался с Евтихием.

Евтихий ожидал своего хозяина возле храма Комоти, не решаясь избавиться от упряжи: в любой момент следовало быть готовым изобразить верного и бессловесного раба. Авденаго выскользнул из храма, когда синяя луна уже опускалась к горизонту; на небе царила долгая, полная событий полночь.

После храмового зала, где с наступлением темноты зажгли факелы, ночь показалась Авденаго слишком темной. Он огляделся по сторонам, но рассмотреть в сплошной мгле сумел только бесформенные черные тени.

— Этиго! — позвал он.

— Я здесь, — тихо отозвался Евтихий.

Авденаго подошел к нему и на ощупь принялся быстро сдергивать со своего раба веревки.

— Моя предприимчивость нас всех погубит, — объяснил он — Я теперь лучший друг Нитирэна. Сам не понимаю, как такое вышло! Есть вероятность, что уже завтра меня убьют. Поэтому ты уйдешь отсюда прямо сейчас.

— Разве я тебе больше не нужен? — спросил Евтихий, с облегчением высвобождаясь и усаживаясь на телегу.

— Нужен, но не настолько, чтобы сдуру рисковать еще и твоей жизнью.

— Это похоже на самоотверженность, — заметил Евтихий.

— Может быть, это и есть самоотверженность? — предположил Авденаго. — Хотя, скорее, это просто здравый смысл. Если Нитирэн проиграет, я умру. Если Нитирэн победит, у меня будет столько рабов, сколько я захочу. А ты свободен. И хватит разговоров, а то от избытка добрых чувств я разрыдаюсь. Давай лучше ловить конька. Мне кажется, я чую его запах, — где-то он бродит поблизости.

Конек действительно нашелся довольно скоро и охотно дал себя запрячь. Он пару раз презрительно махнул хвостом по лицу Евтихия, как бы негодуя на то, что человек посмел занять место, по праву принадлежащее хорошо обученной лошади.

— В опилках на телеге осталось немного еды, — добавил Авденаго. — Воду найдешь по пути. Уезжай и не оборачивайся.

— Нитирэн победит, — сказал Евтихий.

— Я рад, что ты так считаешь, но все равно — уезжай.

Из темноты до них вдруг донесся сиплый стон: там до сих пор корчился пригвожденный к земле Тагана.

— Прощай, Авденаго, — помедлив, проговорил Евтихий. Он тронул поводья, причмокнул губами, и конек тронулся вперед. Телега тихо покатила по траве. Авденаго посмотрел ей вслед, совсем недолго, и возвратился в храм Комоти.

* * *

Геранн закрыл лицо руками, устало потер глаза. Ему не хотелось встречаться взглядом с Броэреком. Он и без того знал, как смотрит на него сводный брат: чуть сочувственно и уж конечно без тени насмешки. Как и подобает сводному брату, человеку близкому и в то же время не забывающему свое место.

Геранн специально отложил разговор с Евтихием. Владелец замка хотел, чтобы Евтихий немного освоился и пришел в себя. Никогда не следует судить о человеке, пока он болен или унижен; следует подождать — истинное лицо, как правило, поразительным образом отличается от личины.

Но личина, остающаяся после долгого общения с троллями, слишком прочно прирастает к коже. Никаких иных объяснений происходящему не находилось.

Евтихий провел в замке уже три дня и все еще воспринимался едва ли не как тролль. Его сторонились не только эльфы, но и люди, и притом даже самые грубые, вроде копейщика Ахакуина, известного ругателя и склочника. Сам Евтихий ничего не делал для того, чтобы изменить мнение окружающих о себе: ни с кем не пытался найти общего языка, часами занимался лишь одним — бросал в мишень боевой топор, а если кто-нибудь выказывал ему свое недовольство, опускался на корточки и закрывал голову руками.

— Ты держишься как подменыш, — сказал Геранн наконец. Он опустил руки и устало посмотрел на Евтихия.

— Я видел подменыша, — ответил Евтихий. — Они совсем другие. Они мечтают быть похожими на троллей. А я — нет. Я человек.

— Евтихий, — сказал Геранн, стараясь быть терпеливым, — у меня каждый солдат на счету. Я хотел бы взять тебя в гарнизон, но люди отказываются сражаться рядом с таким, как ты.

— Я запачкан, — объяснил Евтихий, — но это не так страшно, как кажется. Постепенно я отмоюсь.

— Что значит — «запачкан»? — нахмурился Геранн.

— Пока я жил среди них, мне казалось, что я сохраняю в себе человека, — задумчиво проговорил Евтихий. — Но только очутившись среди настоящих людей, я обнаружил, что подчинялся своим бывшим господам гораздо в большей мере, чем предполагал. Этого не объяснить…

— Как долго ты прожил среди них?

— Я жил не среди троллей, если уж быть точным, а среди троллиных рабов, — поправил Евтихий. — Восемь лун.

Геранн скрипнул зубами.

— Серая Граница подходит все ближе, — молвил он. — А с твоим появлением у всех возникло такое ощущение, будто она пролегла прямо посреди замка.

— Но ведь это не так? — тихо спросил Евтихий.

— Да почем мне знать! — теперь в голосе Геранна звучала досада. — Но ты действительно причиняешь беспокойство. Рядом с тобой тревожно и неприятно.

— Я же говорил, что запачкан, — повторил Евтихий.

— Твоя лошадь ест мясо, — добавил Броэрек. — Это весьма смущает конюха.

— Пока она не пытается съесть конюха, пусть жрет что угодно, — резко бросил Геранн. — Лошадь — наименьшее из зол.

Евтихий сказал:

— Вы должны знать о Великом Камбае. Сейчас у троллей есть единый правитель, и я думаю, что это Нитирэн. Он умен и хитер, справиться с ним будет трудно, а Серая Граница его любит. Кроме того, ему служит тот, кому прежде служил я.

— Человек Морана? — уточнил Броэрек.

Геранн покачал головой.

— Еще одна загадка.

— Моран оставил много загадок прежде, чем исчезнуть из нашего мира, — сказал Евтихий. — Тролли любят рассуждать о нем.

— Моран не добровольно исчез из нашего мира, — возразил Геранн. — Его изгнали.

— В любом случае, он успел наводнить земли по обе стороны границы тайнами и опасными предметами, — сказал Евтихий. — Я имел дело с одной такой тайной. С человеком Морана. Его имя Авденаго, и он взял сторону Нитирэна.

— Чем он опасен, этот Авденаго?

— Не знаю.

— Но ты провел рядом с ним не один день, — настаивал Геранн, — ты ведь должен был его узнать! Какой он?

Евтихий закрыл глаза, как будто пытался вызвать мысленный образ Авденаго. Потом проговорил:

— Я даже не уверен, что узнаю его при следующей встрече.

— Хорошо, — помолчав, сказал Геранн и встал, показывая, что разговор окончен. — Ступай, Евтихий. И постарайся поменьше раздражать моих людей.

— Я постараюсь, — сказал Евтихий.

## Глава десятая

— Твой дахати — сера из эльфийского уха! — сказал Эхуван Нитирэну и дунул в сторону Авденаго. — Твой дахати — нищий. Он никого не убил, не ограбил, у него ничего нет. Он ходит без пояса, как раб!

Эхуван сидел на корточках у стены, привязанный к железному штырю. Очевидно, в других случаях эти штыри предназначались для того, чтобы подвешивать к ним лампу или вставлять факел в венчающие их кольца. Внутри храма ничего не изменилось: тьма, едва рассеянная огнями двух факелов, и два соперника, претендующие на роль верховного вождя всех троллей по эту сторону Серой Границы.

«Дахати, — повторил про себя Авденаго. — Не секундант. Дахати. Авденаго — дахати Нитирэна. Можно подумать, я выучил новый язык…»

Нитирэн отозвался хрипло:

— А твой дахати, Эхуван, — глупее помета моей лошади.

— Не так уж он глуп, если заранее обо всем позаботился! — отозвался Эхуван, кашляя. — Он нарочно надел два пояса, потому что знал: один пояс ему потребуется для того, чтобы связать своего господина! И посмотри, каким роскошным поясом он меня почтил.

— Дорого обошелся этот роскошный пояс твоему дахати, но еще дороже обойдется он тебе! — загадочно ответил Нитирэн.

— Ха! — крикнул Эхуван.

После этого оба замолчали.

Время тянулось бесконечно долго. «Этиго, должно быть, уже далеко отсюда, — подумал Авденаго и сам удивился своему равнодушию: ему как будто было все равно, спасется его освобожденный раб или погибнет, случайно повстречав в дороге троллей. — Едет под белой луной, конек глядит на дорогу золотыми глазами, а вокруг ничего не изменяется: все та же пустая равнина, и в конце концов начинает казаться, что стоишь на месте и что вся эта езда — одна лишь иллюзия… Очень странно. Нынешняя ночь похожа на эту равнину: вроде бы, и двигается, но на самом деле застыла в неподвижности».

А затем Эхуван застонал и начал дергать руками.

— Освободи меня! — сипел он, умоляюще глядя на своего дахати. — Развяжи свой проклятый пояс! Я больше не могу!

Дахати молча смотрел на него и не двигался с места.

Нитирэн открыл глаза. Пламя отразилось в четырех зрачках тролля. Он облизал пересохшие губы, втянул ноздрями воздух и пошевелил запястьями.

Авденаго крепко связал его — веревки врезались в кожу Нитирэна, пальцы его рук раздулись и посинели. Нитирэн задрал голову и встретился глазами с Авденаго.

— Наклонись, — одними губами произнес Нитирэн. — Наклонись ко мне.

Авденаго подчинился, держась, однако, так, чтобы тролль не смог укусить его за ухо.

Нитирэн шепнул:

— Вода в чаше. Взбаламуть ее.

— Что?

— Пусть журчит. Коснись ее пальцами. Давай!

Авденаго подошел к чаше и взболтал воду. Послышалось сладостное бульканье, непереносимое для обоих троллей, измученных жаждой. Оба они, заслышав этот волшебный звук, яростно задергались: яростное желание напиться овладело ими, как злая магия.

Эхуван совершенно обезумел. С громким хриплым воплем он высвободил кисть правой руки, содрав с нее при этом лоскут кожи. И пока его дахати спешил к нему, ухитрился выдернуть из петли и левую кисть.

— Нет! — крикнул дахати, бросаясь на своего господина и опрокидывая его на спину. — Нет! Вернись!

Рыча, Эхуван сдавил шею дахати пальцами. Тот дернулся и обмяк. Эхуван отшвырнул его к стене, оставив беднягу хрипеть и кашлять, а сам устремился к чаше с водой.

Нитирэн оскалил оранжевые зубы, со свистом втягивая в себя воздух. Он по-прежнему шевелил кистями рук, но веревка, в отличие от кожаного пояса, покрытого золотыми бляшками, не желала поддаваться.

Эхуван с размаху окунул в чашу лицо и принялся глотать воду. Он пил и пил. Несколько раз он выныривал из чаши, отдуваясь и озираясь по сторонам выпученными глазами, а затем вновь припадал к источнику влаги.

«Терпение и выдержка, — думал Авденаго, наблюдая за ним. — Последнее испытание касалось выдержки. Кто первым напьется после жирной пищи и поединка — тот проиграл… Нитирэн не станет убивать Эхувана. У Эхувана очень много сторонников, он сильный тролль, смелый. Такой умный вождь, как Нитирэн, наверняка постарается привлечь его на свою сторону. Неужели эта ночная история будет иметь счастливый конец?»

Одно время Авденаго терпеть не мог фильмы с благополучными финалами. Считал их сопливыми. Больше всего на свете его раздражали старые фильмы с поцелуями в последних кадрах. Лучше всего — когда герой перебил всех злодеев, расслабился — и вот тут-то откуда-нибудь из-под кровати выползает недобитая гадость…

Внезапно Эхуван захрипел. Он покачнулся и, чтобы не упасть, схватился обеими руками за края каменной чаши. Его стало рвать. Храм Комоти наполнился зловонием. Казалось, Эхуван никогда не иссякнет: он извергал из себя целые моря.

А потом его руки разжались, и он повалился прямо в лужу.

Авденаго понял, что его самого сейчас стошнит. Он схватился за горло и рванулся к выходу, чтобы поскорее очутиться на свежем воздухе, однако хриплый рык Нитирэна остановил его:

— Стоять!

Авденаго замер.

Дахати Эхувана с ножом в руке бросился к Нитирэну. Он бессвязно кричал, замахиваясь, и с его губ срывалась пена.

— Ты!.. — вопил дахати. — Он!.. Ты!..

— Защищай меня! — заорал Нитирэн, напрягаясь в путах.

Авденаго с размаху налетел на разъяренного дахати и ударил его головой в живот. Оба они сцепились, поскользнулись и повалились на тело Эхувана, огромное и дряблое, как полуспущенный надувной матрас.

Вонь ударила Авденаго в нос с такой силой, что у него заслезились глаза.

Дахати выронил нож в лужу и потянулся рукой, чтобы подхватить оружие. Авденаго ударил его кулаком в глаз, а затем, не дав противнику возможности опомниться, стукнул еще раз, в переносицу, и опять, и опять… Под кулаком хлюпнуло. Тролль лягнул Авденаго ногами и сбросил в лужу.

У Авденаго горло перехватило спазмом. Он слепо побежал по храму, а тролль с ножом в руке погнался за ним.

— Гони на меня! — сипел Нитирэн, дергаясь в путах. — На меня!

Авденаго увернулся от очередного удара и, петляя как заяц, метнулся к своему господину. Дахати Эхувана выставил клыки. Кровь текла из обеих его ноздрей и заливала всю нижнюю часть лица.

С отчаянным воем дахати метнул кинжал в Нитирэна. Сам не понимая, что делает, Авденаго вскинул руку, и лезвие пронзило ему ладонь. В глазах у Авденаго потемнело, и он рухнул на пол у ног Нитирэна.

Огромный тролль наклонился над ним. Даже в беспамятстве Авденаго ощущал исходящий от него запах чеснока и полусырого мяса. Нитирэн схватил зубами кинжал и вытащил его из ладони Авденаго. От жгучей боли Авденаго очнулся и увидел совсем близко от себя горящие ярким золотом четыре зрачка.

— Разрежь веревку, — прошептал Нитирэн. — Теперь можно.

Авденаго подчинился. Он мог действовать только левой рукой, да еще Нитирэн мешал — дергался, так что Авденаго несколько раз поранил своего господина. Сбросив с запястий окровавленные путы, Нитирэн поднялся и выпрямился в полный рост.

Дахати Эхувана стоял рядом с телом своего господина. Кровь капала с его подбородка в зловонную лужу. Несколькими шагами Нитирэн пересек храм, схватил дахати своего поверженного противника за шею и убил его. Авденаго слышал, как хрустнули позвонки.

Затем Нитирэн обернулся к Авденаго и захохотал.

— Ночь закончилась, Авденаго! — крикнул он. — Ночь закончилась. Сейчас Черная Комоти увидит, чем закончилась ночь, и придет сюда, чтобы очистить свой храм и всю эту долину. Нам пора уходить.

Авденаго потащился к выходу, спотыкаясь. Ноги у него подкосились, и он упал бы, если бы Нитирэн не схватил его повыше локтя и не потащил за собой.

Прохладный ветер и пронзительный фиолетовый свет наступающего утра были как исцеление от изнурительной болезни.

Высоко над долиной чернела гора. С того места, где стоял Авденаго, казалось, будто солнце восходит прямо над ней, над ее срезанной верхушкой. Но так казалось лишь в первые минуты. Затем стало ясно, что пылает сама гора Комоти.

— Вулкан, — пробормотал Авденаго. — Но как она узнала?

— Она — Черная Комоти, — был торжественный ответ Нитирэна.

Огромный тролль выпустил Авденаго и чуть отошел от него. Нитирэн стоял один, широко расставив ноги и вскинув над головой руки. Темное лицо его было залито багровым светом, зрачки застыли в узких раскосых глазах — четыре пылающих точки, — орлиный нос нацелился в небо.

Одежда Нитирэна была испачкана, кисти рук распухли, на одном из запястий до сих пор болтался обрывок веревки. И все же он был самым великим из всех земных владык, какого только мог вообразить Авденаго.

Ощущение мощи и величия захватили Авденаго, ему захотелось смеяться и кричать. И вдруг он, как будто со стороны, услышал собственный голос: он действительно смеялся и кричал! Все, что окружало его в этот миг, наполняло его ликованием, сдерживать которое не было никакой возможности. Все: и вулкан, готовый излить в долину потоки лавы, и хмурый, как будто разъяренный рассвет, и великолепный тролль, и обжигающий легкие ветер.

Земля загудела.

— Теперь все знают, — провозгласил Нитирэн. — Барабан нашей земли проснулся, и весь народ знает о моей победе. Ты — мой дахати. Я не ошибся в тебе.

— Ты выбрал меня… из-за веревки? — тихо спросил Авденаго. — Из-за того, что у меня вместо пояса была прочная веревка! Ты сильно рисковал, Нитирэн.

— Но ведь я оказался прав, — сказал Нитирэн.

Авденаго запрокинул голову и посмотрел своему господину в лицо.

— У тебя больше выдержки, чем у бедного Эхувана.

— О, Эхуван — поистине бедный! — засмеялся Нитирэн.

Глядя на него, засмеялся и Авденаго. Никогда в жизни ему еще не было так хорошо. Он вдруг понял, что за все восемнадцать лет ни разу еще не встречал человека, с которым можно было вот так смеяться. Просто от радости, от хорошего настроения.

— Холодная вода после жирной пищи легко может убить тебя, — прибавил Нитирэн. — Эхуван понадеялся на свой крепкий желудок. Впрочем, я знал, что у Эхувана — очень крепкий желудок. Мне доводилось наблюдать за Эхуваном на пирах. Он в состоянии выпить холодной воды после жирной пищи и остаться в живых. Поэтому я и отравил воду.

* * *

Под рокот отдаленного грома, в облаках, пронзаемых солнечными лучами, возвращался Нитирэн из храма Черной Комоти к остальным троллям, в долину, на место Великого Камбая. Нитирэн шел пешком, высоко подняв голову, а рядом с ним то важно вышагивал, то бежал, догоняя своего господина, его низкорослый дахати, некий Авденаго, о котором никто ничего не мог сказать, кроме того, что он носит на пальце кольцо Морана Джурича.

Заревела одна труба, затем другая, третья… Скоро весь лагерь наполнился гнусавым их воем. Застучал, затрясся барабан, но его звук тонул в громах, разрывающих воздух над горой Комоти.

Окруженный своими сторонниками, Нитирэн медленно продвигался к самому центру Великого Камбая. Авденаго не отходил от него ни на шаг: в обязанности дахати, как он скоро выяснил, входило принимать дары, предназначаемые для господина. Потом те дары, которые господин по какой-то причине отвергнет, дахати может забрать себе. Таков обычай.

Скоро Авденаго уже сгибался в три погибели под тяжестью плащей, шуб, поясов, шкур, шлемов, чаш, высушенных голов, бунчуков, пряжек и прочего добра. «А телега моя — далеко уже», — подумал Авденаго рассеянно. Ни о рабе, ни о коне он не печалился так сильно, как о своей телеге, такой надежной, такой прочной, такой безотказной! В опилки можно было бы закопать столько ценностей!

Для Нитирэна тем временем соорудили трон. Времени на строительство настоящего сиденья не оставалось — гора Комоти пробудилась, и Черная Комоти готова была уже вырваться в долину. Поэтому-то, согласно обычаю, для возведения трона верховному правителю были использованы тела его верных соратников. Пять сторонников Нитирэна встали на четвереньки, на их спины положили мягкую шкуру, а поверх забрались еще трое, и вот на их-то спинах и утвердился Нитирэн.

Считалось, кстати, весьма почетным держать на своей спине правителя, поэтому самые мощные тролли претендовали на эту роль; они даже передрались и надолго задержали бы церемонию, если бы Нитирэн сам не выбрал восьмерых и не приказал остальным отойти и смириться.

С высоты своего живого престола Нитирэн провозгласил себя правителем и отдал первое распоряжение.

— Эхуван, — сказал он, — был силен и жесток, но невоздержан и самонадеян. Кроме того, он полагал, что для правителя великого народа довольно одной только телесной крепости. Поэтому Эхуван мертв!

Он выждал немного и потом прибавил:

— Многие великие правители, восходя на живой престол, начинали с казни всех, кто поддерживал их соперников. Я не желаю быть исключением! Я желаю быть великим правителем! — Он поднял руку и начал указывать то на одного тролля, то на другого: — Взять! Взять! — повторял Нитирэн.

Авденаго поразился его зрительной памяти: Нитирэн точно помнил тех, кто был самым горячим сторонником Эхувана, и не из расчета, а совершенно искренне. Кроме того, Нитирэн безошибочно выделил из толпы предателей — перешедших на сторону Эхувана в самый последний момент.

Всего набралось четырнадцать обреченных. Тролли говорили между собой, что это — на диво немного и что Нитирэн воистину велик, если не страшится оставлять рядом с собой возможных врагов.

— Среди нашего народа у меня не может быть врагов! — сказал Нитирэн. — Я не побоюсь пройти и последнее испытание, и мой дахати тому свидетель!

Авденаго, к которому неожиданно обернулись все лица, приосанился, слегка покраснел и, стараясь сохранять невозмутимый вид, кивнул.

Обреченные тролли пытались вырваться, один даже вывернулся из удерживающих его рук и побежал, но скоро был настигнут, связан и брошен к подножию трона.

— Всех — к земле! — распорядился Нитирэн и сошел с трона.

Послужившие ему тролли были щедро одарены из рук дахати правителя, после чего разошлись, похваляясь трофеями.

Осужденных швырнули на землю и, чтобы не тратить времени, пригвоздили к ней дротиками. Большинству пробили руки и ноги в нескольких местах, а одному случайно попали в шею — этот умер сразу. Остальным предстояло ждать прихода Черной Комоти.

Грохот нарастал, небо над горой заволакивало. Пора было уходить.

Авденаго уезжал на той же телеге, что и Нитирэн. Телегу эту везли две крупные лошади. Нитирэн сам правил ими. Авденаго сидел рядом, скрестив ноги, на горе шкур. Одну он набросил на плечи, потому что от испачканной одежды он поспешил избавиться.

Земля тряслась, однако кони и ухом не вели. Шли себе совершенно спокойно, как будто ничего особенного вокруг не творилось.

Вся долина была заполнена троллями. В телегах, верхом, пешие — все они двигались вперед, уходя от извержения вулкана, возвращаясь вместе со своим новым правителем. Зрелище было поразительным. Авденаго вдруг осознал смысл той пустоты, в которой он путешествовал, двигаясь к Великому Камбаю: пустота эта должна была наполниться, для того она и существовала.

Везде он видел бунчуки на копьях, развевающиеся гривы, лошадиные и троллиные. Бегущие тролли размахивали руками, их косматые плащи рвались с плеч. Трава под их ногами не смела отзываться на ласки ветра — она стелилась под сапоги, колеса, копыта, она была безмолвна, покорена. Какой контраст с ее загадочными волнами — прежде, в пустой долине! Тогда она представлялась капризной, послушной лишь собственной воле. Но вот избран великий правитель, и все переменилось в единый миг.

Авденаго встал на телеге, обернулся.

Черная Комоти уже высунула свой красный, раскаленный язык. Он медленно тянулся из жерла к храму и готов уже был слизнуть все, что оставили ему тролли.

* * *

Вторая долина оказалась похожей на первую: тоже пустая и тоже тайно вожделеющая полноты. Гора Комоти осталась далеко позади, и земля здесь почти не колебалась.

Зато отсюда видны были тонкие белые башни Калимегдана: едва различимые таинственные силуэты на фоне самой далекой горы.

Бегство от ярости Черной Комоти завершилось, и тролли остановились: они даже не стали лагерем, а как будто мгновенно вросли в землю и обжили ее. Спустя час повсюду уже пылали сытные костры, запах мяса кружил и дурманил головы, из опилок и соломы повытаскивали пивные и винные бочонки, да в таких количествах, что впору подивиться — где все это пряталось. Грозные гнусавые трубы отныне молчали, им на смену пришли визжащие флейты, издающие такие звуки, как будто где-то поблизости пытают человеческую женщину, маленькие барабанчики, всевозможные трещотки и наконец сорокаструнные «мертвые кости» (последний инструмент представлял собой ящик, действительно наполненный костями, обычно троллиными — чаще всего это были кости какого-нибудь уважаемого предка, скончавшегося от старости, а не на войне; на этот ящик натягивали тетивы от разных боевых луков и играли, дергая струны попеременно).

Авденаго сидел у ног Нитирэна и наливал вино в его чашу, а Нитирэн за каждую поданную ему чашу дарил своему дахати какую-нибудь новую вещь, так что скоро Авденаго обзавелся уже превосходной одеждой, походной сумкой, сапогами из мягкой кожи, пряжкой, изображающей пьяного человека, пытающегося укусить самого себя за зад, и другими чудесными предметами.

Кругом пили и выкрикивали бессвязные здравицы. Музыка долетала сразу отовсюду. Авденаго чувствовал себя пьяным и счастливым.

Это ощущение невозможно было сравнить ни с каким другим. В прежней жизни такого просто не случалось. Вокруг творилось нечто значительное, важное — гораздо более важное, нежели просто повальная пьянка с дебоширством, более важное, чем победа местной футбольной команды или выборы в местный муниципалитет. Начиналась какая-то новая эпоха в жизни троллиного народа.

К середине ночи долину встряхнуло возбуждение. Авденаго не сразу понял причину этого. По правде сказать, он немногое из происходящего видел с того места, где находился. Однако будучи дахати победителя, Авденаго словно бы находился в эпицентре праздничного взрыва и улавливал малейшие изменения в самом его дыхании.

Что-то случилось. На праздник явилось нечто новое, и радость получила свое завершение. Теперь ликующий народ ни в чем не знал недостатка — всего у троллей было сейчас в избытке, и от довольства трескалась каждая физиономия.

Ибо в долину приехали женщины.

Из туманной крепости Гарагар они с волнением следили за небом, и когда Черная Комоти высунула из вулканического жерла свой расплавленный язык, дабы слизнуть оставленные для нее жертвы, — женщины стали собираться в путь. Теперь они знали, что верховный правитель великого народа избран и, если он успел спастись от пиршества Черной Комоти, то теперь со всеми своими сподвижниками сам пирует в долине.

Троллихи разоделись в разрисованные золотыми и синими узорами льняные платья. От обилия краски платья эти стояли колом. Подол, ворот, рукава и многочисленные разрезы были обшиты лохматыми меховыми полосками. У большинства эти полоски были также вызолочены или выкрашены в какой-нибудь яркий цвет, например, в красный.

Они въехали в долину на телегах. Восемь-десять красавиц сидели, поджав ноги, на горе опилок или соломы, а одна, стоя в развевающихся одеждах, с распущенными волосами, правила лошадьми.

Одна за другой вкатывались телеги в узкое горло долины, и скоро все пространство между кострами затопило женским смехом, блеском нарядов, сиянием глаз и зубов, и стало очень тесно от протянутых рук. Тролли хватали подруг за талию, тащили к себе, спешили угостить и напоить, прижать к сердцу, прикусить зубами милую верткую прядку волос.

Одна из телег остановилась прямо напротив Авденаго, и женщины с хохотом начали спрыгивать на землю. Троллиха, которая правила лошадьми, оставалась стоять на телеге: ноги до колен врыты в опилки, руки крепко держат поводья, длинные золотые браслеты причудливыми спиралями взбираются до самых локтей, а каждая прядь длинных волос уложена в особый чехольчик, сделанный из змеиной шкурки, причем головки змей были сохранены.

При виде этого великолепия Авденаго так и раскрыл рот, а троллиха чуть улыбнулась и, дождавшись, пока все ее подруги сойдут на землю, поехала дальше.

О, разумеется, она знала, что дахати победителя жадно смотрит ей в спину! Это запросто можно было определить по тому, как она кокетливо двигала лопатками и встряхивала волосами-змеями. А больше всего возбуждало троллиху то обстоятельство, что дахати не мог побежать за ней: его место было у ног господина, дабы неустанно наполнять его чашу и раздавать от его имени дары.

А Нитирэн, как он ни был счастлив и пьян, оказывается, все замечал. Он наклонился вдруг к Авденаго и шепнул:

— Хороша.

Авденаго вздрогнул, но Нитирэн уже выпрямился. Правитель величаво повернул голову и заревел вслед уезжающей троллихе:

— А ну, ты!.. А ну стой! А ну, иди сюда, красотка! Куда это ты убегаешь?

Та, помедлив, развернула телегу и неспешно вернулась. На ее лице сияла победная улыбка.

Круглолицая, смуглая и бледная, с очень узкими щелками черных, сверкающих глаз, она явно принадлежала к аристократии троллиного народа. Это видно было и по ее росту, для троллихи значительному, и по украшениям, и по манере держаться. Губы у нее были синеватые, а зубы она, как и многие ее подруги, красила золотой краской.

— Атиадан! — воскликнул Нитирэн. — Злой Колокол, я узнал тебя!

Атиадан ответила глуховатым, низким голосом:

— Теперь, когда ты узнал меня, я вынуждена остаться с тобой.

Нитирэн засмеялся.

— Тебе этого не хочется?

— Я хорошо нарядилась, — фыркнула Атиадан. — Сам решай, хочется мне или нет оставаться с тобой.

Спутницы Атиадан уже облепили Нитирэна: одна сидела у него на коленях, другая забралась головой ему под мышку, третья уселась к нему на плечи, четвертая обнимала его за голову. Еще одна кисловато посматривала на Авденаго, однако ласкать его не спешила.

Нитирэн помахал кому-то рукой, и тотчас к нему подбежал тролль, держа на вытянутых руках «мертвые кости». Инструмент гудел и погромыхивал, совершенно как надвигающаяся издалека гроза.

Повинуясь кивку Нитирэна, музыкант уселся рядом, положил «мертвые кости» на колени и начал играть. Одной рукой он касался струн, а другой постукивал в бок инструмента. Он не перебирал струны пальцами, как это делают арфисты; точно хищная птица, хватающая когтями добычу, его рука падала сверху, ногти его скользили вдоль струны, извлекая из них пронзительный, до костей пробирающий скрежет, затем впивались и с силой дергали. Странная эта музыка обладала, тем не менее, четким ритмом и ясной, простой мелодией. Ритм можно было прохлопать, мелодию — напеть.

Устоять Атиадан не могла, и Нитирэн, очевидно, знал об этом.

Троллиха начала танцевать.

Пляска ее была так же проста и выразительна, как и та музыка, что звучала вокруг: Атиадан Злой Колокол делала два шага вправо, два — влево, затем прыжком поворачивалась к зрителям спиной и повторяла сначала: два влево, два вправо. Потом она хлопала себя по бокам, прижимала ладони к щекам, быстро качала головой и завершала движение стремительным вращением на месте.

Когда она в первый раз оказалась спиной к Авденаго, он громко ахнул, не сдержавшись: в прорезь платья Атиадан выглядывал хвост. Очевидно, у всех троллей он имелся, но до сих пор Авденаго общался только с троллями-мужчинами, которые носили штаны и широкие плащи; их хвосты были таким образом скрыты. Но троллихи нарочно украшали свои одежды многочисленными прорехами. Женщины не считали нужным скрывать такую важную вещь, как хвост.

Если бы полгода назад Миху Балашова спросили, смог бы он полюбить хвостатую женщину, он просто не понял бы темы. Как вообще можно любить урода, неполноценное существо? Эта мысль была для него болезненной, поскольку инстинктивно к числу неполноценных существ Миха относил и самого себя.

Увидев Атиадан, Авденаго, как ему вдруг показалось, разом получил простые и ясные ответы на все мучительные вопросы. Теперь он даже знал, что сказать, если кто-нибудь вдруг поинтересуется, можно ли любить бесхвостую женщину. Нет, не задумываясь, ответит Авденаго. Женщину без хвоста любить попросту невозможно.

Платье Атиадан было сшито из множества тканых полос. Две широкие, спереди и сзади, были прижаты к телу поясом. По бокам же они свисали свободно и при вращении разлетались в стороны, прямые и жесткие, как палки, так что можно было любоваться изящными линиями тела Атиадан. Полоса, закрывающая спину, имела прорезь, обшитую очень густым и пушистым мехом. На этом-то меху, как на постельке, лежал хвостик троллихи.

Это был короткий хвостик, длиной не более полутора ладоней, и завершался он шелковистой курчавой кисточкой. Разгорячившись от танца, Атиадан приподняла хвостик и шевельнула им. Тут-то Авденаго и погиб, погиб окончательно.

Атиадан танцевала, опустив веки: ее узкие глаза были закрыты, так что видеть Авденаго она явно не могла. И тем не менее троллиха прекрасно знала, какое впечатление производит на дахати Нитирэна ее танец. Улыбка застыла на синеватых ее губах. Они были полными, нежными и благоуханными, а ямочки в углах рта наполнились сладкими тенями.

Нитирэн, заласканный подругами Атиадан, почти не смотрел на танцовщицу. Такова уж участь верховного правителя всего народа в первую ночь правления. Он принадлежит не себе, а любому из народа, кто захочет прикоснуться к нему. И не повелитель выбирает нынешней ночью возлюбленную для себя, но всякая троллиха, какая пожелает, претендует на его близость.

Атиадан хоть и танцевала перед Нитирэном, но желала не его. Когда она в очередной раз обернулась спиной к Авденаго и повторила свои шажки вправо-влево, дахати не выдержал. Метнувшись вперед, он сильно прихватил зубами вздернутый кверху хвостик троллихи.

Она взвизгнула. Между зубами Авденаго почувствовал нежный солоноватый привкус крови. Он разжал челюсти. Кровь залила его рот, обмазала губы. Все хмельное, когда-либо выпитое Авденаго, мгновенно ударило ему в голову: он опьянел, безумие растеклось по его жилам.

Теперь глаза Атиадан были широко раскрыты. Она напрягла веки, и глаза ее сделались круглыми. У них не было белка, а зрачок тонул в сплошной чернильной черноте. Темно-синие ресницы грозили Авденаго, они были жестки, как стрелы.

«Я люблю женщину с синими губами и золотыми зубами, — подумал он, водя носом, подбородком, щекой по лицу Атиадан. — Я ощутил на языке вкус крови из ее хвоста, и мне больше нет от нее спасения».

Он чувствовал ее прикосновения.

Нежные ноздри Атиадан вздрагивали, на миг прижимаясь к его векам и скулам. Они оба избавились от обуви, и Атиадан просунула пальцы своих ножек между пальцами ног Авденаго. Он едва не вскрикнул, когда она втиснула мизинец и царапнула нежную кожу коготком.

Музыка «мертвых костей» звенела рядом, наполняя мир победоносной чувственностью. Авденаго не видел, как Нитирэн, совершенно обнаженный, повалился на землю и как оплели его тело распаленные троллихи.

Не замечал он и зрителей, собравшихся вокруг: многие приплясывали на месте, хлопали в ладоши, обнимались и выкрикивали что-то, а иные и поливали Нитирэна с его подругами вином из чаш.

Развлекались таким образом только те, кому не хотелось нынешней ночью иных развлечений, — или же те, кому не хватило пары.

Атиадан и Авденаго стояли в тени, готовые упасть на землю и оттягивающие этот миг из последний сил — для того, чтобы все чувства обострились до невыносимого. Атиадан высунула язык и коснулась горла Авденаго. Он закричал, не в состоянии больше сдерживаться, захватил ее хвостик в горсть и стиснул. Ноги у Атиадан подкосились. Хватаясь за Авденаго, она рухнула на колени, и он повалился прямо на нее.

Музыка звенела повсюду, не позволяя дышать полной грудью, она как будто отгоняла все мысли, кроме единственной: мысли о красоте возлюбленной. Атиадан, распростертая перед Авденаго на земле, была совершенством. Он сдернул змеиный чехольчик с одной ее прядки, с другой, обмотал их вокруг ее шеи: чешуйчатые шкурки казались особенно грубыми и мертвыми на нежнейшем, вздрагивающем горле Атиадан. Близость абсолютно живого и абсолютно мертвого, абсолютно наполненного и абсолютно пустого разорвала сердце Авденаго.

Он не заметил, когда Атиадан избавилась от пояса. Последняя полоса платья была отброшена в сторону. Атиадан зарылась руками в почву, ухватилась за пучки травы и наполнила глаза светом звезд. Эти звезды поглотили Авденаго. Музыка гремела, не переставая. Женская любовь оказалась чем-то вроде вселенной, полной музыки и звезд. Мужчина допускался туда лишь ненадолго, как неожиданный, не ко времени заглянувший гость, которому вскоре укажут на дверь.

* * *

Наступило утро Двойной Зари — первое утро вновь избранного правителя. Одна заря пылала на небе там, откуда вот-вот должно был о появиться солнце, а вторая — там, где постепенно успокаивалась Черная Комоти. Нитирэн лежал на голой земле, без одежды, безоружный. Его ночные подруги давно разошлись. Ни один из друзей не охранял правителя.

Нынешней ночью любой мог подойти к Нитирэну и убить его. Правитель был пьян и беззащитен. Он не смог бы дать отпора, даже если бы и очень постарался.

Таков обычай, подтверждающий законность избрания. Если среди народа находился хотя бы один тролль, которому не по сердцу пришелся новый верховный вождь, недовольный мог выразить свое нежелание иметь подобного владыку ясным и однозначным способом: убив его.

Но никто не поднял руки на Нитирэна.

Он открыл глаза и засмеялся.

Этот смех разбудил Авденаго. Он проснулся, но не спешил пошевелиться: радость наполняла его тело, и он боялся спугнуть ее. Никогда раньше Авденаго не представлял себе, что радость может быть телесной, плотской. Он думал, что радуются душой. Причина для радости, конечно, может быть и материальной — и чаще всего она именно материальна, например, покупка новых кроссовок, — но само ощущение все-таки из разряда «душевных переживаний». То есть нечто такое, что принято скрывать.

Жизнь среди троллей открыла для него другую сторону давно знакомой и, в общем-то вялой, эмоции. Телесная радость была яркой, веселой, от нее хотелось кричать и прыгать.

Но Авденаго не двигался. Копил ее в себе.

Рядом с ним спала женщина. Его первая подруга. Он видел ее смуглую округлую щеку, плотно упакованные в чехольчики пряди, разметавшиеся по земле, — как будто змейки пытались уползти, но не могли. Потом он подумал о ее хвостике и напрягся.

И тут Атиадан подняла веки и встретилась взглядом со своим любовником-человеком. Ее веки постепенно раздвигались, точно занавес, узкие глаза сделались почти совершенно круглыми, и Авденаго увидел в них свое отражение.

«Таким она тебя видит, — подумал он. — В глазах женщины всегда истинное отражение мужчины».

О, он мужчина, воин, тролль! Это здорово.

Атиадан так его и представляла. Острые скулы, острый нос, смелый рот. Подбородок немного подкачал. Лучше бы — широкий и с ямкой, а не маленький и круглый, но тут уж ничего не поделаешь. Не бороду же отращивать!

Авденаго улыбнулся.

— А, так я не ошиблась! — воскликнула Атиадан. — У тебя зубы белые.

— Вообще-то да, — признался он.

— Это смешно, — заявила она. — Ты меня любишь?

— Обожаю.

— Странное слово.

— Оно означает «да».

— Очень странно… Нитирэн, конечно, еще жив?

— Да.

Атиадан поднялась на локте. Она была совершенно обнажена. Ее тело было смуглее, чем лицо, а на спине росли длинные тонкие черные волосы. Авденаго смотрел, как они волной изгибаются между лопаток, и дурел.

— Я больно тебя укусил вчера? — прошептал он ей в самое ухо.

Она обернулась, лукаво сощурилась.

— Меня так никто не кусал. Мне понравилось.

— А раньше тебя кусали?

— Раза два… Я про них уже забыла. — Она фыркнула, выражая полное безразличие к потерпевшим крах возлюбленным. — Ни один из них не похож на тебя. Ты — дахати Нитирэна! Как же вышло, что он выбрал тебя?

— Смотри. — Авденаго показал ей кольцо.

Она наклонилась над камнем и вдруг тихо вскрикнула:

— Моран!

Авденаго не ожидал подобной реакции. Слезы градом покатились по щекам Атиадан. Он пытался обнять ее, прижать к себе, успокоить, но она вырывалась и повторяла:

— Моран! Моран!

— Да перестань же ты! — рассердился наконец Авденаго и встряхнул ее. — Что такого в том, что я ношу Морана у себя в кольце?

— Ты принадлежишь ему или он тебе?

— Он забрал меня к себе в дом, — сказал Авденаго. — Я прислуживал ему. Кое-что он мне рассказывал, но о большем — умалчивал, по обыкновению. Кто кому принадлежит: раб хозяину или хозяин рабу? Чей я — твой или Нитирэна? И чья ты — моя или своя собственная?

— Моран хорошо научил тебя, — сказала Атиадан, постепенно успокаиваясь. — Если ты связан с Мораном и Нитирэном, мне следует держаться подальше от тебя.

— Почему? — удивился Авденаго.

Она покачала головой и вдруг с горечью воскликнула:

— Но я не могу! Я люблю тебя! Смотри, — она коснулась пальцем своей темной груди, — моя грудь любит тебя. Мой живот любит тебя. Мои ноги любят тебя. Пальцы моих ног любят тебя.

— Но больше всего меня любит твой хвостик, — сказал Авденаго, погружая пальцы в шерстку на ее спине.

Она выгнулась, водя грудью по его груди.

— А ты? — спросила она шепотом. — Что в тебе любит меня?

Авденаго лишь на миг вспомнил фразы, которыми сопровождались разговоры о девушках, — далеко-далеко, давно-давно. Неожиданно он понял, что никто из его приятелей не имел с девушками дела. Вот так, по-настоящему. Болтали разную чушь, чтобы не выглядеть глупо.

— Мой нос любит тебя, — сказал Авденаго, проводя кончиком носа под ее подбородком. — Мои локти любят тебя. — Он приложил локти к ее талии. — Серединка моей ладони любит тебя. — Он согнул ладони чашечками и закрыл ее уши. — Я весь люблю тебя, Атиадан, — сказал он, когда она больше не могла его слышать.

Но что-то она, несомненно, услышала, потому что глаза ее засияли, как ночью, а голубые губы раздвинулись.

— Я Злой Колокол, — прошептала она. — Мое тело поет, а мужчинам от этого одно только зло.

— Не мне, — возразил Авденаго.

— Ты не мужчина? — лукаво спросила Атиадан.

— Всегда есть исключение, даже среди мужчин, — ответил Авденаго.

Нитирэн сел, голый, на земле и заорал:

— Эй, вы! Эй, дахати! Эй, Злой Колокол! Чем вы там занимаетесь?

Атиадан засмеялась. Засмеялся и Нитирэн.

— Хорошо начинается мое правление! Дарю вам за это две лошади, золотые браслеты на руки и на ноги, два наборных пояса и серебряный мех. Добрая примета должна хорошо одариваться.

Обнимаясь, любовники подошли к Нитирэну.

— Где наше добро? — потребовала Атиадан. — Я желаю забрать его немедленно.

Нитирэн лениво махнул рукой.

— Там, в куче подарков… Выбери на свой вкус, Колокольчик. Ты была великолепна, я подглядывал.

Атиадан села перед ним на корточки.

— А он? — прошептала она.

— Тоже.

— Кто он такой?

Еле слышно Нитирэн ответил:

— Человек.

Атиадан вздрогнула.

— Он думает и поступает как тролль.

— Он человек, — повторил Нитирэн. — Но это не имеет значения.

Как ни напрягал слух Авденаго, он все-таки не услышал, о чем шепчутся его новый господин и подруга. Догадывался, что обсуждают его, догадывался, что хорошо о нем отзываются, — но тем обиднее было не узнать, что именно они говорили!

Атиадан поднялась на ноги.

— Я хочу одеться, — она обернулась к Авденаго. — Принеси мое платье, одень меня, застегни на мне пояс, обуй меня, застегни все пряжки на моих сапогах.

Он молча повиновался, догадываясь, что одевание женщины мужчиной является частью важного ритуала. Атиадан — очень высокого рода, если позволяет себе избирать возлюбленного по собственному вкусу. «Жениться на ней — все равно что войти в семью Кеннеди», — подумал Авденаго с гордостью.

Чуть позднее он ехал в одной телеге с Нитирэном. Они направлялись дальше в горы, в туманную крепость Гарагар. Нитирэн, полностью одетый, вооруженный, сидел скрестив ноги на горе дареного добра: сколько ни раздавал правитель подарки, их не становилось меньше, а некоторые кубки возвращались к нему не по одному разу.

Авденаго правил лошадьми. Руки у него с непривычки болели, но он не жаловался.

Куда ни посмотри, везде телеги и тролли, огромное шествие великого народа. Гордость расширяла грудь, раздувала ноздри. Целый поток живых существ согласно двигался по долинам.

— Ты женился, — сказал вдруг Нитирэн.

Авденаго обернулся к нему.

— Я понял.

— Когда мы приедем в Гарагар, ты останешься с ней.

— А ты?

Нитирэн покачал головой:

— Она выбрала тебя, ты дал согласие. Даже я не могу вас разлучить.

— Это хорошо, — улыбнулся Авденаго.

— Конечно, — согласился его господин. — Это хорошо.

— Скажи, Нитирэн, — Авденаго осмелел и решился задать вопрос, который все сильнее занимал его, — той ночью, когда ты спал голый и без оружия… Неужели любой тролль мог убить тебя?

— Да, — ответил правитель. — В этом и заключается последнее испытание. Я должен показать моему народу, что полностью доверяю — всем и каждому. И народ должен оправдать мое доверие. Это что-то вроде брачного союза, понимаешь? Все спят голые.

— Да. — Авденаго кивнул.

— Правителя в эту ночь запрещено защищать, — продолжал Нитирэн. — Поэтому тролли внимательно следили за тобой. Ты был увлечен Атиадан, поэтому не понял…

— Хочешь сказать, что Атиадан нарочно соблазнила меня? Чтобы я не вмешивался и не пытался тебя охранять? — возмутился Авденаго.

— Не думай плохо о ней, — фыркнул Нитирэн. — Атиадан соблазнила тебя потому, что так ей захотелось. Она Злой Колокол, ей никто не указ, даже я. Но если бы в ту ночь кто-то попытался меня убить, тебе не позволили бы защитить меня, вот что я хочу сказать.

— Ясно. И что… никто не пытался?

— К этому я и веду, — ответил Нитирэн. — Разумеется, я был пьян и беспомощен, и троллихи хорошо позаботились о том, чтобы я не мог пошевелиться после их ласк… Сунь руку в опилки.

Авденаго повиновался и поледенел: он наткнулся на нечто резиновое на ощупь, вялое и холодное. На нечто, весьма похожее на труп.

— Там двое, — сообщил Нитирэн. — Удобная вещь — наши телеги с опилками! Что только в них не зароешь! Я не мог спрятать тела в долине, их бы сразу заметили. Тебе придется но приезде в Гарагар отвести лошадей на водопой, не выпрягая их из телеги. Где-нибудь в стороне закопаешь тела. Постарайся завалить их камнями хорошенько, чтобы звери не отрыли и не раскидали кости.

— Кто это?

— Два дурака, которые пытались меня зарезать.

— Но кто их убил?

— Не ты и не я, — ответил Нитирэн. — По-твоему, я не позаботился о том, чтобы меня охраняли? Никогда не предполагай наивность в Нитирэне. Я обязан соблюдать все традиции, но никогда не стану делать этого в ущерб себе.

Авденаго помолчал немного, а потом отозвался:

— С тех пор, как ты избрал меня своим дахати, Нитирэн, я ни мгновения не был несчастлив.

## Глава одиннадцатая

Туманная крепость Гарагар находилась в долине, отгороженной от Черной Комоти грядой высоких, до самого неба, остроконечных гор. По утрам и вечерам всю долину затягивало густым туманом. Он сходил с горных склонов, подобно снегу. От него можно было ножом отрезать кусок и подержать на ладони, наблюдая за тем, как он медленно рассеивается, превращается в ничто.

Сама крепость размещалась так далеко от Серой Границы, что никто уже не воспринимал ее как укрепление. Разумеется, она по-прежнему сохраняла и высокие стены, и прочные башни, и ворота ее закрывались на ночь тяжелыми створками. Но все-таки больше она походила на дворец, чем на военное сооружение. Ее окружали роскошные фруктовые сады (тролли не одобряют праздности в природе и высаживают только такие деревья, чьи плоды можно съесть). Ручьи бежали по искусственным руслам, орошая толстые гряды, на которых росли овощи и пряности.

Здесь следует заметить, что настоящей едой у троллей считается, конечно же, мясо, а овощи и фрукты для них не более, чем баловство. Но время от времени это самое «баловство» входило в моду, повара изощрялись в изобретении блюд с непременным использованием, к примеру, брюквы, а троллихи высокого происхождения наперебой похвалялись своим пристрастием к тушеной моркови.

Что до тех, кто принадлежал к низшей касте, то они смотрели на это проще: есть мясо — охотно едят мясо, нет мяса — довольствуются турнепсом.

В той же долине (как и ее главное строение, она называлась Гарагар) располагались дворцы поменьше. Там веками обитали представители знатных семей. Эти дома были возведены позднее, чем крепость, и уже не имели ни стен, ни башен, ни ворот. Если бы враг вошел в долину, он легко захватил бы любой из них. Другое дело, что никаких врагов долина Гарагара не видела никогда.

Когда Гарагар предстала перед Авденаго впервые, у него перехватило дыхание. Молодой человек даже представить себе не мог, что где-то существует подобная красота: черные пики гор, погруженные в безмолвные, полные тихого движения облака, волны белоснежного, как борода почтенного старца, тумана, резной серый камень стен, высокие узкие окна — и повсюду низкорослые, с узловатыми ветвями деревья, покрытые цветами.

Дворец, который принадлежал семье Атиадан, был погружен в сердцевину фруктового сада. Воздух дрожал от лепестков, а в крохотной сердцевине трудолюбивых цветков уже угадывалась завязь будущего плода.

Сам дворец был сложен из серого камня. Крупные необработанные булыжники совершенно дикого вида чередовались с камнями, сплошь покрытыми изысканной резьбой, и это придавало фасаду здания особенную выразительность.

Новые родственники окружили Авденаго. Атиадан называла их имена, и он пристально смотрел в их лица. Он научился смотреть на троллей не моргая, им это нравилось. Они говорили потом, что у мужа Атиадан прямой и честный взгляд и что он, хоть и человек (если верить слухам), но вполне порядочный.

— Ты дахати, — сказала ему Атиадан, когда они наконец остались наедине. — Нитирэн до конца твоей жизни будет выполнять любую твою просьбу. Ваше взаимное доверие останется полным, ничто не сможет нарушить его.

— И все из-за того, что я подпоясывался веревкой и согласился провести рядом с ним ту ночь в храме? — спросил Авденаго.

Атиадан поцеловала его ухо.

— В любой момент ты должен будешь умереть вместо него. Когда я думаю об этом, у меня кружится голова.

Ее хвостик шевельнулся, прошуршав по жестко накрахмаленному покрывалу.

— Как это — умереть вместо него? Разве один человек… одно существо может умереть вместо другого?

— Нитирэн — храбрый, когда мы пойдем вслед за Серой Границей, он не станет прятаться за спины своих воинов. Эльфы могут захватить его в плен. По нашим обычаям, которые и эльфы уважают, одного пленника разрешается обменять на другого. Тогда ты займешь место Нитирэна.

— Я сделаю это с охотой, — отозвался Авденаго. — Но я не умру, Атиадан. На мою плоть не подействует эльфийская магия, ведь по крови я не тролль.

Она положила свою теплую ладонь ему на губы.

— Никогда так не говори!

* * *

Раньше Авденаго считал, что обзавестись слугой будет проще простого. Нитирэн позволит своему дахати взять любого раба, одного или двух, сколько захочется. Дело за малым — выбрать.

В долине Гарагара людей из числа пленников имелось немало. Достаточно, чтобы работать на мельнице или на огородах — сами тролли не слишком жаловали эти занятия. Ковыряться в земле? Даже те, кто принадлежал к низшим кастам, предпочитал, чтобы этим занимались рабы, и при первой же возможности обзаводился таковыми. К тому же людей можно постоянно кормить овощами, они от этого не болеют.

Несколько раз Авденаго приезжал на мельницу, где рабский труд был самым тяжелым. Останавливал коня, подолгу смотрел на людей, ворочающих мельничные жернова.

По долине Авденаго ездил верхом. Он справедливо рассудил, что лучше использовать каждую удобную возможность для того, чтобы привыкать к низкорослым здешним лошадкам, к троллиным седлам и особенной троллиной посадке при очень коротких стременах.

Атиадан украсила упряжь мужниного коня золотыми подвесками, бахромой и пестрыми кистями, а в хвост и гриву конька вплетала колокольчики, так что о приближении дахати Нитирэна все узнавали заранее. Авденаго это льстило, и он усвоил себе устало-снисходительную, немного отрешенную улыбку. С некоторыми знакомыми троллями он разговаривал просто и сердечно, это тоже нравилось окружающим.

Одни только рабы не обращали на него внимания. Они не знали, что он к ним присматривается.

Авденаго же глядел на них и каждого пытался понять. Каким был этот человек до того, как очутился в плену? Каким он может стать, если взять его в услужение? Все они были одинаково ему чужды и неприятны. Ни одного он не хотел бы видеть рядом с собой. С Евтихием он сумел найти общий язык, но с другими этого может не получиться. «Они люди и хотят оставаться людьми, — думал Авденаго. — Они не такие, как я. Они не могут не оставаться людьми. Они не могут не ненавидеть меня, Нитирэна, Атиадан».

Одна только мысль об этом была ему отвратительна. Он определенно не желал держать подобное существо поблизости от своей жены. Лучше им оставаться на мельнице или на огородах, ворочать камни и следить за чистотой ручьев, пробегающих по каменным ложам через всю долину.

Как только Авденаго принял решение вообще отказаться от намерения завести слугу, ему сразу же стало легче. Как будто непосильную ношу скинули с его плеч.

Он знал, конечно, что троллю высокого ранга, каким он теперь сделался, полагается постоянный спутник. Некто преданный, кто будет заботиться о лошади господина, об одежде господина, о еде для господина и о его хорошем настроении, то есть — о выпивке для господина. Но ни один человек не в состоянии стать таким спутником, а тролль… вряд ли согласится.

Авденаго надеялся на то, что всем в Гарагаре известно об особом происхождении дахати Нитирэна — о его доверительной дружбе с Мораном, с самим Мораном. Столь удивительное, ни на кого не похожее существо, каким является Авденаго, может, наверное, позволить себе некоторые чудачества. Например, обходиться без прислуги. Например.

Свободный от обременительных хлопот, Авденаго впервые за долгое время просто наслаждался прогулкой. Сады уже отцветали, воздух был наполнен лепестками, белыми и темно-розовыми. По их полету можно было следить за всеми приключениями ветра в долине. Вода в ручьях отяжелела от цветов. Слуги вылавливали их особыми тонкими сетями, чтобы потом растереть и превратить в сладкие приправы для мясных блюд.

Возле одного из ручьев Авденаго спешился. Конь тут же сунул морду в воду. Лепесток приклеился к его губе. Конь выглядел потешно, поэтому Авденаго тихо рассмеялся. Животное дернуло ушами и покосилось на хозяина: оно изобразило полнейшее недоумение, поскольку не видело причин для веселости.

Неожиданно Авденаго почувствовал на себе взгляд. Все еще улыбаясь, он обвел глазами сад, в котором находился: десяток деревьев с причудливо изогнутыми кряжистыми стволами, ручеек, прямой, как стрела, в искусственно проложенном для него русле, блестящий под солнцем, темные молчаливые горы, небо в белоснежных, пронизанных солнечным светом, облаках.

Поблизости находился кто-то еще.

— Покажись, — попросил Авденаго. — Не надо прятаться.

С дерева спрыгнул тролль и предстал перед ним.

— Ты смеялся, — сказал он, пристально глядя на него.

— Не над тобой, — ответил Авденаго. — Лепесток прилепился к морде моего коня, поэтому я смеялся. Тебя я не видел.

— О тебе говорят, что ты человек, — сказал этот тролль. — Но ты смеялся. Люди не смеются.

— На самом деле люди тоже смеются, — возразил Авденаго и тут же ощутил ложь своих слов.

В прошлой жизни ему доводилось, конечно, видеть, как смеются люди. Точнее, он считал, что неестественные, резкие; звуки, вылетающие из их глоток, — это смех. Но теперь, пожив среди троллей, среди истинно свободного народа, среди тех, кто смеется от радости, от полноты жизни, кто может расхохотаться при виде прекрасного заката или обнаженной женщины, — теперь Авденаго не назвал бы те звуки смехом.

Знакомые Михи Балашова ржали, хихикали, завывали, прикалывались, покатывались, ехидничали, стебались, помирали со смеху, гоготали — но только не смеялись. Смех принадлежит не к области чувств, но к области плоти. Как и та радость, которую испытывал Авденаго с Атиадан.

— Люди тоже смеются, если они свободны, — сказал Авденаго. — Просто ты никогда не видел свободных людей.

— А ты? — серьезно спросил тролль.

— Я тоже, — ответил Авденаго.

— Скажи… ты человек? Это правда — то, что о тебе говорят?

— Мало ли что обо мне говорят… Я умею смеяться, я умру вместо Нитирэна, когда это потребуется, а прекрасная Атиадан выбрала меня в мужья.

— Мне этого достаточно, — произнес тролль торжественным тоном.

Авденаго видел, что у того на уме нечто существенное, и потому не торопился уйти. Каждый важный разговор необходимо закончить подобающим образом, иначе он превратится в опасную ловушку.

Возможно, об этом писал Достоевский. Во всяком случае, Достоевский в пересказе Морана изрекал нечто подобное. (Авденаго не задавался совершенно ненужным вопросом о том, являются ли «просто Достоевский» и «Достоевский в пересказе Морана» одним и тем же писателем или же это принципиально разные существа).

Тролль, представший перед Авденаго на берегу ручья, был молод — в переводе на человеческое представление о возрасте, лет шестнадцати. Он совершенно явно принадлежал к высокой касте: широкий в кости, но худой, круглолицый, бледный (по правде говоря, его кожа имела зеленоватый оттенок, очень изысканный), с длинными черными волосами. Его рот напоминал очертаниями бабочку, а глаза — стрекозиные крылья.

— Мое имя — Арилье, — сказал тролль.

Авденаго молчал. Он не произносил ни слова до тех пор, пока тролль не опустил глаза, смущенный. Тогда Авденаго проговорил:

— Я ответил бы тебе, назвав мое имя, но ты его знаешь.

— Да, — отозвался тролль. — Ты Авденаго, дахати Нитирэна. Я знаю тебя.

— Ты следил за мной.

— Я хотел посмотреть на тебя, пока ты один, — объяснил Арилье.

Авденаго кивнул, показывая, что подобное намерение ему понятно.

И заговорил о другом:

— Дом в этом саду принадлежит тебе?

— Моей семье, — тотчас ответил Арилье немного рассеянно. Он поглядывал на Авденаго исподлобья, так, словно все время ожидал услышать от него некий вопрос и заранее волновался, готовясь дать правильный ответ.

Молчание становилось все более напряженным. Наконец Авденаго не выдержал:

— Что тебя мучает?

— Ты не удивился, услышав мое имя.

— Я слышал здесь не так много имен, чтобы удивляться, узнав еще одно.

— Мое имя — эльфийское, — сказал Арилье. — Разве ты не понял?

Авденаго едва не ахнул и удержался лишь в последний момент. Как он мог не догадаться? Эльфийское имя. Это должно что-то означать. Что-то великое и страшное. Тролли не станут давать своему отпрыску подобное имя без чрезвычайной причины.

— Я мститель, — объяснил Арилье просто. — Я ношу имя врага нашей семьи для того, чтобы ни на миг не забывать об этом.

— Некий эльф по имени Арилье — враг твоей семьи?

— Да. Он убил моего отца и моего дядю, он убил моего старшего брата, который тоже был в той битве. Это случилось четыреста восемьдесят лун назад.

«Давно, — понял Авденаго. Он не в силах был вот так сразу, в уме, перевести лунный счет троллей на обычный человеческий. — Очень давно некий эльф по имени Арилье уничтожил почти всех мужчин этой семьи».

— Я родился уже после этой битвы, — продолжал Арилье-тролль. — Мать дала мне имя того, кто осиротил нас. Теперь я воин. Я хочу служить тебе.

Авденаго поперхнулся. Он ожидал чего угодно, только не этого.

— Что ты имеешь в виду, Арилье?

— Ты всегда будешь рядом с Нитирэном, — ответил молодой тролль. — Когда настанет пора двинуться вслед за Серой Границей, ты окажешься в самой гуще сражения. Я желаю прислуживать тебе, угадывать твои желания, подавать тебе копье или топор в разгар поединка. Я буду твоим напарником, когда тебе захочется тренироваться на мечах. Я поднесу тебе вина, если тебя одолеет жажда. Я закрою тебя от вражеской стрелы, если понадобится, потому что в конце концов именно ты приведешь меня к эльфу по имени Арилье, и на земле по обе стороны Серой Границы останется только одно существо с таким именем.

Авденаго долго молчал, осваиваясь с услышанным. Арилье смотрел на него не отрываясь и не моргая. Он даже дышать, кажется, перестал в ожидании — что решит дахати Нитирэна.

Наконец Авденаго вздохнул и рассмеялся.

— Удивительно устроена моя судьба! Ни одно важное для меня решение не было принято с моим участием. Не я выбрал себе господина — Нитирэн сделал это за меня. Не я выбрал себе коня — мне вручил его незнакомый тролль. Моя прекрасная возлюбленная супруга сама назвала меня мужем. И даже слугу мне не позволено найти самостоятельно.

— Ты не дозволяешь мне быть с тобой? — спросил Арилье гордо.

— Напротив! — ответил Авденаго. — Во всех случаях, когда я отдавал свою судьбу на волю других, все выходило наилучшим образом. Твоя просьба обрадовала меня, Арилье. Она избавила меня от необходимости приводить в дом кого-то из этих грязных существ, комков злобы и страдания.

— Ты говоришь о людях? — Арилье чуть пожал плечом. — Я с тобой согласен, но… разве они не были твоими соплеменниками?

Авденаго плюнул.

— Я слишком хорошо узнал их и, поверь, иметь их соплеменниками — самое последнее дело. Ты знаешь, мститель, к какому народу я принадлежу, и какая семья признала меня родичем.

* * *

Нитирэн молчаливо одобрил своего дахати, когда тот впервые явился в Гарагар в сопровождении слуги, хотя многие тролли сочли подобный выбор чересчур рискованным. У народа действительно существовал обычай избирать мстителя за целый род и наделять его каким-нибудь ненавистным, страшным именем, однако прибегали к такому очень нечасто. Подобные тролли считались проклятыми, и остальные сторонились их, предпочитая иметь дело с кем-нибудь более приятным и безопасным.

Но Авденаго, казалось, был лишен подобных суеверных страхов. Вместе с Арилье он часами тренировался на мечах, метал в цель копье, стрелял из лука. Для тренировок тролли использовали тупые железные мечи раза в полтора тяжелее боевых. Арилье был гораздо опытнее, и Авденаго непросто приходилось в единоборствах с ним. Арилье вовсе не имел намерения щадить своего господина и наносил удары всерьез, так что тело Авденаго покрывалось каждый день новыми синяками. По ночам Атиадан усердно вылизывала их языком, так что к следующему утру они почти сходили на нет.

Нитирэн часто приглашал Авденаго к своему столу, и он засиживался часами за трапезой в обществе самых знатных троллей. Арилье в таких случаях устраивался на полу у его ног, слушал все разговоры и с жадностью поглощал все то, что господин, надкусив, сбрасывал на его тарелку.

Эти пиршества еще больше сближали Арилье и Авденаго.

На одном из них Авденаго услышал историю о Кохаги. О Кохаги и о том, что наследие Кохаги есть истинный жезл для побивания врагов. Тот самый жезл, о котором грезили в народе троллей и о котором рассказывал Авденаго смотритель карьера — Тахар.

* * *

Авденаго пора было бы понять, что Нитирэн ничего не делает без особого умысла, поэтому и про Кохаги упомянул он, держа в уме некую отдаленную цель. А впрочем, есть ли разница: знать или не знать обыкновение Нитирэна каждому своему поступку придавать два, три, а то и четыре смысла? В любом случае Авденаго подчинился бы воле Нитирэна, не задавая вопросов и не сомневаясь в его правоте.

В тот день Авденаго шел по двору Гарагара, и все кости в его теле болели и умоляли о покое, так сильно бил в этот раз мечом Арилье. Арилье поступал так из любви к своему господину, потому что пытался помочь ему как можно скорее стать непревзойденным воином. И Авденаго был ему благодарен.

Путь от казармы, перед которой они тренировались, до пиршественного зала, где ожидал их Нитирэн, показался Авденаго очень долгим. Однако он не жаловался, а лишь тяжело опирался на руку Арилье, словно был ранен и истекал кровью.

Неожиданно Авденаго остановился и стиснул пальцы на запястье Арилье.

— Кто-то смотрит на меня, — проговорил он тихо.

Арилье качнул головой:

— На нас всегда смотрят, потому что обо мне думают, будто я проклят, а о тебе — что ты знаешься с Джуричем Мораном.

— И то, и другое — правда, — ответил Авденаго. — Но когда на меня смотрят тролли, я не чувствую себя скверно, потому что они не желают мне зла. А этот нас ненавидит, и меня — в особенности. Я хочу понять, кто это.

Они оглядели двор, один поворачиваясь слева направо, а другой — справа налево, и заметили только одно живое существо: возле колодца на корточках сидел чумазый раб в грубой одежде и что-то оттирал, держа на весу огромный сапог. Он-то и поглядывал на Авденаго исподлобья и что-то бормотал себе под нос.

Авденаго отпустил руку Арилье и, хромая, приблизился к рабу.

Тот съежился, по-прежнему сидя на корточках, втянул голову в плечи. Авденаго подтолкнул его ногой.

— А ну, подними голову!

— Нет, ну нет, вот нет! — быстро ответил человек и закачался, перекатываясь с пятки на носок. — Нет уж, ни за что, нет!

— Почему? — спросил Авденаго, делая знак Арилье, чтобы тот повременил бить наглеца.

— Потому что ты увидишь, ты увидишь Клефа! — ответил раб.

Он обхватил себя руками за плечи, выронив сапог, который пытался отчистить.

— Клеф — твое имя? — переспросил Авденаго.

— Клеф! — выкрикнул раб и сник.

— Встань! — сказал Авденаго. — Ты смотрел на меня, теперь я желаю смотреть на тебя!

Клеф не пошевелился. Авденаго повернулся к Арилье, и тот весьма ловко ударил Клефа в подбородок. Клеф отчаянно вскрикнул, челюсть его лязгнула, и бедняга растянулся на камнях во весь рост. Авденаго подошел поближе.

Клеф ежился, словно пытаясь втереться спиной в камни и раствориться в них или закопаться каким-нибудь чудом под землю, но у него ничего не получалось. Тогда он просто зажмурился и затих.

Авденаго смотрел на покрытое черным загаром скуластое лицо, на длинные спутанные темные волосы, прилипшие ко лбу и вискам. Длинные руки, торчащие из оборванных рукавов, были волосатыми, на правой — сорван ноготь. Арилье не скрывал своего отвращения. Авденаго сказал задумчиво:

— Вот этот — чистокровный человек. Разве к такому народу я хочу принадлежать?

— Хвала Пяти Ветрам, ты и не принадлежишь к этому народу! — горячо откликнулся Арилье. Он плюнул на раба и отошел в сторону.

Но Авденаго остался на месте.

Тогда Арилье осторожно спросил у него:

— Чем тебя привлек этот человек? Ты хочешь забрать его к себе в услужение?

— Солнце напекло твою макушку, глупость поселилась в прядях твоих волос и затекла тебе в глаза, рот и уши! — сказал Авденаго. — Ничем другим я твой вопрос объяснить не могу.

— В таком случае, ответь! — довольно дерзко произнес Арилье.

— Ты мой друг, тебе я отвечу… Я знаю этого человека. Я встречал его раньше. У него есть тайна.

— Опасная? — Арилье коснулся меча. Меч был тренировочный, тупой, но если бить им, как дубиной, то запросто можно проломить голову.

— Опасная? — задумчиво повторил Авденаго. — Зависит от того, как он ею воспользуется и сможет ли воспользоваться вообще… Но сначала кое-что проверим. Смотри! Не на меня — на него смотри… — И громко произнес: — Воробьев Сергей Викторович!

Скорчившийся в неловкой позе раб вдруг дернулся, словно его ударило током, и выпрямился. Он судорожно вытянул ноги и руки, заскреб ногтями по камням, раскрыл рот и простонал. Авденаго разобрал:

— Моран… сука…

Арилье ошеломленно повернулся к своему господину.

— Что он только что произнес?

— Тебе не послышалось, — отозвался Авденаго. — Он назвал имя Морана. Он знал его. Видел один раз. Только один, но этого оказалось достаточно. Вот его тайна.

Человек вдруг вскочил и бросился к Авденаго. Он завертелся возле него, пытаясь схватить за рубаху, поцеловать руку или на худой конец сапог, и безостановочно выкрикивал:

— Моран! Сука! Квартиру отсудили! Гоблины! Я за помощью… А он меня… Я помню тебя! Экстремальный туризм! Суки! Найду управу! Помоги же мне, сволочь!.. Ишь, рубашечка!.. Вырядился! Суки!

Арилье схватил безумца за волосы и оттащил подальше от Авденаго.

— Клеф! — вопил Воробьев Сергей Викторович, отчаянно вырываясь из рук тролля и норовя укусить его. — Клеф! Гоблины! Суки! Клеф! Клеф!

Арилье ударил его по ушам и швырнул на землю. Потом отошел в сторону, окунул руки в пыль возле колодца, обтер их об одежду, понюхал ладони, еще раз почистил руки о пыль и наконец приблизился к Авденаго.

— Этот Клеф — опасен?

— Не думаю, — ответил Авденаго. — Но он помнит меня и Морана Джурича. Боже мой, я даже не подозревал, что бывает — вот так…

Все то время, пока они с Арилье добирались до пиршественного зала, умывались и приводили себя в порядок, Авденаго думал о Воробьеве. Виноват ли Моран в том, что случилось с Воробьевым, или же бедный Сергей Викторович был таким изначально, а колдовство Морана лишь выявило доселе сокрытое? Не все же, угодив в рабство к троллям, превращаются в таких вот клефов! Взять хотя бы Евтихия…

«Неужели я должен был сделаться троллем, чтобы начать всерьез рассуждать о сущности человеческой натуры? — подумал Авденаго. — Воображаю, как это развеселило бы Николая Ивановича! Хорошо, что он не знает… А уж как бы высказался на сей счет Моран — и подумать-то страшно. Пойду-ка я лучше на пиршество к моему Нитирэну, выслушаю сотню хвастливых историй и одну правдивую, напьюсь как следует, а ночью Атиадан залижет мои раны, и мое тело будет гореть от желания обладать ею».

Это было так здорово, что Авденаго совершенно позабыл о Клефе.

НАСТОЯЩАЯ ИСТОРИЯ КОХАГИ И ЕГО ОТРЕЗАННОЙ НОГИ

В ту пору, когда Джурич Моран еще не рвался всей душой в Калимегдан, а напротив, едва попав туда, стремился опять как можно быстрее его покинуть, — иными словами, в ту пору, когда Джурич Моран был в Калимегдане у себя дома, — жил человек по имени Кохаги. Был он безродным сиротой и не имел даже клочка земли, который мог бы назвать родиной; поэтому-то не было у него ничего дороже, чем служба у одного важного господина.

Имя этого господина потерялось — так много двойных троллиных лун с тех пор миновало; но имя слуги сохранилось, и вот почему.

Уже догадались?

Потому что этот Кохаги повстречал в своей жизни кое-кого позначительнее, чем его господин, — он повстречал Джурича Морана.

Моран был в те годы молод и самонадеян и развлекался тем, что пытался отыскать предел своему могуществу. Весь мир по обе стороны Серой Границы как будто принадлежал Джуричу Морану и его таланту. Где остановится Джурич Моран — там и центр вселенной, а поскольку Моран все время путешествовал, то и центр вселенной постоянно смещался, и вообще все в мире было из-за этого нестабильным. Так представлялось Морану.

В роскошных черных одеждах, шитых жемчугом и золотом, нежный бархат поверх прохладного шелка, ехал Моран верхом на черном коне с белой жемчужиной во лбу. Следует тут заметить, что Моран никогда не был безразличен к своей одежде и к тому, как он выглядит. В иные эпохи своего бытия Моран одевался как бродяга — и уж это, поверьте мне, был такой бродяга, что все прочие бродяги при виде его разбегались от ужаса! Потому что подобного оборванца воистину свет еще не видывал.

А уж если Морану взбредала на ум фантазия разодеться как можно пышнее, то ни один государь не мог бы с ним в этом соперничать. И сразу делался Моран чванлив и приобретал царственную осанку, а в других случаях он, наоборот, вечно кривлялся и горбился.

Моран путешествовал по эльфийским землям, нигде надолго не задерживаясь. Он ночевал не под открытым небом, а в шатре, который возил с собой в сумке, притороченной к седлу. Шатер этот был крохотным, пока не коснется земли; на земле же он очень быстро разрастался и делался просторным. Он кормился от земли и травы, поэтому на том месте, где прежде стоял шатер Морана, образовывались круглые пустоши, и там по десятку лет не росла трава и даже камни, если их туда положить, через день превращались в песок.

Моран ехал, величавый, как ночь, и зловещий, как смерть, хотя на самом деле не был он ни ночью, ни смертью. Ему хотелось явиться ко двору какого-нибудь государя и осчастливить его волшебными дарами, чтобы отныне и вовеки там превозносилось имя Джурича Морана. Но ничего подходящего для себя он пока что не встречал.

В возвышенных мечтах Моран проводил день за днем и ночь за ночью, и ничего интересного не происходило.

В конце концов Моран остановился, поглядел на пылающее солнце и громко сказал:

— Если сегодня я не встречу ничего, что меня бы заинтересовало, клянусь: войду в сердце Серой Границы и поеду вдоль нее, чтобы всколыхнуть все ее опасности и напустить их на обе земли!

Солнце как будто мигнуло, и Моран вздрогнул, но тотчас рассмеялся: просто пролетающая в небе птица на мгновение закрыла от него солнечный диск!

И тут Моран услышал тихий, сиплый стон.

Моран Джурич насторожился и тронул коня. Он шел на звук, который то прерывался, то вновь был слышен, только с каждым разом все тише.

Наконец Моран поднялся на небольшой, поросший травой холм, и увидел там человека. Человек этот был искалечен так, что глядеть отвратительно: его руки были вывернуты из суставов, на спине и боках — сплошное месиво, а левая нога вся переломана, не нога, а никуда не годное бревно, и к тому же синего цвета.

Вот что увидел Моран.

А что увидел Кохаги (потому что искалеченный человек был не кто иной, как Кохаги)?

Он увидел черного коня и черного всадника посреди золотого дня. Золото и тьма были знаками скорой смерти — и притом не тихого упокоения от боли и земных забот, а злой и жестокой людоедки, которая перемалывает свои жертвы железными челюстями.

Поэтому Кохаги сжал зубы покрепче и раскрыл глаза пошире: он не собирался показывать своей убийце, что боится ее приближения.

Взмахнув плащом, Моран спрыгнул с коня и приблизился к лежащему человеку. Несколько минут Джурич Моран молча рассматривал его, находя все более и более отталкивающим то, что сделали с Кохаги другие люди — или, может быть, тролли.

Затем Моран сел рядом с ним на корточки и коснулся его носа, чтобы проверить, дышит ли он. Потому что стонать этот человек при виде незнакомца перестал и замер, как истинный труп.

Как ни крепился Кохаги, а все же от этого прикосновения он вздрогнул.

— А, ты живой, — сказал Моран. — Ну, я так и думал. Ты кто? — И поскольку человек молчал, Моран очень строгим тоном прибавил: — Я ничего не смогу сделать, если не получу возможности звать тебя по имени. Ты непременно попытаешься умереть — и как я, спрашивается, удержу тебя в мире живых, если не буду знать, как окликнуть тебя? Не будь дураком и назовись!

— Кохаги, — выговорил Кохаги.

— Уже лучше, — обрадовался Моран. — Знаешь что? Ты потерял ногу. Мне остается только отрубить ее. Все остальное кое-как срастется, но только не нога. Лежи неподвижно. Можешь кричать.

Кохаги послушно раскрыл рот — так широко, что у него свело челюсти, но кричать не стал. А Моран встал (плащ за его спиной зашумел и заволновался всеми своими пышными складками), вытащил из ножен огромный меч, нарисовал в небе сверкающую дугу и отхватил распухшую ногу Кохаги но самое бедро.

А когда Кохаги проснулся, он увидел, что лежит посреди богатого шатра. Легкий светлый полог чуть колебался под порывами ночного ветерка. Свет луны и звезд проходил сквозь шелк, умножался и разливался по внутреннему пространству морановского жилища. Сам Моран, весь в черном, с золотой цепью на шее и с золотыми браслетами на запястьях, пил прямо из кувшина и поглядывал на Кохаги с интересом.

Кохаги шевельнулся совсем чуть-чуть, но Моран тотчас заметил это и одним стремительным движением перебрался к нему ближе.

— Все твои раны заживут, — сказал Моран. — Пока ты был нигде, я перевязал их. Они были смертельными! — прибавил он, явно очень довольный собой. — Я оторвал шелк от моего шатра, видишь? — Он показал пальцем на прореху в стене, сквозь которую внутрь залетал ветер.

Кохаги молчал.

Моран подождал немного, явно надеясь, что тот произнесет хотя бы слово, а потом с легкой обидой в голосе добавил:

— Если бы не этот шелк, ты бы уже был той самой землей, которую ешь.

Кохаги тихо сказал:

— Спасибо.

— Спасибо? — возмутился Моран. — И это все, на что ты способен? Ты совсем не любопытен, как я погляжу! Ну так я расскажу тебе все, хоть тебе и не хочется этого знать. И ты вынужден будешь слушать, потому что ты слаб и болен, и нескоро поднимешься с постели, хотя рано или поздно это произойдет. А пока ты слаб и болен, и беззащитен, и полностью в моей власти, ты будешь слушать историю о том, как Джурич Моран от нечего делать, желая развлечься во время скучной прогулки, спас от смерти какого-то неинтересного, нелюбопытного, никому не нужного Кохаги! Может быть, это тебя чему-нибудь научит.

Моран помолчал и выпил изрядно из кувшина. Потом сказал:

— Мой шатер — вот кто настоящий пожиратель плоти. Таким я его сделал, таким он и стал. Он удерживает дождь и град, он может выстоять в бурю и послужит надежной защитой во время урагана. Всю свою силу он берет из земли, на которой я его разбил. Чем лучше и плодороднее земля, тем сильнее мой шатер, а сегодня ради тебя я поставил его на клочке, где густо росла трава, — наверняка в глубине под нами есть водный источник! Ну уж теперь-то он точно отравлен. Много лет ему понадобится, чтобы очистить свои воды после того, как здесь побывал Джурич Моран со своим шатром и ты со своими ранами! Я отрезал полоску шелка от моего шатра. Слышишь, ты, ничтожный шмат протухшего мяса? Я перевязал тебя шелком моего шатра — после того, как тот насытился и раздулся от сладкого питания. Вот почему ты еще не умер.

Кохаги безмолвно слушал. Слова Морана проникали в его сознание сквозь странную пелену. Кохаги казалось, что он и есть почва, пропитанная сладкой водой подземного источника, почва, на которой выросла сочная трава. «Наверное, так ощущают себя те мертвые, которым повезло со смертью», — подумал Кохаги и содрогнулся, вспомнив то видение, что предстало перед ним на холме.

— Ты понимаешь? — спросил Моран и на всякий случай навис над самым лицом Кохаги.

Тот закрыл глаза, а когда открыл их, Моран по-прежнему сидел скрестив ноги поодаль от раненого и разглагольствовал.

— И вот теперь, когда я и здешняя земля принесли для тебя такую огромную жертву, ты лежишь передо мной скучной колодой и даже не двигаешь губами. Ты — неблагодарное животное. Ты — прыщавая водоросль. Если бы я мог вернуть твою гниющую ногу на место, клянусь, я бы сделал это ради удовольствия посмотреть, как ты весь сгниешь заживо!

Кохаги едва заметно улыбнулся.

— Что? — насторожился Моран. — Кажется, ты мне не веришь?

Кохаги не ответил.

Моран придвинулся к нему ближе.

— Твой черед рассказывать, Кохаги. Что ты сделал, если с тобой поступили подобным образом?

Кохаги сказал:

— А тебе не все ли равно?

— Нет! — отрезал Моран. — Ты мне дорого обошелся, поэтому теперь мне не все равно! Если бы я оставил тебя подыхать — вот тогда мне действительно было бы все равно!

— Я скороход, — сказал Кохаги. И назвал имя своего государя, властителя Гоэбихона, одного из богатых городов, что находились в глубине страны.

— Ты скороход? — переспросил Моран и вдруг расхохотался. — Но какой же из тебя скороход, если у тебя нет ноги?

— В том-то и дело, — ответил Кохаги. — Теперь у меня нет ноги.

— Значит, ты больше не скороход?

— Да.

— И какой от тебя прок?

— Никакого.

— Так для чего я тебя спас? — нахмурился Моран. — Зачем спасать жизнь одноногому человеку, если весь смысл его существования был в том, что он быстро перемещался с места на место?

— Смысла нет.

— Проклятье! — взревел Моран. — Выходит, я напрасно изрезал мой шатер? Впрочем, — он вдруг обрадованно улыбнулся, — еще не поздно снять с тебя повязки и пришить кусочки шелка на место.

— Это будет разумнее всего.

— Но ты тогда умрешь.

— Да.

— По-твоему, это хорошо?

— Я не знаю, — сказал Кохаги. — Замолчи. Ты утомил меня.

— Ничего, ты ведь все равно скоро умрешь, так что забота о твоем самочувствии — глупое излишество.

И он замолчал.

Некоторое время слышно было, как Моран тянет вино сквозь зубы. Потом вино закончилось, Моран отбросил кувшин и принялся отбивать какой-то воинственный ритм хлопками ладони по колену. Потом Моран резко щелкнул пальцами и спросил:

— А почему ты хочешь быть скороходом в Гоэбихоне?

— Потому что я был никем, — сказал Кохаги. — Вообще никем, пустым местом. Мальчишкой, который быстро бегал.

— Ага, — обрадовался Моран. — Продолжай.

— Однажды я удирал от стражников, потому что…

— Не продолжай, — сказал Моран. — Говори о другом.

— Меня заметили и, выследив, где я ночую, схватили спящим. Государь предложил мне…

— Ага, быть скороходом, — сказал Моран. — Видишь, я умею читать мысли. Сколько же тебе лет, если ты человек?

— Я человек, мне двадцать пять лет. Может, немного меньше.

— Хороший возраст для человека, — одобрил Моран. — Пожалуй, оставлю тебе повязки из моего шелка. Рассказывай еще. У тебя интересная история — все ее ходы можно угадывать наперед… В Гоэбихоне ты сделался значительной персоной. Тебе поручали доставлять самые важные письма. Никто не мог обогнать тебя. Ты даже поверил в то, что можешь быть счастливым.

— Ты все знаешь, Моран, — сказал Кохаги. — Рассказывай дальше.

— Несколько дней назад ты шел с чрезвычайно важным посланием. Тебе предложили за него большие деньги. Деньги, за которые ты мог бы купить дом, чтобы наконец жениться.

— Не жениться, — поправил Кохаги. — Только дом.

— Ну, это все равно, потому что если у человека есть дом, в этом доме рано или поздно заводится жена. Женщины — что-то вроде древоточцев, они входят в нашу жизнь, только когда нам есть что терять.

— Скороход может пройти там, где конный обязательно будет замечен, — объяснил Кохаги. — Порученное мне послание было устным.

— Поэтому тебя и пытали, — добавил Моран. — Умно. И много ли ты им рассказал?

— Все, — просто ответил Кохаги.

— Напрасно, мог бы и ничего не рассказывать — результат все равно один, — заметил Моран.

— В следующий раз буду знать.

— Следующего раза не будет — ты ведь больше не скороход. У тебя же нет ноги!

— Правда, — сказал Кохаги. — Я и забыл.

Моран Джурич долго рассматривал его в тусклом свете, озаряющем шатер, а затем промолвил:

— Мне показалось, или ты только что попытался шутить?

* * *

Вот так и случилось, что Джурич Моран разломал свой шатер.

Когда настало утро, Моран вытащил Кохаги наружу и уложил его на траву.

— Можешь пока полюбоваться восходом солнца, — посоветовал Моран. — Очень поучительное зрелище. Одноногим как раз впору, а для двуногих — чересчур.

С этими непонятными словами он сдернул шелк с каркаса и бросил его на землю. Шелковая ткань сразу съежилась и сделалась совсем маленькой, не больше платка. Затем Моран снял каркас и переломил все прутья пополам. При этом Джурич Моран ругался самыми страшными словами, какие только приходили ему на ум, так что весь мир, казалось, содрогался и звенел при каждом новом проклятии, что изрыгалось Мораном.

А Кохаги смотрел на рассвет и думал о том, что никогда прежде не видел подобной красоты.

Небо меняло оттенки, а облака растягивались над горизонтом все шире, и их края пылали золотом. Золото и тьма царили там, знаки грозной смерти, но теперь Кохаги не страшился ее, потому что поневоле сделался ее частью.

Он коснулся рукой рваной раны на боку, оставленной крючьями, и понял, что раны больше нет. Не осталось и шелка, которым Моран перевязал его: кажется, ткань соединилась с кожей и наросла на нее. «Теперь я буду носить в своем теле часть морановского шатра, — подумал Кохаги, — а это опасно…»

Он с ужасом понял, что отныне не посмеет прикоснуться к женщине. Если то, что Моран говорил о своем шатре, — правда…

Кохаги повернулся и посмотрел на то место, где только что находился шатер.

Ровный черный круг. Мертвая плешь, на которой не может существовать ничто живое. И даже Джурич Моран стоит не в самом круге, а на его границе, стараясь не наступать в черноту.

Несколько кустов, росших поблизости, увяли.

— Подземный источник, — проворчал Моран. — Я же говорил, что мы его отравили. Все твои раны, чтоб тебе провалиться, глупый скороход!

— Я не просил спасать меня, — сказал Кохаги.

— Еще добавь, что проклинаешь мою доброту, — съязвил Моран. — Мокрый вонючий хвост! Выкидыш рыжей овцы! Паучья жижа! Блевотина таракана! Не смей обсуждать мои решения! Даже в мыслях никогда не смей обсуждать мои решения!

— Чей хвост? — спросил Кохаги.

— Да ты просто самоубийца! Я оторву тебе ноздри!

— Тогда я умру.

— Не умрешь. Будешь жить без ноздрей.

— Чей хвост?

— Бычий, — сказал Моран. — Мокрый и вонючий бычий хвост. Сам знаешь, чем воняет. Нюхал когда-нибудь?

— Нет, мой господин, никогда.

— Как-нибудь выбери момент поудачнее и непременно понюхай, — посоветовал Моран. — Возможно, тогда ты начнешь понимать меня по-настоящему.

Он показал Кохаги предмет, весьма напоминающий дубину.

— Смотри, — сказал Моран не без гордости, — внимательно. Деревяшки — бывший каркас моего чудесного шатра. Я его разломал собственными руками. Если ты — не бесчувственный помет обезьяны, то должен оценить мою жертву. Я склеил обломки слюной и обмотал их шелком. Теперь эта штука никогда не сломается. Кроме того, она обладает некоторыми полезными для тебя свойствами. Конечно, я мастерил это на скорую руку, но ты же сам понимаешь: время не ждет. Ты обязан как можно быстрее предупредить заказчика о том, что враги узнали его планы. Иначе твоя репутация лучшего в мире скорохода погибла, и ты вместе с ней. А я не хочу, чтобы ты погиб, потому что вместе с тобой погибнут все мои усилия по твоему спасению.

— Значит, ты дорого ценишь свои усилия?

— Разумеется, нет! — тут же ответил Моран. — Ни один истинный мастер не станет носиться со своим изобретением, и я — меньше других, потому что я — самый одаренный из всех. В любой момент я могу создать что-нибудь новое, если предыдущее творение окажется неудачным… Но ты — не мое изделие, а ты сам, лично Кохаги, Кохаги как таковой, отдельно взятый Кохаги, — так сказать, Кохаги, изъятый из контекста моих исследований, — ты стоишь того, чтобы Джурич Моран о тебе позаботился. Так мне показалось в процессе наблюдений над тобой. Поэтому хватит болтать! Давай-ка, цепляй расчудесную искусственную ногу к своей культяпке и попробуй пройтись.

Рана успела закрыться и зарасти довольно плотной розовой кожей. Кохаги, впервые увидев свою отрезанную ногу, вдруг ощутил слабость и потерял сознание. Моран привел своего подопечного в чувство, ударив его пустым кувшином по лбу.

— Некогда валяться с побелевшими глазами! Давай, приматывай эту штуку. Мне не терпится посмотреть, как ты бегаешь.

— Ты с ума сошел, Джурич Моран! — прошептал Кохаги. — Я, наверное, даже встать не смогу…

Безумная надежда мелькнула в его глазах.

— А ты не мог бы… — начал Кохаги.

Моран перебил его:

— Ненавижу предсказуемых кретинов! Неужели ты вообразил, будто Джурич Моран отправится выполнять поручение, которое ты так бесславно провалил? Вставай, говорят тебе! Твоя нога — мой шедевр, она великолепна, она — предмет зависти, из-за нее будут разгораться войны, помяни мое слово.

Моран сам прицепил протез к обрубку, затем подхватил Кохаги иод мышки и водрузил его на ноги. Кохаги пошатнулся, однако не упал.

— Держи равновесие, — подбодрил его Моран. — Поверни голову чуть правее и постарайся немного сместить центр тяжести. Вообще держись ровнее. Как-то криво ты стоишь, тебе не кажется?

Кохаги слабо простонал и рухнул на руки подскочившему Морану.

— Не могу предложить тебе ни воды, ни еды, — сообщил Джурич Моран. — Тут вокруг все отравлено. Соберись с духом. Не будь ребенком. Ты должен доставить послание. Ты должен покарать негодяев. Те люди, что пытали тебя, умрут, так и не поняв, каким образом ты остался в живых и сумел выполнить поручение. Ты станешь легендой, Кохаги! Ты и твоя нога. Она сделается истинным жезлом победы.

Кохаги жалобно посмотрел на Морана. Теперь, когда боль отступила, и верная смерть больше не грозила скороходу, он вдруг осознал, что боится. Страшно боится — и Морана, и того, что произошло, и тех странностей и бед, которые ожидают в будущем.

Моран нахмурился.

— В чем дело?

— Ни в чем.

— В таком случае — беги!

И Кохаги побежал…

* * *

— И он действительно опередил своих врагов? — спросил Авденаго, когда Нитирэн замолчал, оборвав историю.

— Да, — сказал Нитирэн.

Подали новую перемену блюд — мясо, нашпигованное «неожиданностями»: откусывая, едок никогда не знал, на что наткнется в следующий раз — на острую приправу, на безвкусный разваренный овощ, на свежий, высекающий искры из глаз чеснок, на кусок кислого фрукта или сладкое сырое тесто. Это блюдо у троллей ценилось особенно — будучи народом воинственным и смешливым, они, разумеется, чрезвычайно любили добрую шутку.

На некоторое время рассказ Нитирэна прервался. Все жевали, поглядывая друг на друга. Как ни старались едоки, то один, то другой не выдерживал и громко вскрикивал. Тогда остальные разражались дружным хохотом.

Наконец со всеми съедобными неожиданностями было покончено. Арилье помог Авденаго вытереть забрызганное лицо, руки и колени и налил ему побольше вина в кубок.

— Спроси его о том, как жил Кохаги после обретения чудесной ноги, — негромко проговорил Арилье, подавая наполненный кубок своему господину.

Авденаго так и поступил — задал всеми ожидаемый вопрос.

Нитирэн усмехнулся:

— Судьба Кохаги всегда была связана с Гоэбихоном, с городом, где прошла вся его жизнь. Никто не умел лучше Кохаги пробраться туда, где его никто не ожидал. Он мог пройти любое расстояние в считаные часы, и не нашлось ни человека, ни эльфа, который понял бы, как он это делает.

— Нога, — кивнул Авденаго.

Нитирэн одобрительно махнул обглоданной костью в его сторону:

— Ты знаешь цену дарам Джурича Морана, Авденаго!

— Похоже, так, — не стал отпираться Авденаго. — Хотя с ногой не все ясно…

— Когда Кохаги умирал, к нему явились члены городского магистрата и с ними сам властитель Гоэбихона, Гоэрий. Они умоляли старика доверить им свою тайну. И знаете, что я думаю? — Нитирэн обвел собравшихся глазами. Тролли притихли, ожидая окончания рассказа. — Я думаю, что Кохаги не открыл им ничего. Я думаю, что Кохаги сказал им: «Чтоб ваши кишки сплелись в три косы, вы, жадные и любопытные твари! Я служил вам и вашему городу пятьдесят лет и ни разу ничего от вас не потребовал. Я спасал вас от гибели бесчетное количество раз. И вот вы приходите к моему смертному одру и требуете отдать вам мою тайну. Вы желаете заполучить даром то, за что я заплатил моей жизнью и моим счастьем. Убирайтесь под лед и не докучайте мне больше со своими вопросами!» — Вот что, как мне кажется, сказал им Кохаги!

— Я бы и сам лучше не сказал! — воскликнул один из пирующих и в знак одобрения прикусил зубами край своего кубка.

— Но как же Кохаги ухитрялся преодолевать большие расстояния с такой скоростью? — подал голос другой тролль.

— Нога, — заметил Авденаго.

— Нога! — закричал Нитирэн. Его глаза блестели, четыре зрачка беспокойно метались. — Именно! Джурич Моран сделал для него ногу из своего шатра. Я думаю, что та дубина, на которой хромал Кохаги, обладала свойством пожирать расстояние. Она дырявила мир, и сквозь эти дыры Кохаги проходил, как червь сквозь яблоко.

— Червь немало трудится, прежде чем проложит ход, — вставил один из слушателей и глубокомысленно принялся ковырять в зубах ножом.

— Это потому, что червь попутно ест все, что раскапывает, — объяснил другой.

— А что ему остается? — возразил первый. — Это только естественно — продвигаясь сквозь пространство, поедать его. Разве Нитирэн не назвал деревяшку «пожирательницей расстояний»?

— Да, — кивнул Нитирэн. — Правда, творение Морана, в отличие от червя, проглатывало все очень быстро. Оно буравило дыры с изумительной скоростью. Кохаги лишь оставалось проскакивать сквозь эти тоннели и выбираться на противоположной стороне… Именно поэтому его никто и не видел, когда он шел с поручением. Кстати, по той же причине бесследно исчезали некоторые персоны, которые были неосторожны и случайно проваливались в те же самые тоннели. Выбраться наружу им, как правило, уже не удавалось.

— Там, где имеется вход, должен иметься и выход, — вставил немолодой тролль. Он все еще двигал челюстями, поскольку ему достался самый жесткий кусок мяса. — Даже если вход и выход совпадают. Наименее удачное решение проблемы, поскольку по сути своей представляет из себя полный пшик, но все-таки решение.

— А вот и самое интересное, — сказал Нитирэн. — Куда проваливался Кохаги, когда оказывался в своих тоннелях?

— Под землю, — предположил толстый тролль и приветственным жестом поднял кубок.

Нитирэн покачал головой.

Авденаго вдруг понял, что обо всем догадался, и уверенно произнес:

— Он оказывался в другом мире. Не в нашем и не в том, что за Серой Границей.

Нитирэн громко хлопнул в ладоши.

— Верно!

— Мне нетрудно было сообразить, — сказал Авденаго, — ведь я тоже знавал в свое время Джурича Морана. Ход мыслей Морана всегда жесток и парадоксален.

— О да, ход его мыслей жесток, — сказал Нитирэн. — Как и тот ход, которым проходил Кохаги… Только один человек выбрался оттуда, и то потому, что очутился там сразу же вслед за Кохаги и бежал, держась за его одежду…

Нитирэн помолчал, ожидая, пока воображением слушателей полностью завладеет образ человека, неожиданно для себя оказавшегося в абсолютно незнакомом, жутком месте и цепляющегося за одежду скорохода.

— Мир абсолютной войны, — сказал Нитирэн. — Там, куда попадал Кохаги, идут все войны разом. Нет спасения. Нет радости. Все, кто там находится, — все они — жертвы и все — убийцы. Они умирают и убивают тысячи раз. Там есть страх, боль, тоска, мучительные воспоминания, жестокость — что угодно, кроме покоя и забвения.

— Ад, — прошептал Авденаго. Но сразу же понял, что ошибается. «Ад» — неправильное название для подобного места. «Ад» по отношению к подобному месту — лишь красивое и странное слово.

Нитирэн тряхнул длинными волосами.

— Я говорю о мире, в котором не прекращается война. Она кипит там, как вода в котле. Это не загробный мир, это другой мир. Мир живых. Тоже живых, как и мы с вами… В определенном смысле обитатели того мира даже более живые, чем мы или они, — он мотнул головой, как бы указывая в сторону Серой Границы, за которой обитали люди и эльфы, — потому что они непрестанно страдают и тем самым каждое мгновение ощущают себя не-мертвыми. Боль, как и радость, — самое яркое проявление жизни. А боли там в избытке.

— Все это рассказал тот человек? — спросил Авденаго. — Тот, что вышел наружу вслед за Кохаги?

— Да. И рассказал он это не магистратам Гоэбихона и не властителю города Гоэрию, а кое-кому другому… — Нитирэн приосанился. — Моему предку. Таким путем он купил свою свободу.

— Откуда же твой предок знал, о чем следует спрашивать? — осведомился толстый тролль.

— Мой предок, разумеется, этого не знал… Но он был могучим воином. Однажды он захватил в плен нескольких воинов-людей и двух эльфов. Он намеревался убить эльфов, а людей отвести в долину Гарагара и обратить в рабство. Один из пленников попросил выслушать его. Мой предок был вспыльчив и скор на расправу, что, впрочем, не мешало ему обладать весьма здравым рассудком. Он согласился на разговор. Человек заключил с ним сделку. «Я открою тебе величайшую тайну, которую храню много лет даже от собственной жены, — сказал тот человек, — если ты отпустишь меня и двоих эльфов…» Услышав такое, мой предок засмеялся. «Почему же ты не просишь за всех своих товарищей? — спросил он. — Разве ты не знаешь, какая участь их ожидает?» — «Знаю, — ответил тот человек, — но я также знаю и другое. Ты — тролль, ты жаден и раздражителен. Если я захочу, чтобы ты отказался от всей своей добычи, ты вообще не станешь меня слушать, какие бы блага не сулило тебе обладание моей тайной. Поэтому я и прошу немногого: свободы для меня, ибо это будет справедливо, ведь я плачу за всех, и свободы для эльфов, ибо это будет милосердно, ведь они умрут в твоем рабстве самое большее через две луны». — «Ты умен и хитер, — сказал мой предок. — Надеюсь, твоя тайна достойна такого хранителя. Если она действительно такова, то я выполню твою просьбу. Но если она окажется ерундовой, то я убью тебя на месте».

— Он отпустил пленников? — спросил Авденаго.

Нитирэн кивнул.

— Он подарил жизни всех своих пленников тому человеку, невольному спутнику Кохаги. Они все невредимыми ушли за Серую Границу. Так в моей семье узнали о ноге Кохаги и о том, каким образом скороход из Гоэбихона преодолевал большие расстояния за кратчайшее время.

— И еще о мире, где постоянно идет война, — добавил Авденаго.

— Точно.

Нитирэн отбросит со лба волосы и нарисовал пальцами спирали у себя на щеках — боевую раскраску троллей.

— Война! — воскликнул тролль с выкрашенными в желтый цвет волосами. — Война!

И повторил жест вождя — спирали на щеке и на лбу.

— Я хочу пойти вслед за Серой Границей, — сказал Нитирэн. — Но для окончательной победы я желаю завладеть ногой Кохаги. Если превратить ее в оружие, то можно всех наших врагов отправить в мир бесконечной войны. Тогда не станет Серой Границы, исчезнет разделение, и весь мир будет принадлежать троллям.

— В таком случае, скажи, где искать ее! — потребовал толстый тролль.

Нитирэн встретился глазами с Авденаго.

— Поскольку Кохаги так и не поведал своих секретов добрым жителям Гоэбихона, которые жирели и процветали за его счет, а перед его смертью слетелись к нему, точно стервятники, то, полагаю, нога находится в гробнице Кохаги, в Гоэбихоне. Его закопали вместе с ногой.

— Разве они не сжигают умерших? — удивился желтоволосый тролль. — Какие дикари!

— Умерших не принято сжигать в городах, — ответил Нитирэн, явно гордясь своими познаниями. — Там боятся пожаров. Только в замках и деревнях сооружают погребальные костры. Городские мертвецы гниют в каменных ларях или в простых мешках, зарытые в землю.

Немолодой тролль оставил всякую надежду прожевать то, что оставалось у него во рту, и выплюнул это на пол.

— Ты убил мое желание вкушать пищу, Нитирэн! — воскликнул он.

— Рад, что хоть кому-то это удалось, старый обжора, — невозмутимо отозвался Нитирэн. — Однако я не хочу отвлекаться от гниющих трупов. Тело Кохаги истлело, но погребенная вместе с ним нога, полагаю, целехонька, поскольку была создана из нетленного шатра Джурича Морана. Это оружие необходимо добыть.

— Твои мысли, Нитирэн, воистину достойны великого правителя, — сказал пожилой тролль, — но поскольку ты еще молод, то слишком широко замахиваешься. Ни один из нас не сумеет тайно войти в Гоэбихон. Там сразу распознают тролля и уничтожат его… Не говоря уж о каменных зверях, убивающих каждого, в ком есть наша кровь.

Авденаго побледнел, встал, повернулся к Нитирэну.

— Нитирэн действительно обладает великими мыслями, — громко, уверенно заговорил молодой человек. — Я единственный из всех понял его! Среди нас есть тот, в ком нет троллиной крови. Тот, кого не убьет эльфийская магия. Тот, кто внешне не отличается от любого другого человека. Он войдет в Гоэбихон, никем не узнанный, и возьмет из гробницы Кохаги непревзойденное оружие. Я сделаю это!

Авденаго заметил, как пожилой тролль повернулся к тому, что был с оранжевыми волосами, и вопросительно поднял брови, а его молчаливый собеседник недоумевающе пожал плечами.

«Они считают, что я — тролль, как и они! — ликующе подумал Авденаго. — Я и впрямь от них не отличаюсь!»

— Существует ничтожно малая опасность, — медленно проговорил Нитирэн, — что ты и по крови сделался одним из нас… Если это так, то ты умрешь, едва ступив на землю Гоэбихона.

Авденаго покачал головой:

— Я могу думать как тролль и жить как тролль, я могу внешне походить на тролля, и одеждой, и повадкой, и выражением лица, и образом жизни, — но по крови я останусь человеком. Эльфийские ловушки не увидят меня.

— Я был четырежды предусмотрителен, когда избрал себе в дахати человека, подпоясанного веревкой! — воскликнул Нитирэн.

Пиршественный зал содрогнулся от здравиц, возглашенных в честь Авденаго. Когда все успокоились и допили вино, Авденаго задал вопрос, мучивший его уже некоторое время:

— Почему же Кохаги так и не женился? Ведь у него хватило денег и на собственный дом, и даже на каменную гробницу… Неужто ни одна женщина не захотела войти в этот дом и навести там свои порядки?

И добавил:

— Атиадан непременно спросит меня об этом, когда я буду пересказывать ей историю о скороходе и его деревянной ноге.

— Ради Атиадан я отвечу тебе, — улыбнулся Нитирэн. Теперь, когда самый главный вопрос — кто отправится добывать чудесное оружие, — был решен, напряжение оставило Нитирэна, и он сделался веселым и спокойным. — Долгое время Кохаги не мог выбросить из памяти выжженный мертвый круг, образовавшийся на том месте, где стоял шатер Морана. Скороход хорошо знал, что кусок шелка прирос к его телу. Он ни на мгновение не забывал об этом.

Однажды Кохаги все-таки встретил женщину, сумевшую зацепить его сердце. Он начал подумывать о женитьбе.

Страх перед возможными последствиями все еще глодал его, поэтому он отправился на поиски того места, где повстречался с Мораном. Долго он блуждал по холмам и рощам. Наконец, как ему показалось, он увидел знакомый пейзаж: два засохших дерева и круглое пятно посреди луга. Трава на этом пятачке земли росла не такая, как во всей округе. Красноватая, с острыми листьями, она вымахала гораздо выше, чем за пределами круга. Выше и гуще. Кохаги счел это хорошим признаком.

Очевидно, земля окончательно выздоровела, если сумела прокормить такую пышную растительность.

На всякий случай Кохаги провел ночь на той земле. Он соприкасался с травой перебинтованным боком, тем самым, куда врос лоскут шелка от морановского шатра. Наутро он увидел, что с травой ничего не случилось. Это наполнило его надеждой и радостью, и он поспешил к своей избраннице…

Насколько известно, она умерла совсем молодой от какой-то болезни. Может быть, ее и вправду убила болезнь — с женщинами никогда нельзя знать наверняка. Но Кохаги не сомневался в том, кто истинный убийца его жены. Он во всем винил себя, свою беспечность, свое глупое желание быть счастливым. И после ее смерти никогда, ни разу не прикоснулся к женщине, не обнял ребенка, не подал руки другу. Да и друзей у него, как утверждают, не было. Одинокий, замкнутый человек — таким был Кохаги.

— Для меня будет честью разорить его могилу, — сказал Авденаго. — Узнав всю историю целиком, я намерен привезти сюда не только его ногу, но и его кости, чтобы мы могли достойно сжечь их и положить в нашу почву. И пусть земля троллей будет добрее к нему, чем земля эльфов и людей!

## Глава двенадцатая

Туман ослепил их; сквозь Серую Границу тролли двигались на ощупь. Кони ступали медленно, с усилием раздвигая грудью густой воздух. Дыхание затруднилось. Следуя совету Арилье, Авденаго пытался думать о своей возлюбленной. «Та, которую ты любишь, спасет тебя, — сказал ему молодой тролль. — Вдыхая, вспоминай ее глаза, выдыхая, представляй ее пальцы…»

«А о ком будешь думать ты, когда мы войдем в туман?» — спросил его Авденаго.

«У меня нет возлюбленной», — ответил Арилье и густо покраснел.

Атиадан простилась с мужем, как подобает: подарила ему долгую ночь любви и один поцелуй наутро.

— Убей их всех, — пожелала она. — Убей всех и возвращайся ко мне поскорее, мой чудесный муж-человек. Возвращайся ко мне истинным троллем!

Он перецеловал все ее пальцы по очереди и сел на коня. А когда он обернулся в последний раз, она уже стояла к нему спиной и шевелила хвостиком. Она всегда так делала, когда хотела его подразнить.

От этого зрелища сердце у Авденаго стиснулось от сладкой боли и восторга, так что он едва не закричал. Он стиснул бока коня коленями и помчался прочь.

Густой туман границы немного остудил его голову, но в сердце поселилась печаль. Авденаго не любил эмоций и старался избегать их. Чувства, переживания — это для эльфов. В том, чтобы жить чувствами, есть что-то нечистое, неопрятное.

«Спаси меня, Атиадан! — подумал Авденаго. — Подскажи, о чем мне думать, чтобы не заплакать от грусти по тебе?»

Он повернул голову и в тумане увидел смутный темный силуэт. Арилье. Друг, который всегда будет рядом, готовый защитить, помочь, закрыть собой, если понадобится.

И печаль отступила. В последний раз — с благодарностью — Авденаго подумал об Атиадан, и ее образ растаял в его мыслях.

Граница лопнула, словно пузырь, и тролли вырвались на волю. Отныне они находились в мире эльфов и людей.

* * *

Первое, что ощутил Авденаго, освободившись из пут густого тумана, был неправильный солнечный свет. Если бы Авденаго имел привычку задумываться над подобными вещами, он бы сказал, что здесь совершенно другой спектр. Во вселенной троллей преобладали красные и желтые цвета, а в мире по другую сторону границы, — голубые и зеленые. И предметы от этого казались плоскими, невыразительными. Все, даже деревья.

Эффект был такой, как если бы Авденаго сперва долго, зажмурившись, подставлял лицо солнцу, а потом внезапно открыл глаза и огляделся по сторонам. В первые мгновения после подобных экспериментов весь мир выглядит окрашенным в приглушенные сероватые тона, предметы приобретают сюрреалистически вычерченный объем и вместе с тем удаляются на непонятные расстояния. В общем, получается что-то вроде картины Дали.

Но довольно скоро этот эффект проходит.

Вот и сейчас Авденаго все время чудилось, что вот-вот рассеется иллюзия, и все вокруг вернется к привычным краскам и очертаниям. А этого не происходило.

Прямо перед ними медленно вырастал замок.

«Они нас боятся», — подумал Авденаго.

И погнал коня.

* * *

Отряд под предводительством Геранна выступил на рассвете. Евтихий пробудился засветло от того, что боевые трубы ревели по всему замку. Люди вскакивали, хватались за оружие, бежали во двор.

Геранн, с широченными плечами, которые зрительно увеличивались доспехом, с шлемом под мышкой, уже сидел в седле. На копье, которое он держал, обвис в ожидании ветра боевой стяг.

— Тролли перешли границу! — повторял он, перекрикивая трубы. — Тролли! Тролли!

Это слово приобретало в его устах неожиданно музыкальное звучание, как будто речь шла не о грядущей битве, а о каком-то невиданном музыкальном инструменте.

— Тролли! Тролли!

Солдаты спешно вооружались, конюхи подводили им лошадей.

Неожиданно все трубы смолкли, в замке, как почудилось Евтихию, воцарилось безмолвие. Наконец кто-то из солдат задал тот единственный вопрос, который тревожил всех:

— Откуда это известно? Кто сообщил об атаке?

— Я заключил брачный союз с Гонэл, защитницей соседнего замка! — громом раскатился голос Геранна, и каждый камень отозвался ему звучным эхом. — Я знаю все, что происходит с ней, и я говорю вам: она в большой опасности! По коням! Скорее!

Евтихий усаживался на свою лошадку, когда поймал чей-то недоброжелательный взгляд и услышал перешептывание у себя за спиной, однако не обратил на это никакого внимания — привык. Он знал, что к нему до сих пор относятся с подозрением. «У меня каждый солдат на счету», — сказал Геранн, когда взял Евтихия в отряд. Словно оправдывался.

Евтихий не заблуждался на сей счет: люди Геранна терпели его лишь по необходимости. От Евтихия все еще воняло троллями, и избавиться от этого он был не в состоянии. За глаза его называли «троллячьей шкурой» и «троллиным выкормышем».

Из своей истории Евтихий никогда не делал секрета — он всегда готов был открыть любопытствующему, откуда он родом, как вышло, что он попал к троллям и каким образом он освободился и бежал. Казалось бы, полная искренность должна была создать ему репутацию человека простого и откровенного; но нет — окружающие продолжали считать, что он себе на уме и наверняка «еще себя покажет».

Только владелец замка, Геранн, и его сводный брат Броэрек смотрели на Евтихия без всякой подозрительности. И сейчас Броэрек подъехал к нему.

— Держись радом, — сказал он просто. — Мне нужен воин, чтобы защищал мой левый бок.

После ранения Броэрек не слишком доверял своим силам. Евтихий молча занял место рядом с господским сводным братом.

Броэрек вдруг спросил — неловко, потому что сильно смущался:

— А если ты… ну… если ты встретишь знакомого?

— Где? — не понял Евтихий.

— Среди врагов, — пояснил Броэрек и покраснел.

— Только один тролль может оказаться мне знаком — тот, который забрал меня из карьера, а потом отпустил на свободу, — сказал Евтихий. — Если я увижу его во время боя, то постараюсь сделать так, чтобы нам не пришлось сойтись между собой в схватке. Я благодарен ему.

— А если… — опять начал Броэрек.

Евтихий взял его за руку.

— Я обещал защищать тебя и сделаю это. Просто мне не хотелось бы выполнять свой долг, лишая жизни Авденаго. Но если придется… — Он вздохнул. — Лучше не иметь друзей среди врагов. Хотя какой он мне друг, этот Авденаго?

Отряд выехал из ворот, когда солнце уже оторвалось от горизонта и покатилось вверх, в небо, навстречу первому облачному перышку.

* * *

Никто из троллей не ожидал встретить возле владений Гонэл такое яростное сопротивление. Но после первого натиска защитники крепости оправились на удивление быстро, и скоро уже нападавшие вынужденно разделились на несколько отрядов. Основная часть осталась биться в долине под стенами, а небольшая группа троллей оказалась отрезанной от своих и очутилась в роще, за замком.

Авденаго придержал коня, оглядываясь на своего спутника.

— Ты хорошо здесь видишь, Арилье?

— Здесь странный свет… и туман щиплет глаза, — ответил Арилье. — Похоже на сады моего отца, но…

Он не договорил. За него закончил Авденаго:

— Похоже, но на самом деле все другое. Это сбивает с толку.

— Да.

Стрела просвистела мимо уха Авденаго и впилась в ствол дерева. Звук напоминал жужжание пчелы.

Авденаго невольно дернул головой.

— Лучник!

Арилье уже несся к лучнику, занося меч над его головой. Лучник успел выпустить вторую стрелу, когда тролль обрушился на него сверху и стремительным ударом отсек ему голову и кисть руки.

Конь Арилье взвился на дыбы, едва не сбросив седока. Только чудом тролль удержался в седле.

Второй лучник вскочил на ноги, появившись из-за большого камня. В одно мгновение он выпустил две стрелы и снова скрылся.

Авденаго казалось, что он отвлекся лишь на долю секунды, однако когда он вновь взглянул на то место, где только что находился его друг и спутник, там уже никого не было. Арилье лежал на земле со стрелой в левой руке. В правой он по-прежнему держал меч. Конь его отбежал на несколько шагов и на призывный свист хозяина никак не реагировал.

Авденаго закричал:

— Арилье!

И внезапно рядом с ним оказался рослый эльфийский воин. Он глядел на Авденаго удивленно, но без всякой враждебности, словно пытался вспомнить, когда они встречались прежде.

«Он принимает меня за человека, — подумал Авденаго, злорадно скаля зубы. — Сейчас он поплатится за эту ошибку!»

И поднял меч.

Эльф запросто уклонился от этого неловко нанесенного удара.

— Кто ты? — спросил он.

Эльф вовсе не был испуган. Скорее, его разбирало любопытство.

— Кто ты такой? Мы встречались?

— Нет! — крикнул Авденаго, готовясь повторить атаку.

Эльф опять поднырнул под его руку. Он проделывал это с оскорбительной легкостью.

— Откуда ты знаешь мое имя? — воскликнул эльф.

— Твое имя?

— Ты позвал меня по имени! Кто ты?

— Арилье! — не отвечая эльфу, пронзительно закричал Авденаго и повернулся к своему другу.

Тот уже понял. С громким воплем, превозмогая боль, тролль поднялся на ноги и побежал навстречу убийце своего отца.

Эльф глядел на него дерзкими синими глазами и едва заметно улыбался. Он не сомневался в победе. Вот так же он улыбался, когда убивал всех мужчин из семьи Арилье-мстителя. И был так же юн, самоуверен и полон сил, хотя с тех пор прошло уже почти двадцать лет. Естественно, ведь для его расы двадцать лет — не срок.

Крича от ярости, тролль набросился на своего кровного врага. Авденаго знал, что его товарищ хорошо владеет мечом. Даже раненый, он умудрялся наносить сильные, точные удары. Но второй Арилье парировал каждый выпад, как будто заранее знал, как будет действовать его противник.

Авденаго ждал поблизости с мечом наготове: он готов был отогнать любого постороннего, будь то друг или враг, а при случае, не колеблясь, добил бы эльфа. Но пока Арилье-тролль держится на ногах и замечает каждое движение своего врага и своего друга, Авденаго не решался как-то проявлять себя. Он знал: гордый тролль не допустит, чтобы кровник был убит кем-либо, кроме мстителя. Любой другой исход нанес бы урон его чести.

Поэтому Авденаго вынужденно ограничился ролью наблюдателя. Он кусал губы и осторожно приближался к сражающимся, шаг за шагом, выжидая момент, когда можно будет вмешаться.

Арилье-эльф откровенно забавлялся этой маленькой битвой. Его соперник был ранен; он моложе, менее опытен и, очевидно, слабее. Только упрямство, свойственное троллям, заставляло его держаться на ногах и возобновлять атаки.

Незаметно рощу затягивало туманом, и постепенно он начал сгущаться. Темнее не становилось, но у всех как будто ухудшалось зрение. В воздухе повис странный тяжелый запах. Облизав губы, Авденаго ощутил привкус железа. Он прищурился — все вокруг расплывалось, теряло отчетливые очертания, так что казалось, будто необходимы очки, чтобы разглядеть хоть что-то из происходящего.

В очередной раз с легкостью отбив меч тролля, Арилье-эльф вдруг сам сделал выпад. Как будто внезапно он решил для себя: довольно, пора прекращать этот фарс. Не столько заметив, сколько угадав намерение врага, Авденаго метнулся вперед, чтобы спасти своего оруженосца, но по сравнению с эльфом человек двигался слишком медленно: тот был стремителен, как горностай. Миг — и было уже поздно: ни оттолкнуть эльфа, ни встретить его меч своим Авденаго не успел. Клинок вошел в грудь Арилье-тролля, а его враг выпрямился, поглядел на поверженного тролля сверху вниз и медленно расцвел улыбкой.

Авденаго ошеломленно наблюдал за тем, как на лице убийцы появляется странное выражение, похожее на нежность. Эльф наклонился над сраженным соперником, ласково заглянул в его темные глаза и резким, уверенным движением высвободил свой меч.

Широко и щедро хлынула кровь. Своей жертвой она словно сняла заклятье. Оцепенение, охватившее Авденаго, отпустило; наконец-то он очнулся от странного полусна, в котором ощущал себя ненужным и лишним — всего лишь беспомощным свидетелем смертельной схватки.

Молодой человек набросился на эльфа в попытке все-таки завершить то, что не удалось его другу. Но эльф без труда отбил оба удара, нанесенных яростно и неумело, и в свою очередь зацепил Авденаго острием. Огнем обожгло ногу выше колена, в сапоге почти сразу же отозвалось хлюпаньем. Должно быть, оружие несло в себе какую-то эльфийскую магию, потому что на короткое время Авденаго потерял сознание, а когда пришел в себя, эльфа поблизости уже не было.

И снова Авденаго увидел кровь.

Теперь она была повсюду. Авденаго даже перепугался, потому что никогда не подозревал, что в живом существе может содержаться столько крови. И если она вытекла вся, значит, вместе с ней вытекла и самая жизнь.

Он бросился к своему другу. Тот был еще жив. Темноволосый, с девически округлым овалом лица и пустыми черными глазами, повторяющими по форме стрекозиные крылья, Арилье все так же лежал на земле, цепляясь за обломок своего меча. Его волосы, одежда, лицо — все было в красных лужах, словно кровь падала на него откуда-то сверху, как дождь. Он с трудом дышал, но когда Авденаго наклонился над ним, закричал — неестественно громко, натужно.

— Что? — шепотом спросил Авденаго. — Не кричи… Я попробую остановить.

— Это не остановить, — помолчав, неожиданно спокойным тоном ответил Арилье. — Оно повсюду.

Авденаго повернул голову, желая понять, куда же смотрит его друг, и наконец увидел, что кровь лежит, как роса, на листьях, скапливается лужицами в выбоинках на камнях. Туман, заползший в рощу, весь сочился тяжелыми красными каплями.

— Это твоя? — глупо спросил Авденаго.

— Не знаю… Не имеет значения… — Арилье осторожно перевел дыхание. — Я не смог убить его.

Да. Только это и имело значение. Все правильно. Пока Арилье умирает, красный туман может и подождать.

Авденаго хотел сказать что-нибудь утешительное и, зная, что тролля столь высокого происхождения, как Арилье, может утешить только правда, проговорил:

— Твой враг оказался сильнее тебя.

— Я понял, — Арилье едва заметно улыбнулся.

— Если ты умрешь, я убью его, — вне себя от горя сказал Авденаго. — На свете не будет больше ни одного Арилье.

— Хорошо, — шепнул Арилье.

Они помолчали — так, словно оставались на свете вдвоем, и вокруг не было ни одной живой души. Неожиданно Арилье вздохнул — даже не вздохнул, а всхрапнул, — и затих.

Авденаго прижался ухом к его груди, но ничего в ответ не почувствовал, кроме неприятной влажности от крови.

«Так не может быть, — подумал он в смятении. — Мы ведь только что разговаривали…»

Он положил ладонь на лоб Арилье. Теплый, только очень твердый. Как будто тверже, чем был минуту назад. Или это только так кажется?

Тяжелые красные капли стекали по лицу Авденаго, как слезы. Он вытирал их, размазывая по щекам и одежде.

И тут со всех сторон в Авденаго полетели стрелы.

Это произошло без всякого предупреждения, без перехода, как будто некто одним движением руки поменял картинки: убрал ту, где изображалась тишина, и положил наверх ту, где десятки лучников врываются на поляну и начинают стрелять.

Сразу же поблизости обнаружились другие тролли. С боевым кличем кидались они на своих врагов. Некоторые, истыканные стрелами, успевали добежать и нанести несколько яростных ударов, тем самым отомстив за свою смерть.

Авденаго вскочил и побежал в обратном направлении. Он искал Арилье-эльфа. Ему казалось, он в состоянии почувствовать запах врага. Кисловатый запах эльфийской ушной серы.

Кровь, струившаяся из тумана, стекала по лицу, точно слезы. Она щипала за веки, заползала в глаза, мешала смотреть и дышать. Авденаго чихал и откашливался, но продолжал бежать, упорно преследуя того, кого не сумел убить мститель.

«Только одно существо по имени Арилье должно остаться на земле», — сказал тролль при первой встрече с Авденаго. Так и случилось. Только один Арилье остался жить. Не тот Арилье. Не тот, который должен был остаться.

Однако эльфа Арилье нигде не было видно. Авденаго сразу безнадежно заблудился в густом тумане и теперь уже не понимал, где друзья, а где враги. Шум коротких стычек то слышался совсем близко, то отступал и затихал почти совершенно. Сколько Авденаго ни всматривался в обступающую его густую мглу, он никого не видел. Только раз или два совсем близко промелькнули темные, густые тени, но чьи они были — он не успевал понять.

И вдруг — точно мановением незримой всемогущей руки — туман начал расступаться. Он стремительно редел, делался все прозрачнее, и в просвете показалась фигура золотого великана.

Огромное, могучее существо в золотом доспехе без устали, спокойными и уверенными движениями разило троллей. В нем ощущалось нечто механическое и, как ни странно, беззлобное. Можно подумать, оно для того и было вызвано на свет, чтобы уничтожать существ другой расы, и ни для чего иного. Когда погибнет последний тролль, умрет и великан — уйдет из жизни без грусти и огорчения, как уходит на покой отработавший свое старик.

Не существовало никакой возможности уклониться от смертоносного оружия в руке золотого убийцы. И никакой вероятности, что великан придержит руку, пощадит хоть кого-то. Величавое и беспощадное создание, великан медленно двигался вперед, шаг за шагом, оставляя за собой горы мертвых тел.

Тролли набрасывались на страшного врага целыми толпами, и каждый стремился дотянуться до щели между пластинами доспеха, но великан неизменно отбивал все атаки, и тролли один за другим безжизненно падали к его ногам.

Тем временем отряд Геранна ворвался в рощу, и все сделалось иным — уже в четвертый раз.

* * *

Оказавшись среди деревьев, Евтихий тут же спешился и прогнал лошадь. Бывший крестьянин, он жалел безвинную скотину, которая наверняка пострадает в битве. Кроме того, пешим Евтихий чувствовал себя куда более уверенно. За время, проведенное в замке Геранна, Евтихий так и не привык сражаться конным. Он справедливо рассудил, что привычное — надежней; впрочем, спорить с господами на сей счет не стал и послушно выступил в поход верхом. Однако при первой же возможности избавился от лошади и ступил на твердую землю.

Краем глаза Броэрек видел, что Евтихий постоянно держится рядом: принимает на свой щит удары, предназначенные господскому брату, отбрасывает тех, кто пытается их окружить. Несколько раз тролли наседали на Евтихия с двух, с трех сторон, но он вырывался.

Едва лишь Евтихий очутился в роще, как на него накинулось двое троллей. Словно именно его они и ожидали и очень обрадовались, увидев свою жертву.

Первого Евтихий убил сразу, даже не замахиваясь, — просто вонзил нож ему в горло и оттолкнул от себя. Со вторым обменялся парой ударов прежде, чем отсек врагу руку.

Евтихий перешагивал через тела убитых им врагов с таким безразличием, словно это были трухлявые древесные колоды. Он вовсе не испытывал лютой ненависти к троллям. Если бы его спросили об этом, Евтихий не знал бы, что и ответить. Он уничтожал неприятеля так, словно рубил дрова или делал какую-то другую работу, требующую определенной сноровки, но при других обстоятельствах вполне мог бы жить с троллями бок о бок. Очевидно, это и делало его чужим для других обитателей замка и особенно — для солдат.

Туман стягивался вокруг сражающихся, как будто они угодили в мешок, сырой и плотный. С каждой минутой обзор сокращался. Теперь ни Броэрек, ни Евтихий не видели дальше пяти шагов. Им трудно было понять, где союзники, а где враги, но ни всадник, ни пеший не позволили этому обстоятельству смутить себя. Если из тумана на них выскакивал тролль, его ожидала быстрая смерть.

И тут впереди засиял свет.

Он властно притягивал к себе — не потому даже, что разгонял туман; в нем была заключена великая жизненная мощь. Казалось: прикоснись к источнику этого света — и получишь вечную, ничем не сокрушимую жизнь.

— Туда, — хрипло проговорил Евтихий, показывая в сторону света.

Броэрек не отвечал. Ему сделалось нехорошо: туман впивался в горло, заползал под веки, выжимал кусачие слезы из глаз. Разболелись раны, которые вроде бы успели зажить. В сердце молчаливо вошла игла: Броэрек вдруг подумал о том, что фэйри, в которую он влюблен, вряд ли отвечает ему взаимностью. «Я глуповат, — думал он. — Я знаю, что глуповат. Я незаконнорожденный, и если бы не дружба моего брата, я так и остался бы никем. Сыном безвестной служанки. Кем я мог бы стать для женщины? Фэйри не любит меня. Она меня дразнит. Они всегда так поступают — фэйри. Мне ведь рассказывали, а я не верил. Но теперь верю».

— Вперед! — задыхаясь, кричал ему Евтихий. — Ты меня слышишь? Вперед, туда, к ней!

«К ней?» — недоуменно повторил про себя Броэрек.

Он взглянул в ту сторону, куда показывал ему пехотинец, и снова увидел сияние. Туман стал рассеиваться, в тяжелых кровавых лужах засверкали золотые искры. Да, теперь Броэрек отчетливо видел, что великан в сияющем доспехе, — женщина. Даже тяжелые латы не могли скрыть этого обстоятельства. Женская фигура высотой в два с половиной человеческих роста, с алмазным мечом в руке, с копной роскошных белых волос, ниспадающих на плечи и спину.

Чудесную воительницу окружили черные тролли: они все разом набрасывались на нее, словно крохотные собачки на оленя, и осыпались на землю, сраженные мечом и светом.

Постепенно тролли отступали все дальше в глубину рощи, которая вдруг показалась Евтихию бесконечной: таинственным образом она сделалась гораздо больше, чем была изначально.

Внезапно перед Евтихием откуда-то выскочил еще один тролль. До сих пор Евтихий, завороженный чудесным зрелищем сражающейся великанши, его не замечал. Тролль как будто вырос из-под земли. Первый его удар Евтихий принял на щит, и щит раскололся. Половина отлетела, а вторая повисла на руке, и отстегнуть ремни времени не было.

Евтихий понимал, что столкнулся с представителем высокой расы: перед ним был не просто воин, но истинный аристократ. С такими биться гораздо труднее, чем с обычными вояками, поскольку они всю жизнь, с раннего детства, проводят с мечом и луком в руках. А этот к тому же постоянно смеялся. Негромко, сквозь зубы: кровопролитие доставляло ему радость. Синие и желтые спирали, нарисованные на щеках тролля, находились в постоянном движении, искажались — он гримасничал.

Евтихий видел, как его противник, весело скалясь, поднимает меч. Более того, Евтихий даже знал, как следует отразить этот удар… но не смог. В следующее мгновение солдат уже лежал на земле. Было холодно и сыро, от головокружения поднималась дурнота — и почему-то отчетливо выступило очень давнее, детское воспоминание о том, как когда-то Евтихий помогал матери разделывать рыбу и порезал руку ножом. Глубоко порезал, до кости. Тогда было не столько больно, сколько ужасно противно. И еще годы спустя Евтихию иногда снилось это ощущение — входящего в плоть лезвия — и он просыпался в отвратительном настроении.

Сейчас все вернулось.

Он успел еще увидеть падение золотой великанши: она рухнула и пропала среди деревьев, погребенная под десятками набросившихся на нее троллей. Броэрек так и не успел до нее доскакать — исчез.

* * *

Нитирэн слышал зов золотой великанши так отчетливо, словно она действительно обращалась к нему по имени. Не разбирая пути, сокрушая всех, кто вставал у него на дороге, — будь то обеспокоенный друг или разъяренный враг, — Нитирэн упорно пробивался к ней. Только она сейчас имела значение.

«Я — тот, кто тебе нужен! — мысленно заклинал он ее. — Не тронь их, оставь. Они — никто для тебя. Ты искала меня, я иду».

«Пусть умрет вместо тебя твой дахати! — смеялась великанша. Ее длинный меч рассек одного из троллей почти пополам, ударом ноги она переломила спину еще одному, упавшему. — Что же ты не привел мне на убой своего дахати? Я знаю глупый обычай троллей!»

«Ты не знаешь наших обычаев, — в груди Нитирэна все дрожало от едва слышного рычания. — Случается, дахати должен умереть вместо вождя, но чаще все происходит иначе: вождь умирает за свой народ. Я покажу тебе, как это выглядит, глупая женщина».

«Да, сделай милость, — неслышно смеялась великанша с алмазными волосами. — Покажи мне, как ты умираешь… Присоединяйся к остальным нечистым тварям, которых я уже убила».

И тут он догадался о том, кто она такая.

Ей не стоило насмехаться над ним. Он узнал ее смех. Тролли многое могут сказать о живом существе по тому, как оно смеется. Нитирэну внятны стали многие вещи, которые его противница скрывала под обличьем непобедимой волшебной великанши от других участников сражения. Теперь он знал, что она обладает большой властью над людьми и эльфами, что она не любит мужчину, за которого обещала выйти замуж — не любит по-настоящему, так, как троллиха бы любила своего избранника, так, как любит Атиадан своего Авденаго, например.

Нитирэну открылись ее тайны. Прямая в разговорах, честная в общении и бою, все-таки она кое-что скрывала от своих. Ради общего блага, разумеется. Вся ее жизнь посвящена общему благу. О, у нее имеются чрезвычайно нехорошие секретики. Нечто такое, что с удивлением узнает ее наследник.

Предводитель троллей ни мгновения больше не сомневался в том, что золотая великанша — не кто иная, как защитница Гонэл.

Огромная радость наполнила его грудь, и он помчался к ней навстречу, заранее уверенный в победе.

Великанши не существует. Нужно лишь уничтожить иллюзию.

— Плащ! — кричал на скаку Нитирэн. Во всю глотку он орал своим троллям: — Срывайте с нее плащ! Срывайте плащ!

Великанши не существует. Ее вызвал к жизни волшебный плащ — один из роковых даров Джурича Морана, о которых ходили многочисленные легенды. Плащ, некогда принадлежавший защитнице Ингильвар. Как и многое из сотворенного Мораном, этот плащ был сделан Мастером походя, когда тот, поддавшись жалости или любопытству, сам о том не задумываясь, подарил обыкновенному человеку невероятное могущество. Плащ, способный изменять внешность, превращать своего носителя в воплощение мечты.

Ингильвар мечтала быть красавицей, и плащ сделал ее красавицей.

Защитница Гонэл жаждала сделаться непобедимой воительницей, и плащ превратил ее в золотую великаншу.

— Срывайте плащ!..

Когда Нитирэн подлетел к предводительнице эльфийского воинства, перед ним на земле лежала груда золотых доспехов, а внутри барахталось, как в скорлупе, жалкое изломанное существо. При падении Гонэл повредила спину. Но она все еще не сдавалась, хотя теперь ее ослабевшие руки с трудом поднимали великанский меч.

Тролли расступились, пропуская своего вождя. Одним движением Нитирэн рассек ремни огромного доспеха, и они распались, рассыпались. Низко наклонившись, тролль заглянул в лицо Гонэл. Она часто дышала, ее лоб покрылся испариной, но глаза были холодны и спокойны.

— Я узнал тебя, — проговорил Нитирэн. — Ты обманула всех, но только не Нитирэна. Гонэл. Ты — защитница Гонэл.

Она тяжело вздохнула. Нитирэн присел рядом на корточки. Тьма снова сгущалась, рваные раны тумана медленно затягивались, и скоро на обозримом островке не осталось никого, кроме Нитирэна и Гонэл. Где-то очень далеко кипела битва. Сейчас это не имело никакого значения.

Помолчав, Нитирэн негромко произнес:

— Я спасаю тебя от нежелательного брака.

Гонэл вздрогнула. Впервые в ее взгляде появился интерес к троллю. Ее губы шевельнулись, однако с них не сорвалось ни звука.

— Хочешь знать, откуда мне это известно? — Тролль встал, с наслаждением расправил плечи. — Вы, эльфы, не умеете любить так, как любим мы. Ваша любовь всегда бесформенна и немножко грязна, потому что вся основана на чувствах. Что такое чувства? — Он махнул мечом, рассекая туман. — Ничто. Пустое колебание воздуха. Истинная любовь — это плоть и дух, а чувства здесь ни при чем. Ты не умела любить, Гонэл. Ты никогда не умела любить. Ты не хотела этого мужчину. Ну так я избавлю тебя от него.

Он засмеялся, позволяя ей — в честь ее скорой смерти, — заглянуть в его душу и узнать о нем все, что только она ни пожелает. Это был знак уважения к отважному врагу.

Гонэл чуть приподняла голову, глядя на предводителя троллей.

— Ты учишь меня любить? — прошептала она.

— Научись — и умрешь не напрасно, — ответил Нитирэн. — Мне жаль тебя. Ты могла бы быть красивой.

Он обмакнул палец в кровь и нарисовал спирали на ее щеках, зная, что скоро дождь размажет их, и никто из тех, кто найдет Гонэл, не сумеет разобрать этот знак — еще одну дань уважения.

А затем поднял меч и стремительным ударом перерубил ее шею.

* * *

Армия троллей отступала от замка Гонэл, сохраняя строй и соблюдая полный порядок. От этого казалось, что потери понесены не такие уж и большие, хотя на самом деле они все-таки были весьма значительны.

На холме в двух сотнях полета стрелы от замка Гонэл Нитирэн приказал разбивать лагерь, чтобы дождаться отставших и перевязать раны. Он не боялся преследования со стороны людей и эльфов: неприятелю сейчас не до того. И, как всегда, Нитирэн оказался, разумеется, прав. Ни один вражеский всадник не доскакал до холма.

Верхом на коне Нитирэн застыл в неподвижности на самой вершине: черный силуэт с ярко горящими золотыми зрачками, в руке копье с косматым бунчуком. Тролли, вроде бы, и не глядели на своего предводителя, но не было в лагере ни одного, кто не ощущал бы его присутствия.

Тучи схлестнулись над головами, и кровавый дождь хлынул неудержимым потоком. Отвесные струи хлестали по лицу, стучали по шлемам и щитам. Темные лужи растекались под ногами. Солдаты и кони скользили, падали, но никто не произносил ни слова.

Сказать сейчас правдивое слово — означало позвать свой страх по имени и выпустить его в мир. Ни один тролль, как бы ни был он подавлен и испуган, не допустил бы такого.

С вершины холма Нитирэн смотрел, как приближается Серая Граница. Она летела над землей, словно была покрывалом, которое влекли за собой тысячи незримых птиц. Она пригибалась книзу, точно пыталась что-то понюхать в траве, а в следующий миг уже взмывала почти под облака — и снова ныряла, и опять поднималась волнообразно. И ни одного порыва ветра: все происходило в полной тишине, в безмолвии природы.

Мгновение Нитирэну казалось, что Серая Граница поглотит и его самого, и все воинство троллей, но она, лишь мазнув по подножью холма, отступила назад, обтекла замок Гонэл — и наконец остановилась. Она утвердилась там, где было отныне ее истинное место. Теперь волны густого тумана медленно шевелились под стенами эльфийской твердыни.

Авденаго с наспех перевязанной ногой, бледный, с перекошенным ртом, подъехал к Нитирэну. Тролли нашли его, когда он уже терял последние силы. Они помогли дахати вождя выйти из битвы, привели ему лошадь, усадили в седло. Они спасли его, чтобы он мог, когда потребуется, умереть вместо повелителя. Они не позволили ему продолжить поиски кровника, напомнив о том, что существует более высокий долг, и сейчас Авденаго чувствовал себя оглушенным.

Нитирэн услышал приближение всадника, но даже не повернул головы. Он знал, кто осмелился нарушить его уединение. На это мог решиться один-единственный воин.

— Если хочешь, я попробую проникнуть в замок и разрушить каменных зверей, — сказал Авденаго. — Тогда все тролли смогут пройти в ворота, и наша победа станет окончательной.

Нитирэн покачал головой:

— В одиночку ты не справишься, а помощников у тебя не будет. Не так-то просто уничтожить магические фигуры. Их создавали Мастера из рода эльфов… Я не хочу рисковать тобой. У тебя другая задача, не забыл? Да нам и не нужен этот замок, Авденаго. Ты только посмотри, где сейчас проходит граница…

— Граница может и отступить на прежнее место, если наши противники перейдут в атаку и уничтожат нас, — возразил Авденаго. — Разумнее было бы довершить их разгром.

Он произнес эти слова и вдруг испугался: ему показалось, что очень далеко издевательски хохочет Джурич Моран. Сейчас и Нитирэн рассмеется. Ну конечно! Какой-то Миха Балашов с умным видом патетически рассуждает о стратегии… как будто речь идет о компьютерной игре.

Но Нитирэн даже не улыбнулся. Похоже, он и сам размышлял на эту тему.

— Они еще очень долго не смогут ничего поделать, — тихо проговорил Нитирэн. — Их потери гораздо чувствительнее наших. Сейчас некому командовать гарнизоном. Погибла их защитница — Гонэл. Я знаю это наверняка, потому что убил ее собственными руками. Смотри!

Нитирэн шевельнул копьем, которое держал в руке, и Авденаго заметил прядь длинных светлых волос, привязанных к бунчуку. И хоть Авденаго и промолчал, Нитирэн без труда догадался о том, какие мысли промелькнули у его собеседника.

— Почему я не взял на копье руку Гонэл или ее уши, а ограничился волосами? Это ты хотел бы узнать?

— Нет, — ответил Авденаго.

— Я не стал уродовать ее, — торжественно молвил Нитирэн, и его зрачки начали пульсировать, то расширяясь, то сужаясь до точки. — Она слишком хороша собой. Она слишком хорошо сражалась. Такие враги заслуживают уважения.

— Волосы, — пробормотал Авденаго.

Нитирэн медленно повернулся в его сторону и впился в своего дахати гневным взглядом:

— Что ты имеешь в виду?

— Волосы можно срезать и у живого. Прядь волос еще не говорит о том, что враг убит.

— Ты не умеешь отличать живые волосы от мертвых? — удивился Нитирэн. — Говорю же тебе, Гонэл убита. Я отрубил ей голову!

— Так вот что ты называешь — «не изуродовать»? — в упор произнес Авденаго.

— Я просто ее отсек, — повторил Нитирэн упрямо. — Я не стал отбрасывать ее в сторону. Защитница Гонэл лежит там, в роще, с красной полосой на шее, и кровавый дождь поливает ее, как и нас с тобой. Дождь льется на эльфов и троллей, на живых и мертвых. Кровь объединила всех.

— Но Серая Граница приблизилась, — помолчав, сказал Авденаго. — А это значит, что мы победили.

* * *

Арилье смотрел, как отходит к холму воинство троллей. Сорванным голосом он кричал солдатам гарнизона:

— Не преследовать! Не преследовать! Оставьте их!

Он настигал увлекшихся погоней, гнал их обратно, к стенам, и несколько раз даже вступал в короткую схватку со своими.

— Добьем их! — орали ему разъяренные солдаты. — Пусти!

— Назад! К замку! — отвечал Арилье.

Дождь бил их без разбору по лицу, по рукам. Ресницы слипались, и Арилье то и дело сдирал с них комки сгустившейся крови.

Все в этом сражении происходило неправильно. Впервые за много лет тролли атаковали такой большой армией. И впервые Арилье видел, чтобы они были настолько хорошо организованы. У них действительно появился могущественный предводитель.

Сам Арилье вышел из боя с несколькими царапинами. Другим повезло меньше. Раненых везли на конях, тащили на себе и волоком, иные ковыляли сами. И все были одинаково грязны и залиты кровью, так что отличить уцелевшего от умирающего было трудно. Со стороны могло показаться, будто от ран погибают сейчас все, такое отчаяние застыло на каждом лице.

Сколько Арилье ни всматривался в проходящих мимо него солдат, он нигде не видел Дениса. Несколько раз эльф спрашивал о своем друге, но неизменно получал отрицательный ответ. Судьба Дениса оставалась неизвестной. Большинство из тех, к кому Арилье обращался с вопросом о нем, считали, что он погиб.

«Слишком рано, — думал Арилье в смятении. — Они недолго живут, эти люди, но все-таки неполных двадцать — чересчур мало…»

Ему никак не удавалось избавиться от этой мысли.

На телеге, захваченной у троллей, провезли тело защитницы Гонэл. Рядом ковылял Геранн — неловко, скособочившись. Одной рукой он придерживал голову своей возлюбленной. Приглядевшись, Арилье увидел, что голова воительницы отделена от тела, и Геранн не позволяет ей упасть с телеги.

«Тот тролль, — думал Арилье. — Вот когда начались странности. С того мгновения, когда я встретил тролля, носящего мое имя. С ним был человек. Я уверен, что второй был человеком… Я убил тролля, которого звали, как и меня, Арилье. А потом хлынул кровавый дождь, и все вообще утратило изначальный смысл. Солдаты, вещи, оружие, крепость, женщины. Все».

И тут, словно желая возразить ему, перед Арилье предстала Ингильвар, эльфийская воительница, та, о ком говорили, будто она — нареченная сестра Джурича Морана. При взгляде на нее у Арилье немного отлегло от сердца.

— Где Денис? — властно осведомилась она, никак не показывая радости от того, что видит Арилье живым и невредимым.

— Не знаю, — ответил он.

— Ты был его другом, а теперь говоришь — «не знаю».

— Но я действительно не знаю…

Вздохнув, она коснулась щекой его плеча.

— Я тоже потеряла его…

Постепенно дождь иссякал. Все больше эльфов и людей входили в замок. Речка, бегущая через замковый двор, уносила красные разводы. Из-под корки грязи и крови постепенно проступали лица.

Солдат мучила жажда. Чистой воды для людей не хватало — ее оставили только лошадям. Ингильвар распорядилась выдать всем по кувшину светлого пива. Погреба замка были открыты, и служители наливали каждому в протянутый кувшин и не переспрашивали тех, кто уверял, будто берет для раненого товарища, хотя некоторые приходили за выпивкой по нескольку раз. И никто не спрашивал, по какому праву Ингильвар распоряжается теперь всем.

Давным-давно она была женой защитника Лутвинне. А потом долгие годы даже не вспоминала об этом. Никогда, даже в мыслях, Ингильвар не посягала на главенство Гонэл. Однако сейчас, после гибели защитницы, Ингильвар заняла ее место — и сделала это так естественно, что никто не задал ни единого вопроса. Напротив, все были как будто рады, что все разрешилось словно бы само собой.

Туманы Серой Границы колыхались так близко от замка, что порывы ветра бросали мглистые клочья прямо на стены, словно волны на скалу, и тогда ледяной холод разбегался по камню и жалил всех, кто хотя бы мельком дотрагивался до него. Помещения в стене, соприкасающейся с Серой Границей, были теперь непригодны для жилья.

Отдав своим командирам последние приказы касательно размещения раненых, Ингильвар спустилась в подземелье. Двенадцать каменных зверей охраняли замок в каждый час суток, шесть — при свете солнца, и шесть — при свете луны; но имелся еще и тринадцатый охранный зверь, и о его существовании знали лишь немногие. Это изваяние преграждало путь в замок для тех, кто попытается воспользоваться потайным ходом.

Нижние чертоги располагались глубоко под землей, в фундаменте центральной башни замка. Именно там обитал тролль-ублюдок, купленный некогда защитницей Гонэл у его сородичей. Тролль в золотом ошейнике, обреченный навсегда оставаться в тюрьме, откуда для представителей его расы нет выхода и куда нет входа для таких, как он. Гонэл заточила его там прежде, чем был установлен тринадцатый зверь. И все эти годы тролль преданно служил ей. Он делал за нее грязную работу, он был ее палачом, он допрашивал тех пленников, кто упорствовал в молчании. Один из секретов защитницы, который она не открывала никому, даже самым преданным своим сторонникам.

Ингильвар знала о тайне лишь потому, что и ее допрашивали в этом подземелье.

Тролль услышал шаги. Быстрые, уверенные, легкие шаги эльфийской воительницы.

Когда Ингильвар зажгла факел, он уже стоял перед ней, опустив голову и протянув вперед руки в знак полной покорности.

— Ты все еще здесь, — сказала Ингильвар.

Он поднял голову. Удивление промелькнуло на его роже.

— Другая, — пробормотал он. — Та, другая.

— Защитница Гонэл погибла, — сказала Ингильвар. — Твои сородичи отрезали ей голову. Я пришла сказать тебе об этом.

— Ты пришла убить меня, — проворчал тролль. — Больше нет моей хозяйки. Ты желаешь убить меня.

Он не двинулся с места. Казалось, он даже не испугался.

Ингильвар вынула меч. Блики пробежали по физиономии тролля, по жирной колонне, поддерживающей низкий свод.

— Нет, — помолчав, ответила Ингильвар. — Сначала я намеревалась сделать это, но — нет. Ты еще понадобишься мне. Я — твоя новая хозяйка, ублюдок. Я была защитницей этого замка в давние времена. Теперь, когда Гонэл нет, я снова заняла прежнее место. Вот для чего я пришла сюда.

— Все желают власти, — сказал тролль, ухмыляясь.

— Защитник не обладает властью, — возразила Ингильвар.

— О, я знаю! Я знаю, знаю, знаю! Бедный глупый ублюдок. Он тоже не обладает властью. Совсем не обладает. — Он гулко стукнул себя в грудь. — Глупый ублюдок. Еще глупей хозяйки.

— Ну так помни об этом, — отрезала Ингильвар.

Она повернулась к троллю спиной и быстро побежала прочь, светя себе факелом.

## Глава тринадцатая

«Пока собака со мной, — думал Моран Джурич у себя на квартире с окнами на Екатерининский канал, — я в полной безопасности. То существо, которое обычно стоит за левым плечом, никогда не подберется ко мне незамеченным… Почему люди никогда об этом не задумываются? Почему не заводят себе симбиотов, которые охраняли бы их от того, который у твоего левого плеча? Собака — это гарантия бессмертия и неуязвимости».

Щенок бродил по квартире, пытался грызть стулья и тапочки, оставлял крохотные лужицы, лез на ручки, на кровать, носом в хозяйскую тарелку. Морана умиляло абсолютно все, что проделывал пес.

Опрокинув щенка на спину и щекоча его шелковистое пузико пальцем, Моран обращался к нему с разными вопросами.

Например, как-то раз он спросил:

— Почему я никогда не встречаю моих бывших клиентов? Не может ведь такого быть, чтобы все они погибали!

Щенок дергал лапами и жмурился от счастья.

— По-твоему, я все делаю правильно?

Щенок не сомневался в этом. Моран поцеловал его в мокрый нос.

— Ты — умная собака.

* * *

Костер, на котором сгорели тела Гонэл и других погибших, не рассеял мрака: замок был теперь постоянно погружен в полутьму. Геранн сразу постарел: казалось, он отдал пустоте все те годы, что собирался прожить в счастливом браке с Гонэл, и мгновенно превратился в того, кем должен был стать на исходе дней, — в усталого человека с иссохшими мускулами, чуть сгорбленного, но все еще крепкого.

В битве он потерял не только невесту, но и брата. Когда в роще, на берегу речки, подбирали тела погибших, Броэрека так и не нашли. Не обнаружили и еще нескольких солдат. В замке об этом не говорили. Произносить фразы вроде: «Я уверен, они все еще живы, и мы сумеем спасти их» — считалось дурным тоном. Не найдены — значит, не найдены; на этом все.

Именно так ответил Арилье эльфийской лучнице Эвремар, когда та подошла к нему с вопросом о Денисе.

Арилье стоял на стене, обращенной в сторону Серой Границы. Эвремар двигалась бесшумно; туман скрадывал любые звуки. Однако Арилье уловил ее приближение и обернулся.

Мгновение они смотрели друг на друга. Потом Эвремар подошла и встала рядом.

— Оно как будто живое, — проговорила эльфийка, всматриваясь вниз, в колыхающийся туман.

Арилье подобрал камешек и бросил его вниз.

— Видишь? Это просто туман. — Арилье взглянул на лучницу.

Та отвела глаза.

Он помолчал и добавил:

— Меня гораздо больше беспокоит то, что скрывается в этом тумане…

— Денис? — сразу сказала Эвремар.

Арилье поморщился.

— Ты никогда не избавишься от этого ужасного обыкновения — называть все по именам?

Эвремар пожала плечами:

— Я назвала то имя, которое не выходит у меня из мыслей. А разве ты не думаешь о нем?

— О Денисе? — Ноздри Арилье дрогнули, как будто он втайне от всех злился. — Может быть, и думаю; тебе-то что!.. Если он жив, то как-нибудь выберется из неприятностей и вернется; а если умер…

Эльфийка кивнула.

— Странно, — прибавила она, — но мне его не хватает. А ведь мы даже не были друзьями. Нас отправляли на дежурства вместе, потому что…

— Потому что у тебя невыносимый характер, — перебил Арилье. — И если кто-то и мог выдержать твое общество, так это бедный, безответный Денисик. Над которым ты, надо полагать, безнаказанно измывалась.

— Ничего подобного, — проворчала Эвремар. — Мы разговаривали.

— Мне страшно представить, какими были эти разговоры!

— Не представляй, — она вдруг улыбнулась. Клок тумана проплыл мимо самого ее лица, и она отмахнулась от него, как от живого существа.

Арилье опять замолчал. Эвремар не решалась нарушить безмолвие, предполагая, что ее собеседник сейчас вспоминает их пропавшего друга, но оказалось, что это не так. Мысли Арилье были заняты другим.

Он наконец заговорил:

— Когда граница сдвинулась, она поглотила часть наших земель.

— Это же очевидно, — удивленно отозвалась Эвремар. — Не понимаю, почему тебя это занимает.

— Не понимаешь? — Арилье пристально посмотрел на нее.

— Нет.

— Это наши земли, — с нажимом произнес Арилье. — Они были нашими много веков. Всегда.

— Ну и что? — Эвремар покачала головой. — Я не в состоянии болеть душой за каждую пядь земли. Это занятие для владельцев замков, а я — простой воин. Как и ты, Арилье. Земля, собственность — не твоя забота.

— На земле остались люди, — напомнил Арилье негромко.

— Они люди, — сказала Эвремар. — Они крестьяне. Такова их судьба. Люди живут недолго, их беды быстро заканчиваются. Крестьяне — первые, кто страдает от войны, и последние, кто от нее погибнет. А мы с тобой — воины; мы погибаем первыми, но совершенно не страдаем.

— Да, — сказал Арилье. И снова погрузился в молчание.

Эвремар коснулась его руки.

— Прости, если я обидела тебя. Но ведь ты не человек и не крестьянин…

— В деревне у меня есть друзья, — тихо ответил Арилье. Он все еще всматривался в густой серый туман.

Эвремар отдернула руку так поспешно, словно обожглась.

— В деревне… среди крестьян? — переспросила она, не веря собственным ушам.

Арилье кивнул и посмотрел на эльфийку с горечью.

— Я не требую, чтобы мы бросали службу в гарнизоне и отправлялись на безнадежные поиски пропавших, — сказал он. — Я ведь понимаю: если кто-то не вернулся после битвы, значит, он скорее всего мертв, и искать его бессмысленно. Геранн не делает этого даже для своего брата…

Эвремар не ответила. Она разглядывала Арилье так, словно видела его впервые, и он наконец заметил это:

— Со мной что-то не так?

— Не знаю… — медленно откликнулась она после долгой паузы. — Я действительно не задумывалась о тех деревнях, — она кивнула в сторону границы. — Я привыкла, что провизию в замок исправно доставляют откуда-то — неважно, откуда; что повара всегда будут отменно готовить для солдат мясо и овощи… Все делалось как будто само собой, без всякого моего участия. Я и правда об этом никогда не думала.

— Это потому, что тебя никогда не отправляли в деревню с бочками навоза, — сказал Арилье, мимолетно улыбнувшись воспоминанию. — А нас с Денисом отправляли. Когда поймали в винном погребе…

— Опять Денис! — воскликнула Эвремар. — Ты же сам говорил, что постоянно упоминать…

Арилье передернул плечами.

— А может быть, я был неправ! Что поделать, если здесь был такой человек — Денис, и мы с тобой нередко с ним встречались…

Эвремар повернулась к нему спиной и зашагала прочь, не произнеся больше ни слова. Однако почти сразу же она вернулась.

— Я знаю способ, — сказала она просто. — Правда, для меня все это плохо кончится… Защитница Ингильвар повесит меня на стене за предательство, но я выведу твоих друзей-крестьян из-за Серой Границы.

* * *

Когда Серая Граница промчалась над деревней, Хамтун вместе с остальными находился в поле. Люди хорошо видели, как вздымается пыль, как гнется к земле трава и несется прямо на деревню волна густого тумана. Она вздымалась под самые небеса, и от нее не было спасения.

Одни свидетели надвигающегося ужаса оцепенели, не в силах двинуться с места; другие побежали к своим домам. Хамтун закричал:

— На землю! На землю и держитесь!

У него не было времени смотреть, многие ли последовали этому совету. Порыв ветра ударил его в грудь, точно кулак, и Хамтун бросился ничком на поле, хватаясь руками за колосья.

Ледяной холод и влага окутали его. Ветер почти не ощущался; нечто мазануло его по спине, как будто поверху махнули сырой тряпкой. Хамтун съежился, дрожь пробежала по его телу. «Ине, — думал он, твердя имя жены как заклинание. — Ине, Ине… Догадалась ли ты спрятаться?»

Задуло холодом. Хамтуна трясло, как в лихорадке. Он знал, что заболевает. Никто не останется здоровым. Никто из тех, к кому прикоснулся гнилой туман границы.

Он слышал чьи-то голоса. Едва различимые, словно то были голоса умерших. Совсем рядом прошуршали шаги. Новая волна холода хлынула с исчезнувшего неба, руки и ноги Хамтуна скрутило судорогой, и он, пролетев сквозь красную спираль, исчез в черноте.

* * *

Другое небо. К этому следовало привыкнуть. Другой воздух. Сквозь этот густой, напоенный желтоватым светом воздух по-иному виделись предметы. Деревню как будто подменили. Незнакомые дома. Все строения сделались крупнее, светлее, ярче. Незнакомые люди. Хамтун не знал, каким он видится жене, но даже с Ине произошли странные, ненужные перемены. Иногда ему чудилось, будто рядом находится какая-то чужая женщина. Не та, к которой он посватался десять лет назад и с которой прожил счастливые годы.

Холод, дотронувшийся до его сердца в момент перехода границы, так и не покинул Хамтуна. Время от времени его начинало трясти в лихорадке, тогда он забивался в какой-нибудь угол, натягивая на себя одеяло, всю одежду, какую только мог найти, закапываясь в солому, в опилки. Ине находила его спустя несколько часов и отпаивала кипятком, но это не слишком помогало — что бы ни делали Хамтун и его жена, болезнь отпускала свою жертву лишь на следующий день.

Тролли наведались в деревню через пару дней после передвижения границы. Судя по всему, они явились сюда просто так, поглазеть на свои новые владения. Крестьяне заметили незваных гостей, только когда те уже ехали по деревенской улице. Можно подумать, тролли возникли прямо из пустоты: только что их не было, и вот они уже осматриваются по сторонам, презрительно раздувают ноздри и фыркают. Воздух колебался вокруг них и как будто плавился, словно их кожа была раскалена.

Пятеро вооруженных всадников — неестественно широкоплечие, с длинными черными косицами, болтающимися из-под шлемов. Некуда скрыться от них, некуда убежать. Граница навсегда отсекла деревню от родного мира, где другой свет и другое небо.

Один из троллей поднес к губам кривой рожок и затрубил. Повинуясь этому призыву, люди бросали все дела и выбегали из домов. Очевидно, они предполагали, что явились представители новой власти, и сейчас будет сказано нечто важное. Нечто такое, что ни один обитатель деревни не должен пропустить, если хочет остаться в живых.

Внезапно тролль перестал трубить. Зубы его сверкнули, он засмеялся, схватил плеть и принялся без разбору охаживать всех, кто ни попадался ему под руку. Люди вскрикивали, уворачивались, закрывали лица руками, некоторые падали, а двое или трое пытались бежать. Второй тролль снял пращу и запустил в ближайшего из беглецов камнем. С разбитой головой человек рухнул на дорогу прямо перед своим домом. Другой беглец все-таки скрылся.

Тролли дружно расхохотались.

Вскоре они уехали.

— Мы их рабы, — сказал Хамтун своей жене. — Так они считают… Я и сам теперь так считаю. После того, что произошло с нами и нашей землей. Если им понадобится, они заберут наш урожай. Захотят — уведут нас в глубину своей страны, чтобы мы работали на их мельницах или рудниках. Мне даже представить страшно, что они делают там с людьми… С такими, как мы.

Ине коснулась его руки и ощутила жар его кожи.

— Мы столько лет жили бок о бок с эльфами, а теперь они оставили нас, — сказала женщина. Ее голос звучал ровно, почти безразлично.

Хамтун помрачнел. Скуластое лицо крестьянина залила темная краска.

— Я не хочу об этом ни разговаривать, ни даже думать, — признался он жене. — Гонэл носила титул защитницы, но никого она не защитила. Надеюсь, она мертва, потому что жить с подобным позором невыносимо, а жизнь у эльфов очень длинная.

— Ты жалеешь ее? — удивилась Ине. — Пожалел бы лучше нас с тобой.

Он поцеловал ее светловолосую макушку.

— У меня нет ответа для тебя, Ине.

* * *

Две луны. Ночью было светло почти как днем, но это не слишком помогало: тени удваивались, и, казалось, удваиваются даже звуки; все вокруг сбивало с толку.

Арилье остановился, перевел дыхание. Дышалось с трудом. Он даже не подозревал о том, что воздух может быть таким густым. «Людям все-таки легче, — подумал он. — Люди могут жить везде. Если только эти две луны не сведут их с ума».

Эвремар осталась возле подземного хода. Едва только она выбралась на поверхность и глянула на небо, как голова у нее закружилась. Разумеется, она сделала вид, будто ничего странного с ней не происходит. Так, легкий женский каприз. Не хочется ступать на чужую землю. Точнее, на свою — но оскверненную. Неприятно.

И Арилье притворился, будто верит. Взял всю грязную часть работы на себя. Сказал ей, чтобы посторожила выход. А то — мало ли что может случиться.

Ничего тут случиться не может, думал он, пробираясь по знакомым-незнакомым местам. Он как будто узнавал рощицы, пастбища, поле — и в то же время совершенно не узнавал их. Вот здесь они с Денисом останавливались, когда закончили сгружать бочки с навозом… И бочки все еще на месте! И запах, который ни с каким не перепутаешь…

«Дожили, — мелькнуло у Арилье. — Никогда не предполагал, что могу обрадоваться запаху навоза, а вот на тебе!.. Пожалуй, это единственное, что узнается без всяких сомнений — и никаких метаморфоз не претерпело…»

Дом Хамтуна Арилье определил только по узору над дверью. Он помнил этот особенный узор — в виде двух скачущих и сталкивающихся рогами коров. В деревне многие упрекали Хамтуна в несерьезности. «Оберег над входом — не предмет для шуток». Хамтун не верил в необходимость оберегов. Считал, что доброта, отвага и трудолюбие — наилучшие обереги и для дома, и для человека.

Точнее, так считал не сам Хамтун, а его покойный отец, на которого Хамтун ссылался. Арилье никогда не умел определять, когда Хамтун говорит серьезно, а когда шутит. В этом они походили друг на друга, человек-крестьянин и эльф-воин.

Арилье осторожно толкнул дверь. Так и есть — не заперта. Понадеялся Хамтун на своих оберегов… или счел предосторожности излишними, коль скоро тролли все равно в состоянии выломать любую дверь и спалить любой дом.

Эльф остановился посреди темного помещения. Одна-единственная большая комната, где хозяева и спали, и готовили пищу, и собирались за столом. Колыбели не было — Ине так и не собралась родить своему Хамтуну ребенка.

Пройдя в темноте несколько осторожных шагов, эльф позвал:

— Хамтун!

Ответа не последовало.

Он нашел свечу, зажег ее. Из тьмы, населенной призраками и страхами, проступили самые обычные предметы: шкафчик, край стола, большой рукомойник в углу, смятое полотенце на лавке.

— Хамтун! Ине!

Арилье прошел через всю комнату к лежанке, посветил над покрывалами. Иие спала одна, беспокойно разметавшись и тихонько, жалобно всхрапывая.

Арилье потряс ее за плечо.

— Проснись! Ине!

Свечка отразилась в ее расширенных зрачках. Постепенно зрачки сужались, дыхание Ине выровнялось.

— Ты! — прошептала она.

Арилье приложил палец к губам. Он поставил свечку на стол и вернулся к женщине.

— Как идут дела, Ине?

— А ты как думаешь? — отозвалась она со вздохом. — Тролли.

— Где Хамтун?

— У него приступ… — Она огляделась по сторонам. — Если его здесь нет, значит, в сарае…

— Что за приступ?

— Он болен, — ответила женщина. — С тех самых пор, как граница его зацепила. В деревне многие от этого хворают, но он, кажется, сильнее остальных. Бьется в лихорадке, стучит зубами и молчит. Холодно ему.

Арилье сдернул с лежанки покрывало.

— Найдем его.

— Да ты с ума сошел! — спохватилась женщина. — Оставь моего мужа в покое. Его сегодня трогать нельзя. Ты убьешь его.

— Я хочу забрать вас отсюда, — сказал Арилье.

— Завтра и заберешь.

— Ине, ты, мне кажется, плохо понимаешь… Я знаю, как пройти на другую сторону границы. На нашу сторону.

Она медленно покачала головой.

— Я не верю.

— Почему?

— Не верю, и все тут. Нельзя перейти на ту сторону… Нет никакой той стороны. Граница сдвинулась, этого не изменить, ни мне, ни тебе, ни Хамтуну. Здесь теперь тролли.

— Может быть, здесь и тролли, но границу перейти возможно. Пресветлые небеса, женщина, просто проводи меня к своему мужу!

— Он болен, — повторила Ине упрямо.

— Ненавижу крестьян.

Эльф прошелся по комнате. При тусклом свете свечи Ине следила за ним настороженным взглядом. Арилье взял кувшин, отпил, сморщился.

— Молоко скисло, — сказал он.

— Это от эльфов, — ответила Ине.

— Не от троллей, Ине? От эльфов? — Он пристально посмотрел на нее.

— Чего ты добиваешься? — закричала она, теряя терпение. — Я тебе сказала все как есть: наша земля теперь принадлежит троллям, мы все теперь принадлежим троллям, перейти Серую Границу невозможно, а мой муж при смерти. Оставь меня в покое.

— Почему ты решила, что твой муж при смерти? — спросил Арилье.

— Потому что с каждым разом приступы все сильнее… — Она заплакала.

Арилье обнял ее, прижал к себе, пригладил ее вспотевшие волосы.

— Земля, Ине, действительно перешла к троллям. С этим я ничего поделать не могу. Я перешел Серую Границу, чтобы вывести вас отсюда… Всех, кто захочет уйти.

Она высвободилась, потерла лицо ладонями и с неожиданным удивлением провела пальцами по щеке Арилье.

— Арилье? — тихо позвала она. — Ты мне не приснился?

Они выбрались из дома и через озаренный ярким двойным светом двор прошли к сараю. Найти Хамтуна не составило труда: было слышно, как он стучит зубами и всхлипывает. Хамтун забился в угол, закопался в солому и дрожал всем телом. Арилье запустил в солому руки. Нащупав трясущееся горячее плечо, эльф выволок сопротивляющегося человека наружу. Хамтун смотрел на него обезумевшими глазами и лязгал челюстью.

— Кто еще захочет уйти? — спросил Арилье у Ине. — Разбуди всех, в ком ты уверена.

— Троллей в деревне сейчас нет, — сказала женщина. — Я разбужу всех.

— Ладно.

— Слишком легко ты соглашаешься, эльф, — нахмурилась она. — Какой здесь подвох?

— Никакого.

— Если проход тайный, то ты должен бояться выдать его возможным пособникам врага.

— Проход действительно тайный… но я хочу рискнуть.

— Почему?

— У тебя мужской ум, Ине. Если бы ты не была крестьянкой, то могла бы командовать гарнизоном какой-нибудь изрядной крепости. Я рискую потому, что мы сражались ради вас. И не смогли вас защитить.

— Ради нас? — Она подняла брови.

— В том числе…

— Это правда, что защитница Гонэл мертва?

— Да, это правда, Ине. Мы сожгли ее тело на погребальном костре под стенами замка. Не спрашивай больше ни о чем, хорошо? Просто разбуди людей и скажи им, чтобы приходили сюда.

Он закутал Хамтуна в покрывало, снятое с лежанки в доме, уложил на землю, сел рядом и стал ждать.

Разумеется, Ине была права: эльфы сильно рисковали, раскрывая подземный ход из замка за пределы Серой Границы такому большому количеству людей. Насчет людей Арилье не заблуждался: эта раса способна строить отношения с кем угодно, и с троллями в том числе. Он надеялся лишь на то, что за такой короткий срок в деревне еще не появились искренние приспешники троллей.

Самим троллям проникнуть в замок Гонэл будет весьма и весьма затруднительно: тринадцатый каменный зверь продолжал охранять вход. Но вот приспешники троллей, принадлежащие к любой другой расе, проникнут без всякого труда — и никто не знает, каких бед они могут натворить. Конечно, если таковые найдутся.

«Приходится доверять этим людям, — думал Арилье. — Они же доверяли нам…»

Обсуждая предстоящую вылазку, они с Эвремар снова и снова повторяли этот не слишком убедительный довод друг другу. Они долго и старательно уговаривали себя: опасности практически нет. Замок защищен чудесными рукотворными существами. Ни один тролль, никогда…

И все же они ни словом не обмолвились Ингильвар о том, что затевают. Потому что заранее знали: Ингильвар категорически запретит им подобную авантюру. Впрочем, знали они и о том, что Ингильвар все равно мгновенно узнает об их самоуправстве. Не знали они только одного: как Ингильвар с ними поступит.

— Не имеет значения, — вслух проговорил Арилье. — Даже если она действительно повесит нас на стене за предательство, лично я сочту такую жертву приемлемой. Спасено будет гораздо больше, чем погублено.

— Если только не найдется предателя, — брякнула Эвремар, как всегда, слишком прямолинейная. — В противном случае погублено будет все.

Деревенские жители, разбуженные женой Хамтуна в неурочный час, ворчали и вздрагивали, когда сновидения разрывались и покидали их. Ине заходила в каждый дом, трясла спящих за плечи, плескала им в лицо холодной воды, а когда они наконец открывали сонные глаза, всем твердила одно и то же: в деревне эльфы, они пришли из-за Серой Границы, они сделали невозможное, чтобы избавить людей от владычества троллей, чтобы вывести их из потерянных земель.

И везде повторялось одно и то же. Ее выслушивали с досадой, с недоверием. Вслед торопливо уходящей вестнице летели крики:

— Эльфы? Какие эльфы?

— Откуда здесь взялись эльфы?

— Глупости! Такое невозможно!

— Бедная женщина бредит!

— Откуда могут быть эльфы?

Они сердились, они не верили Ине — и все-таки шли за ней следом на двор их с Хамтуном дома.

Завидев толпу, Арилье встал. Две луны озаряли его высокую фигуру, и даже сейчас, в полумраке, видно было, как горят ярко-синим его глаза.

— Мы уходим, — сказал Арилье просто и громко. — Прямо сейчас.

Замолчавшие было при виде эльфа люди сразу зашумели. Куда уходить? Каким образом? Нужно время! Отложим на завтра! Необходимо собрать вещи!

— Никаких вещей с собой не берите, — подал голос Арилье.

И опять они затихли, прислушиваясь.

— Мы пойдем налегке, — продолжал эльф. — Оставьте все в деревне.

Невозможно! Бросить нажитое? О чем он думает, этот солдат? Он-то живет на всем готовом! Он не знает, что такое — работать, создавать!.. У него нет ничего своего!

— Да, — сказал Арилье. Теперь ему приходилось напрягать голос, чтобы перекричать разгневанную толпу. — У меня нет ничего своего! И у вас теперь нет. Все ваше тролли считают своим! Бросайте это барахло и уходите, иначе скоро и ваши жизни перестанут вам принадлежать!

Мнения крестьян разделились. В темноте плакали дети: одни боялись уходить, другие боялись оставаться.

Арилье хлопнул в ладоши.

— На споры времени нет. Кто уходит, идемте.

Он взвалил Хамтуна на плечо и зашагал вперед. Рядом побежала Ине. Арилье слышал, как к ним присоединяются еще люди. Он не оборачивался, чтобы узнать, много ли их. Сколько ни есть — уйдут все желающие.

Некоторое время до него доносились разгневанные крики — люди продолжали ссориться. Потом все затихло. Деревня осталась позади.

Арилье нырнул в рощицу, желая поскорее скрыться из виду. Он не хотел, чтобы оставшиеся могли определить, куда ушли беглецы. Конечно, крестьяне не побегут сразу же и добровольно доносить новым господам о случившемся. Но рано или поздно тролли все-таки явятся в деревню и начнут допытываться у оставшихся — куда подевались другие жители и почему половина домов пустует. И лучше бы тем, кому будут заданы вопросы, попросту не знать на них правдивого ответа.

Тихий топоток вывел Арилье из задумчивости. Какое-то маленькое существо настигло эльфа, прижалось к его боку и толкнуло.

— Что это? — спросил Арилье, продолжая размеренно шагать со своей ношей на плече. Хамтун все еще трясся в лихорадке и стучал зубами прямо в ухо своему другу.

Чья-то шершавая ладошка прикоснулась к локтю Арилье.

— Возьми меня с собой, эльф, — проговорил тихий голосок.

— Кто ты?

— Девочка, — отозвался голосок.

— Где твои родители?

— Остались.

— Ты их бросила, девочка? — удивился эльф. Он знал, что у людей очень сильны родственные связи. Сильнее, чем у его собственного народа.

— Я не хочу оставаться.

— Ты бросила их! — повторил Арилье.

— Я уже взрослая, — фыркнула она. — И они взрослые.

— Сколько тебе лет?

— Восемь, — серьезно сообщила девочка.

— Я подарю тебя моей подруге, — решил Арилье. — Ее зовут Эвремар. Она умеет стрелять из лука. Тебе понравится жить с ней.

— А мои родители все еще спят, — помолчав, сказала девочка. — Когда Ине приходила всех будить, они единственные из всех деревенских не пожелали просыпаться.

— Да, — согласился Арилье, — это настоящая причина их бросить, чтобы уйти с эльфами за Серую Границу.

— Они считают меня подменышем, — проговорила девочка.

Арилье вздрогнул и сбился с шага.

— Что?..

— Моя мать считает, что я тролленок, — повторила малышка. — Она все твердила, что ее родная дочка розовенькая, а я какая-то черная, что ее родная дочка беленькая, а я какая-то черная. Ее родная дочка — ласковая, а я какая-то злючка. Ее родная дочка работящая, а я лентяйка.

Она говорила нараспев, словно напевала колыбельную.

— Енифар. Так звали ее родную дочку. Теперь так зовут меня. Если ты подаришь меня своей подруге, надеюсь, она не будет меня попрекать. Я хотела бы научиться стрелять из лука.

Арилье беззвучно выругался. Его испугали слова ребенка.

— Ине, — окликнул он жену друга. — Ине, подойди ближе.

Голос эльфа прозвучал так тревожно, что страх тотчас передался женщине, умножившись многократно.

— Хамтуну плохо? — Ине подлетела, как птица, коснулась бессильно свисавшей руки мужа. — Ему стало хуже?

— Нет, насколько я могу судить… — Ар илье задыхался. Он говорил быстро и тихо, чтобы другие не могли слышать. — Это не о Хамтуне… Ты знаешь девочку по имени Енифар?

— Подменыша? Знаю. — Ине ответила, не задумываясь ни на мгновение.

— Ясно.

— Это все? — удивилась Ине.

— Да.

Ине отошла.

Если Енифар и впрямь подменыш, как утверждала ее мать, она умрет. Тринадцатый зверь уничтожит существо, в котором есть троллиная кровь. Тринадцатому зверю безразлично, что это ребенок.

Но если мать ошибалась?.. Люди — странные. Среди них встречаются сумасшедшие. Эльфы, быть может, и не обожали своих детей так, как это делали иные люди; зато в народе эльфов почитают кровное родство и никогда не бросят ребенка. У людей все иначе. Арилье никак не мог к этому привыкнуть.

Эвремар ожидала беглецов внутри подземного хода. Она не зажигала огня и никак не выдавала своего присутствия, но Арилье сразу же почувствовал ее близость.

Он остановился, уложил Хамтуна на землю.

— Нужно передохнуть. Пусть все соберутся.

Вот теперь у него наконец-то нашлось время оглядеться. Три десятка человек, считая детей, стояли вокруг эльфа и ждали. Луны озаряли бледные лица. Арилье видел темные провалы на месте глаз, сжатые в нитку губы. Крестьяне. Недоверчивы, как всегда.

— Я рад, что вы поверили мне, — сказал он. — Здесь начинается подземный ход. Мы пройдем в замок. Теперь там другая защитница — Ингильвар. Гонэл погибла, о чем вы, вероятно, уже знаете. Мы сочли, что бросать вас на произвол судьбы… нехорошо. Я и Эвремар. Это было наше решение. — Он прикусил губу, помолчал немного, собираясь с мыслями. — Мне нужно кое-что сказать вам. Кое-что очень важное. То, что мы сейчас сделаем…

Он сделал новую паузу, мысленно подбирая правильное слово. Люди терпеливо ждали. Наконец Арилье заключил:

— Наше проникновение в замок — незаконно. Знать о существовании подземного хода вам не полагается. Да и мне, честно признаться, тоже.

Он безнадежно махнул рукой. Два или три человека негромко, сердечно рассмеялись. У Арилье отлегло от сердца.

— Мы будем идти почти всю ночь. Долго, — предупредил он. — В конце концов мы окажемся в подземелье, под главной башней замка. Там… В общем, что бы вы там ни увидели, ничему не удивляйтесь. И постарайтесь никому об этом не рассказывать.

Один за другим люди входили в подземелье. Они исчезали с поверхности земли. Арилье провожал их взглядом. Каждого. По его подсчетам, в деревне осталось человек двадцать. Ушло больше половины. Кто-то осядет в замке, кто-то двинется дальше — в города, в Гоэбихон… Земля все еще велика.

— Ине, ступай.

Женщина нерешительно посмотрела на своего мужа, по-прежнему лежащего на земле.

— А Хамтун?

— Я вернулся прежде всего ради вас с Хамтуном, — сказал Арилье терпеливо. — Иди вместе с остальными и ничего не бойся. Я донесу Хамтуна. Вы с ним встретитесь в замке. Потом, когда все уже будет позади. Не бойся, — повторил он и легонько подтолкнул ее в спину.

И Ине ушла.

— Енифар.

Девочка, сидевшая на корточках возле Хамтуна, подняла голову. Арилье впервые хорошенько смог рассмотреть ее лицо. Да, она и впрямь вполне могла оказаться тролленком: глаза темные и узкие, повадка звериная. По-своему красивый ребенок, только вот на человеческого не похож.

Арилье коснулся ее плеча.

— Енифар, если ты действительно тролленок, то тебе лучше оставаться здесь, на троллиной земле. Таким, как ты, нечего делать в замке Гонэл… Ингильвар, — поправился он.

Девочка искренне удивилась.

— Даже если я не человек, как все уверяют, — какая опасность может мне угрожать? Ты же обещал, что я буду жить с твоей подругой, которая научит меня стрелять из лука! Разве твоя подруга не сумеет защитить своего ребенка?

— Нет.

— Почему?

— Она не сможет тебя защитить, Енифар. От того, что убьет тебя… От этого невозможно защитить.

— Разве она не добрая?

— Эльфы не бывают добрыми.

Енифар сморщилась.

— Я хочу уйти отсюда. Мне не нравится в деревне. Я не хочу ткать одежду, топить печь, варить еду, копаться в огороде. Все это мне очень противно. Смотри, мама била меня, потому что я ужасно ленивая.

Она протянула руку и показала следы от ударов розги.

— Видишь? Даже побои не могли заставить меня работать! — похвасталась девочка.

— Это говорит лишь о том, что тебе противен крестьянский труд. Но если ты по крови — тролль, тебе лучше уйти к своим, чем продолжать мучиться среди людей.

— Я хочу быть с тобой и твоей подругой, — Енифар надула губы и нагнула лоб. Очевидно, подобная демонстрация упрямства и выводила из себя ее мать настолько, что та принималась лупить ребенка.

— Почему? Почему ты непременно хочешь быть со мной? — Арилье злился на себя. Он терял в споре драгоценное время и никак не мог найти подходящих слов, чтобы убедить девочку не совершать убийственной ошибки.

— Потому что ты сильный, — быстро ответила Енифар. Очевидно, ответ был у нее готов заранее.

— Енифар, я боюсь за тебя. За твою жизнь.

— Ну вот еще! — фыркнула девочка. Ее глаза сверкали, как у зверька. — Ты же эльф! Положим, я и вправду подменыш — так какое тебе дело до того, будет жить какой-то там тролль или помрет?

— Далее если ты тролль, я не хочу, чтобы ты умерла.

— Почему?

— Хватит этой игры в вопросы! — рассердился Арилье. — Ты остаешься. Спор окончен.

Он взвалил на плечи громко застонавшего Хамтуна и зашагал к подземелью. Девочка осталась сидеть на земле, но когда Арилье уже исчез в темноте, вскочила и бросилась вслед за ним.

* * *

Тролль в золотом ошейнике прислушивался и принюхивался. Происходило нечто странное. Нечто недолжное. Такое, что следовало бы пресечь.

У него не было возможности выбраться из подземелья и сообщить о случившемся защитнице. Тринадцатый зверь крепко держал его взаперти. Поговорить с Ингильвар тролль сможет только в том случае, если защитница сама спустится к нему в подземелье. Нужно ждать.

Нынче ночью творилось нечто неправильное. Тролль не стал задавать вопросы. Когда Ингильвар окажется здесь, он расскажет ей обо всем, а пока будет подчиняться и молчать.

Два эльфа, что выбрались из подземелья на закате, пригрозили стражнику мечами, когда тот попытался задержать их. Для чего-то они непременно хотели пройти по потайному ходу. Что ж, в конце концов, это их право — нарушать приказы, лгать защитнице, совершать предательства. Они эльфы, они свободны, они воины. Он выпустил их. Возмездие настигнет их позднее.

Теперь они возвращались, и с ними шли другие. Запахи наполняли подвал башни, у тролля кружилась голова — за годы заточения он отвык от запахов.

Сперва появилась эльфийка — Эвремар. Лучница. Тролль помнил ее. Она бывала здесь и раньше. Когда Гонэл допрашивала подозреваемых в шпионаже, Эвремар стояла рядом и слышала каждое слово. Вот тогда Эвремар и узнала о подземном ходе. Защитнице Гонэл не следовало быть такой доверчивой и выдавать простой лучнице тайны замка.

Следом за Эвремар начали выбираться из подземного хода и другие беглецы.

Лучница зажгла факелы. Сам-то тролль запросто обходился без огня, он отлично видел в темноте. К тому же помещение было ему хорошо знакомо.

Но люди — другое дело. Они очутились в чужом для них месте. Сбиты с толку и растеряны. От них пахло остро, жарко. Каждого хотелось облизать языком. У тролля потекли слюни, и он поспешно обтерся рукавом. Не хватало еще, чтобы эльфы заметили и начали насмехаться!

Эвремар повернулась к нему и щелкнула пальцами.

— Ты! Подойди.

Тролль заворчал, но повиновался.

Эвремар показала ему на сбившихся в кучу людей.

— Обнюхай и запомни каждого. Каждого, ты понял?

— Да.

— Если кто-нибудь из них снова появится здесь, — хватай.

— Приковать к стене? Поймать и приковать к стене? — Глаза тролля расширились.

— Можешь приковать к стене, — позволила Эвремар. Она говорила нарочито громко, чтобы каждый из присутствующих хорошо ее слышал.

— Они умрут, если их приковать, — сказал тролль медленно, обводя людей жадным взглядом. — Они умрут здесь без воды и еды. А я не смогу дать весточку. Защитница не узнает. Она не придет.

— Ей и не нужно ничего узнавать, — сказала Эвремар. — Если кто-то из них здесь появится, попросту съешь его!

Она подталкивала к троллю то одного, то другого беглеца. Дрожащими от жадности ноздрями тот обнюхивал каждого. Его невесомые прикосновения заставляли людей вздрагивать от брезгливости, но троллю в золотом ошейнике не было до этого никакого дела. Он продолжал впитывать чужие запахи. Он был похож на пьяного.

Арилье появился в подземелье последним. Хамтун уже не трясся, приступ лихорадки постепенно проходил. Приятеля Арилье охватила страшная слабость. Тяжелый, как колода, он лежал на плече у эльфа и дышал еле слышно. Арилье с облегчением избавился от своей ноши.

Опустив Хамтуна на пол, он повернулся к круглому черному отверстию — началу подземного хода, — и вдруг вскрикнул:

— Нет!

Он заметил наконец фигурку девочки. Енифар запыхалась, ее смуглое лицо раскраснелось, но все-таки она дошла и почти не отстала от Арилье!

Эльф бросился к ней навстречу.

— Не переступай порог!

Он подхватил ее у самой роковой черты и прижал к стене.

Она отчаянно вырывалась.

— Пусти!

— Нет.

Арилье повернулся к залу, освещенному факелами, где тролль-ублюдок все еще водил носом по одежде и волосам людей.

— Эй! — закричал ему Арилье. — Эй, ты!..

Тролль медленно повернулся на голос. Его нос побагровел и раздулся, сделавшись едва ли не вдвое больше против первоначального размера.

— Подойди ко мне, — приказал Арилье.

— Сюда нельзя, — сказал тролль. — Здесь смерть.

— Я не желаю повторять свои распоряжения дважды. Подойди ко мне.

— Нельзя, — стоял на своем тролль. Он держался нагло, потому что сейчас поступал правильно. Так, как давным-давно велела ему защитница. Та, что купила его, та, что была его истинной хозяйкой, — Гонэл. Он оберегал свою жизнь. Каждое существо имеет право оберегать свою жизнь, даже тролль- ублюдок.

— Эвремар! — вне себя заорал Арилье. — Гони эту тварь ко мне!

Лучница вынула из ножен кинжал.

— Лучше послушайся, — предупредила она тролля.

— Нельзя, — упирался тот.

— Я не требую, чтобы ты переходил черту, — объяснил Арилье, старательно смягчая голос. — Стой рядом. Держись на безопасном расстоянии.

— Безопасное расстояние здесь, — упрямился тролль.

Эвремар кольнула его кинжалом между лопаток.

Тролль плюнул и медленно, останавливаясь на каждом шагу и озираясь, приблизился к порогу.

Арилье взял девочку за плечи и развернул ее лицом к троллю.

— Понюхай.

Тролль раздул ноздри, и вдруг его глаза загорелись.

— Не может быть, — прошептал он. — Я тысячу лет не видел…

— Кто она?

Тролль не ответил. Он молча упал перед Енифар на колени и коснулся лбом пола.

* * *

Солнце уже встало, когда Арилье добрался до выхода из подземелья. Целую ночь Енифар молча топала за ним. Иногда она останавливалась, и тогда Арилье брал ее на руки и тащил на себе. Он валился с ног от усталости.

— Зачем тролли оставляют людям подменышей? — спросила Енифар, когда Арилье выволок ее наружу.

Опять этот невероятный, неправильный спектр! Арилье зажмурился.

— Можно, я не буду открывать глаз? — сказал он.

Енифар толкнула его кулачком.

— Кто я? Что сказал тебе тот тролль?

— Он ничего не говорил, Енифар, ты ведь сама слышала…

— Я ничего не поняла!

— Я тоже мало что понял, — слабо отбивался Арилье. — Можно, я немного полежу с закрытыми глазами?

— Когда взрослые лежат с закрытыми глазами, они попросту засыпают!

— Я не буду спать. Я слишком взволнован.

— Что он тебе сказал?

— Я думаю, — медленно проговорил Арилье, — что ты очень высокого происхождения. Не знаю, кто украл тебя. Не знаю, для чего тебя подсунули этим крестьянам. Наверное, у твоих родичей очень злые враги. Теперь ты должна найти своих, слышишь, Енифар? Найди своих настоящих родных. Тролли признают тебя.

— Ты не можешь желать мне добра, — тихо сказала она, водя ладошкой по его лицу. — Ты эльф, а эльфы не бывают добрыми.

— Я не добрый и вовсе не желаю тебе добра, Енифар, но есть какие-то вещи… правильные и неправильные. Если ты попытаешься проникнуть в замок, ты умрешь. Любой тролль умрет.

— Это неправильная вещь? — жадно спросила она.

— Неправильная вещь — твоя смерть, — ответил Арилье.

— Ой, — вдруг тихо вскрикнула Енифар.

Арилье вздрогнул и открыл глаза. Он так и не взял в толк: как вышло, что шестеро троллей подобрались к нему незамеченными. Теперь они смотрели на глупого, захваченного врасплох эльфа и весело ухмылялись.

## Глава четырнадцатая

— Госпожа.

Девушка стремительно обернулась. Она была очень бледна — никогда в жизни Евтихий не видел, чтобы у человека была кожа такого цвета: ни кровинки, ни пятнышка. Волосы убраны под головной убор, туго обтягивающий подбородок. Евтихию этот убор напомнил корзину. Только очень красивую корзину, невозможную — из накрахмаленных белых кружев.

Девушка была невелика ростом, худенькая, с острым носиком. Болотно-зеленые бледные глаза глядели на незнакомца испуганно.

— Ты… слишком незаметно подошел, — задыхаясь, выговорила она.

Он опустил голову.

— Я не хотел тебя смущать. Я всегда так хожу.

— Всегда незаметно? — Она глядела на него, не моргая.

Евтихий чуть пожал плечами, не поднимая головы.

Впервые в жизни Евтихий очутился в городе. Здесь все выглядело непривычным. В какой-то мере город оказался для Евтихия более мучительным испытанием, нежели карьер, где приходилось работать на троллей. В карьере, по крайней мере, не существовало неопределенности. Там все было ясно: где жить, что есть, чем заниматься, чего не делать.

В городе Евтихий оказался предоставлен самому себе. Кругом ходили люди, — люди, не тролли! — но ни один из них ни в малейшей степени не интересовался чужаком. Если здесь и водились воры, они не спешили его обокрасть, — очевидно, видели, что брать у Евтихия нечего. Если здесь и имелись стражи порядка, они и не думали его хватать, — ведь Евтихий не совершал ничего предосудительного. Он просто медленно бродил по улицам, разглядывал дома, подолгу сидел на площадях, раздавленный слишком сильными чувствами и не в силах даже пошевелиться.

Но ни разу далее на миг он не пожалел о том, что сделал.

Когда битва под стенами замка завершилась, и тролли отошли к холму, Евтихий остался в роще. Он пытался отыскать Броэрека. С господским братом что-то случилось, когда тот помчался навстречу золотой великанше. Евтихий не видел, что именно; он просто помнил свою мысль: «Броэрек исчез». Не упал с коня, не скрылся между деревьями, не был ранен… Он просто исчез.

Евтихий привык доверять своему чутью. Единственное великое достояние человека, рожденного на распаханной земле. Как многие крестьяне, он мог чувствовать близость жизни и смерти: он угадывал беременность женщин, обреченность мужчин. Такое многие умеют, Евтихий вовсе не считал себя исключением.

Броэрек еще жив, в этом Евтихий не сомневался. И попал в большую беду, из которой ему самому, без помощи, не выбраться. В этом у Евтихия тоже никаких сомнений не возникало.

Шаг за шагом Евтихий осматривал рощу, переворошил каждый лист, поднял, кажется, каждую ветку, лежащую на земле. Никаких следов. Несколько раз он находил тела погибших. Их Евтихий вытаскивал из рощи и укладывал возле дороги — так, чтобы наутро они были найдены и отвезены к месту погребения. Еще один человек был обнаружен живым. Он умер на руках у Евтихия. Ради него Евтихий прервал свои поиски и молча сидел рядом, пока парень не перестал дышать.

Чем больше проходило времени, тем отчетливей Евтихий понимал, что не хочет возвращаться в замок. Он не сомневался в том, что его никто не станет расспрашивать о Броэреке или, того хуже, упрекать в его гибели. В том-то все и дело. Его вообще ни о чем не спросят.

Ночь Евтихий провел под деревьями. Он лежал без сна, смотрел в привычное небо с одной-единственной луной. Туман размазывал ее края, приглушал белоснежный свет. Было холодно. Деревья, казалось, тонули в небе, растворялись в его черноте.

Евтихию казалось, что он слышит, как очень медленно, постепенно — и неостановимо — уходит от него прежняя судьба. С каждой минутой он все менее становился воином из замка Геранна. Он уже утратил свою первую жизнь, на земле; Авденаго избавил его и от второй — от участи оставаться в вечном рабстве у троллей. Третью, солдатскую, он терял прямо сейчас. Он ничего не делал для того, чтобы сохранить ее для себя. Просто лежал в темноте, на ворохе опавших листьев, и без сожалений смотрел ей вслед.

Быть никем, жить нигде. Опасный жребий: избравшие для себя подобный путь лишь умереть могут не бессмысленно.

Евтихию не хотелось об этом думать. Не сейчас. Ему хотелось насладиться пустотой, безвременьем.

Перед рассветом сон все-таки сморил его, а когда он открыл глаза, все уже переменилось: мир вокруг и он сам. Наступил новый день, совершенно не похожий на все предыдущие.

Евтихий поднялся и пошел прочь от замка, вглубь страны. Из оружия у него оставался только короткий меч, взятый у кого-то из убитых.

На второй день появился всадник.

Он ехал не спеша. На нем была одежда простого солдата из замка, у седла — длинный меч, хороший теплый плащ на плечах. Евтихий и не обратил бы на него большого внимания — он сошел с дороги и спрятался на обочине лишь потому, что не хотел ни встреч, ни возможных разговоров… Однако тут одна деталь в одежде всадника поневоле привлекло внимание беглеца.

Плащ — темно-зеленый, с жиденькой меховой оторочкой у ворота. Сбоку осталось бурое пятно — кто бы ни подобрал этот плащ, он так и не сумел отчистить с материи кровь. Когда Евтихий вытаскивал из рощи погибших, этот плащ был на одном из них. Евтихий ни на миг не усомнился в своей правоте: он мог не узнать человека в лицо, но забыть хорошую, добротную вещь бывший крестьянин просто не в состоянии.

Евтихий и сам не знал, почему так насторожился. Он дождался, чтобы всадник проехал мимо, а потом выскочил на дорогу и побежал следом. Он мчался изо всех сил, заранее зная, что конного ему не догнать. Впрочем, к этому Евтихий и не стремился. Он лишь хотел не упускать незнакомца из виду — сперва его самого, а потом — его следы.

Евтихий шел всю ночь, не останавливаясь, и наутро опять увидел всадника. Тот двигался все с той же беспечностью, останавливался у ручьев, вступал в разговоры с местными жителями, рассказывал им о передвижении границы, о битве возле замка, о гибели защитницы. Люди охали, бледнели, снабжали вестника хлебом и добрыми напутствиями. Всем хотелось, чтобы он скорее добрался до Гоэбихона, где, как утверждал всадник, воины замка найдут помощь.

Их беспокоило, не придет ли граница и на эти земли.

— Никогда прежде она не заходила так далеко, — говорил всадник, — но не бойтесь: замок по-прежнему наш, он сдерживает натиск врага.

Евтихий крался по его следам, как тень. Несколько раз ему удавалось разглядеть лицо всадника. Больше никаких сомнений не оставалось: это был Авденаго.

Той ночью, когда Евтихий лежал без сна в роще, Авденаго покидал троллиный лагерь на холме, над которым развевались стяги Нитирэна. Бывший хозяин находился в двух шагах от своего бывшего раба, когда раздевал убитого, снимая с того человечью одежду. Но Авденаго, в противоположность Евтихию, вовсе не хотел изменять свою судьбу. Человеческое обличие потребовалось этому оборотню для каких-то иных целей.

Авденаго ехал в Гоэбихон.

Что ж. Евтихий тоже направился в Гоэбихон.

Город был тесным. Это создавало ощущение безопасности, уюта. Здесь каждая пядь земли была обжита и исследована. Никаких тайн, ничего неожиданного.

Богатая часть города ошеломила Евтихия. Он подолгу стоял перед каждым домом, не в силах оторвать восхищенный взгляд от чудного зрелища. Разноцветные стекла в окнах поблескивали под солнцем. Выложенная пестрыми камнями мостовая постоянно была влажной: хозяйки выливали на нее воду из деревянных ведер, чтобы избежать пыли. Очевидно, местные жители знали, что здесь следовало ходить с осторожностью: в любой момент могла раскрыться дверь и оттуда выплескивался щедрый поток воды.

Да уж, чего в Гоэбихоне хватало, так это воды: каждая площадь имела собственный колодец. Изобилие воды создавало ощущение богатства и щедрости.

Самый красивый колодец находился перед небольшим, изысканно украшенным строением, что располагалось на центральной площади — идеально круглой, вымощенной плоскими черными камнями. Строение это не было жилым домом; скорее всего, оно представляло собой нечто вроде храма. Войти внутрь Евтихий не решился, а наблюдая снаружи, так и не понял, какому божеству или духу посвящен таинственный храм.

Здесь не было ничего, что позволило бы разрешить эту загадку. Ни жрецов, ни паломников, ни даже храмовой прислуги. Просто безмолвное строение, к которому никто не приближался.

Фасад и колонны у входа были украшены резьбой, однако ее узоры тоже ни о чем не говорили — просто цветочный орнамент, довольно затейливый, но бессодержательный. Розы могли бы намекать на любовное чувство, лилии — на чистоту, полевые цветочки, название которых в каждой деревне придумывают по-своему, — на простоту душевную… Но в целом, сплетенные в венки и гирлянды, эти цветы не означали ровным счетом ничего.

Евтихий обошел строение кругом, заглянул в окно и увидел темноту. Чем бы ни был этот храм, его заполняла тьма. Она удерживалась внутри помещения так, словно была жидкостью, налитой в сосуд.

«Возможно, поэтому здесь нет посетителей, — подумал Евтихий. — Никому не хочется входить в вечную Ночь… Но почему они держат ее прямо в городе? Неужели не боятся, что она вырвется на волю и поглотил все эти улицы и дома?»

Спросить об этом было не у кого, и Евтихий принял здравое решение на всякий случай держаться от храма на безопасном расстоянии. Если появится возможность — попробует узнать больше; не появится — что ж, в конце концов, он приехал в Гоэбихон не для того, чтобы осматривать достопримечательности. Двадцать с лишним лет прожил, ничего не зная об этом городе и его чудесах, — проживет и еще столько же в том же благом неведении.

Поначалу Евтихий считал, что легко отыщет в Гоэбихоне Авденаго. Чужак наверняка будет бросаться здесь в глаза. Достаточно найти постоялый двор и справиться там о вновь прибывшем, о воине в зеленом плаще с пятном крови на боку, — и любой ему укажет…

Однако первые впечатления от города оказались для Евтихия слишком сильными. Он едва мог дышать, очутившись за каменными стенами, в окружении каменных домов и всей этой роскоши. Когда же он наконец сумел взять себя в руки и стряхнуть оцепенение, он понял, что Авденаго успел бесследно исчезнуть.

Но это оказалось не самым худшим.

Хуже всего было то, что в Гоэбихоне не имелось никаких постоялых дворов.

— Госпожа…

Девушка выглядела уверенной в себе и достаточно хорошо одетой, чтобы Евтихий счел подобное обращение к ней правильным. Но она испугалась.

— Я ничего дурного не хочу и не сделаю, — поспешил он заверить, продолжая смиренно протягивать руки.

Она молчала.

Неожиданно Евтихию пришло в голову, что она могла заподозрить его связь с троллями. Держать руки вытянутыми перед собой — этого требовали от пленников тролли. Эльфы и люди поступали как-то иначе. Очень медленно он опустил руки и рискнул посмотреть ей в глаза.

— Меня зовут Евтихий, — продолжал он. — Почему вы испугались?

Она покачала головой, не отвечая.

— Добрая госпожа, я хотел узнать, где в Гоэбихоне останавливаются приезжие. Чужаки.

— Останавливаются? — прошептала она. — На улице?

Она его не понимала. Он повторил вопрос:

— Постоялый двор. Здесь должен быть постоялый двор. Вот и все, о чем я хотел спросить.

— Почему меня?

Нет, она не притворялась — своим вопросом он действительно испугал ее.

Евтихий сказал:

— Вы показались мне госпожой, способной ответить на такой вопрос.

Худенькое личико в обрамлении чепца побледнело еще больше, хотя казалось, что такое было попросту невозможно. Синева проступила под глазами, коснулась теней на щеках.

— В Гоэбихоне нет постоялых дворов, — еле слышно ответила девушка.

Евтихий так и разинул рот от удивления.

И тут произошло нечто по-настоящему поразительное.

Девушка хихикнула.

* * *

Евтихий нес корзину, нагруженную овощами. Девушка шла в двух шагах впереди него. Хотя горожане по-прежнему не обращали на Евтихия никакого внимания, это было какое-то совершенно иное равнодушие. Они скользили по нему глазами безразлично, но спокойно. У этого человека появился статус. Он прислуживал девушке, нес корзину. Он держался так, как и подобает слуге в подобной ситуации. Теперь все было в полном порядке.

Покинув маленькую рыночную площадь, где они покупали овощи, девушка приостановилась.

— Подойди ближе, — сказала она. — Я не хочу разговаривать, оборачиваясь через плечо. Можешь идти рядом. Почти рядом.

— Хорошо.

И он приблизился.

— Ты называл свое имя? Я забыла его.

— Евтихий.

— Звучит так, словно на нем лежит пыль десяти тысяч дорог.

— Всего лишь одной — от замка Гонэл до Гоэбихона, — ответил Евтихий.

Она покачала головой:

— Я думаю, что ты врешь, Евтихий, но это не имеет значения. Мне не интересно, кто ты такой. Зови меня Деянира.

— Звучит так, словно вы потеряли одну жизнь и до сих пор ищете вторую, — сказал Евтихий.

Она вздрогнула всем телом.

— Что ты имел в виду?

— Понятия не имею, — ответил он.

— Никогда так больше не говори!

— Хорошо.

Она посмотрела на него мрачно.

— Тебе ведь безразлично, не так ли? Тебе все равно, сколько жизней я потеряла?

— Я — три, эта — четвертая, — сказал Евтихий. — Мне нетрудно понять человека, с которым случилось нечто подобное. Хотя на самом деле, — прибавил он, подумав немного, — такие, как мы, вообще плохо понимают других людей.

— Что тебе нужно в Гоэбихоне? — спросила девушка.

— Я ищу одного человека. Чужака, как и я.

— Здесь нет никаких чужаков, кроме тебя.

— Это невозможно. Я шел за ним по пятам от замка Гонэл… от места сражения. Я видел, как он проехал по этой дороге. — Евтихий покачал головой. — Деянира, я пересчитал все его следы! Он должен быть здесь.

— Здесь нет никаких чужаков, кроме тебя, — повторила она.

И, видя его отчаяние, прибавила:

— Расскажи мне больше. Я постараюсь помочь тебе.

— Я не знаю, для чего он прибыл в Гоэбихон, — признался Евтихий. — Но вряд ли с добрыми целями. Он…

На короткий миг лицо Авденаго отчетливо привиделось Евтихию. Так ясно, словно бывший хозяин и впрямь стоял перед ним: обгоревший до красноты на солнце, с белыми бровями и светлыми глазами.

Неопределенные, мягкие черты. Не тролль, не человек. Странное создание, обитатель границы, если таковые, конечно, существуют.

— Деянира, я действительно не знаю, кто он такой! — сказал наконец Евтихий. — Я провел рядом с ним несколько дней. Этого недостаточно, чтобы узнать человека…

— Иногда — вполне достаточно, — возразила девушка, поджимая губы. — Мне только кажется, или ты решил посмеяться надо мной? Учти, тут много охотников морочить мне голову, но я…

— Нет! — быстро, испуганно воскликнул Евтихий. — Я только хотел быть точным в словах. Чтобы не солгать даже случайно. Я не умею рассказывать.

— Здесь никто не умеет рассказывать, кроме тех, кого этому нарочно обучали, — отозвалась Деянира. — Но я привыкла. Не бойся. Говори, как можешь. Я не стану уличать тебя во лжи.

Приободренный, Евтихий продолжил:

— Внешне его невозможно отличить от человека, но он не человек.

— Этого достаточно, — кивнула Деянира. — Я верю тебе.

Она пошла вперед, время от времени роняя через плечо короткие фразы.

Проходя мимо дома с нарисованной на фасаде пляшущей козой, девушка сказала:

— Я живу в нескольких кварталах отсюда.

Проходя мимо колодца, украшенного маленькой раскрашенной фигуркой лошади, Деянира добавила:

— Это не самый богатый квартал, но и не самый бедный.

Миновав дом с круглыми окнами и ярко-зеленой дверью, Деянира решилась на признание:

— На самом деле я еще не мастер, а подмастерье. — И тотчас уточнила: — Но я уже вхожу в состав гильдии. Меня очень ценят. Я умею то, чего не могут другие. Я буду очень хорошим мастером.

Остановившись возле углового здания, увитого плющом, Деянира прошептала:

— У меня есть завистники, но они бессильны.

Она свернула в переулок.

Евтихий, как тень, следовал за ней.

Девушка указала на темный дом без всяких украшений:

— Моя комната на самом верху. Я живу в доме моего мастера. Ты хочешь наняться к нам на работу?

Евтихий спросил:

— А где здесь живут приезжие, если в городе нет постоялых дворов?

— Сюда не приезжают бездельники, — ответила Деянира. — Каждый чужак имеет в Гоэбихоне знакомых или родственников. У них и останавливается… Ты можешь пожить у меня. Работа найдется.

— А что скажет твой мастер?

— Ничего… Он сейчас в отъезде, а когда вернется — надеюсь, тебя здесь уже не будет. Ты ведь не станешь требовать денег за свою работу? Хорошо кормить не обещаю, средств, как обычно, в обрез; но с голоду ты не умрешь, и крыша над головой у тебя будет.

Евтихий едва заметно улыбнулся.

— Мне довольно куска хлеба и места, где переночевать. За это я готов прислуживать тебе… Но если в доме нет других слуг и ты сейчас одна — не станет ли бранить тебя мастер за то, что ты приводила в дом мужчину?

«Мужчина». Деяниру окатило потаенной теплой волной. На нее, слишком худую, слишком бледную, в Гоэбихоне никогда не смотрели как на женщину. Несколько раз мастер ясно давал ей понять, что на замужество рассчитывать нечего — ей придется зарабатывать себе на жизнь самостоятельно.

Евтихий назвал себя «мужчиной» — это означало, что в Деянире он видит женщину.

«Он красивый, — подумала девушка. — По-своему, но очень красивый. Особенно глаза. Серые. Всегда с ума сходила по серым глазам. И щурится забавно… близорукий, наверное».

Мысль о том, что привлекательный молодой человек может к тому же обладать неким увечьем, недостатком, оказалась слишком соблазнительной: у Деяниры закружилась голова.

Она строго произнесла:

— Мастеру нет никакого дела до моей личной жизни. Не станет он надзирать за мной! Если я буду вести себя недостойно, я никогда не сделаюсь полноправным членом гильдии, вот и все. Я сама должна следить за своим поведением. Поэтому… — Она показала Евтихию кинжальчик в ножнах, который носила на поясе.

— Ни к одной женщине я не прикоснулся без ее согласия, — заверил ее Евтихий.

Деянира рассмеялась.

— Вот это мне нравится!

Теперь она больше не выглядела испуганной, хотя бледность по-прежнему покрывала ее лицо, и тени из-под глаз никуда не исчезли. Евтихий решился на вопрос:

— Почему ты вздрогнула, когда я заговорил с тобой в первый раз?

Помолчав, девушка сказала решительно:

— Потому что я боюсь чужих и очень не люблю их. Но ты — не тот, кого я бы испугалась. Обыкновенных людей я не боюсь вовсе, ни мужчин, ни женщин. Наверное, я не испугалась бы даже тролля — будь он обыкновенным.

— Кого ты называешь «обыкновенным», Деянира?

— Таких, как ты, — сказала девушка.

* * *

Прошло три дня с тех пор, как Евтихий обосновался в Гоэбихоне. За все это время он не обнаружил ни следа Авденаго. Тот как сквозь землю провалился.

Знакомых в Гоэбихоне у Авденаго нет. Евтихий в этом не сомневался. Где же он ночует, чем питается? Для Евтихия это оставалось загадкой. Но больше всего тревожило Евтихия то, что он по-прежнему не понимал, для чего, собственно, Авденаго вообще отправился в город.

Евтихий так и не рассказал Деянире о своей жизни в плену у троллей и об освобождении от рабства. Со всеми этими историями была связана еще одна вещь, которая его беспокоила. Настолько беспокоила, что он даже не мог заставить себя заговорить о ней.

Чем больше Евтихий размышлял об Авденаго, тем меньше понимал его. Чем руководствовался в своих поступках бывший хозяин? Некая последовательность в его деяниях, несомненно, прослеживалась. После того, как очередная его выходка приносила первые плоды, становилось очевидным, что у нее действительно имеется определенное место в логической цепочке. Но угадать, что же вытворит Авденаго в следующий раз, и тем более — мысленно проследить ту цепочку, которую он выстраивал своими действиями, представлялось Евтихию невозможным.

В былом крестьянском мире все оставалось ясным и однозначным: погода, работа, урожай. Солдатская жизнь также не заключала в себе никаких сложностей и противоречий: оружие, тренировки, подчинение, сражение.

А вот Авденаго навязал Евтихию самое неудобное, самое раздражающее явление, какое только возможно для человека: свободу. И притом самую неприятную ее ипостась, заставляющую поминутно делать выбор и существовать в одиночестве.

Да, одиночество и выбор — вот что хуже всего. По доброй воле Евтихий ни за что не согласился бы на подобную участь, да кто же его спрашивал! Свободу навязал ему бывший хозяин, этот проклятый Авденаго.

Случалось, у Евтихия темнело в глазах от ненависти. Поэтому он не хотел думать об этом слишком часто.

* * *

Деянира была принята в гильдию гобеленщиков на правах подмастерья. По правде говоря, ее работы давно уже превосходили те, что изготавливал ее мастер, и все об этом знали, включая и саму Деяниру; но существовал определенный порядок. Сократить годы ученичества — каким бы одаренным ни был новичок — не осмелился бы никто.

Пока мастер Дахатан был в отъезде, Деянира заканчивала, по его приказанию, большой гобелен, которому предназначалось украшать пиршественный зал городского магистрата. Большая честь, объяснила девушка Евтихию, когда он поинтересовался ее работой. Старый гобелен утратил яркость красок, поэтому было принято решение заменить его. Дахатан не без труда добился, чтобы этот важный и престижный заказ поручили именно ему… и передал его своей ученице.

— И что, никто не догадывается, кто работает на самом деле? — удивился Евтихий.

Деянира весело пожала плечами:

— Все знают, но молчат. Да я и не вижу в этом ничего страшного! Они могут забрать мои гобелены, но никогда им не отобрать у меня моего дара.

Евтихию было позволено находиться в мастерской.

— Обычно так не делают, — объясняла Деянира. — Ты можешь подсмотреть секреты ремесла, которые открываются только избранным. Кроме того, разговоры с тобой отвлекают меня, и я могу совершить ошибку. Тогда гобелен получится несовершенным, а это, в свою очередь, бросит пятно на репутацию мастера.

Евтихий молчал. Любовался ею: наклоном головы, тонкими русыми волосами, убранными в тугую прическу (в доме Деянира не носила своего громоздкого чепца, ограничиваясь простой лентой). Евтихия завораживала изменчивость ее наружности. Деянира выглядела хрупкой, невзрачной, с крестьянской точки зрения — никудышной: ни ухватить, ни к делу приставить. Но в следующее мгновение, видя, как уверенно она трудится над своей тканой картиной, Евтихий менял точку зрения на прямо противоположную. Деянира сильна — гораздо сильнее, чем кажется на первый взгляд. И тогда нездоровая городская бледность ее щек вдруг поражала самое сердце ослепительной девственной белизной.

Он почти не видел картины, возникающей под руками Деяниры, сколько ни щурился. До сих пор Евтихий существовал в мире крупных предметов. Крупных, а главное — знакомых. Очутившись в полутемном городском доме, где знакомой представлялась разве что кухня с теми же горшками и ухватами, что и в деревне, Евтихий растерялся. Он не мог различить и половины из окружающего.

Деянира каким-то образом догадалась об этом. И как-то раз подняла голову, глянула на него и проговорила:

— Хватит мучиться. Если хочешь рассмотреть хорошенько, подойди ближе и смотри на здоровье.

Он встал, осторожно приблизился. Она не спускала с него глаз. Наблюдала за тем, как он щурится, как подрагивают его нижние веки.

— Ты плохо видишь, Евтихий, — тихо сказала она. — От других ты мог скрывать это, но не от меня.

Она протянула руку и вдруг коснулась его запястья.

— Ты ничего о себе не рассказываешь. Как ты жил? Откуда у тебя эти шрамы?

Он молчал.

— Садись поближе и рассказывай, — приказала девушка.

— Я не умею.

— Знаю, что не умеешь! — досадливо откликнулась она. — Учись.

Он просидел рядом с ней совсем недолго и все это время вертелся и нервно озирался по сторонам, не в силах вымолвить ни слова. Наконец он вскочил:

— Я должен купить продукты.

Деянира спокойным тоном отозвалась:

— Ты пойдешь за продуктами через полчаса, когда изменится солнечный свет. Ближе к вечеру. Я пойду с тобой, потому что работать при неправильном освещении будет уже нельзя. А пока — сиди и рассказывай. Или молчи, если ты такой косноязычный болван!

Счастье было недолговременным и ворованным и оттого ощущалось особенно остро. Сидеть у ног женщины, смотреть, как уверенно и быстро двигаются ее руки над ткацким станком, молчать. Завтра всего этого уже может не быть.

Через полчаса она действительно закончила работу и встала.

Они выбрались на улицы, но вместо того, чтобы идти на рынок, просто отправились бродить. Деянире нравилось показывать чужаку город. Она говорила о домах и колодцах с такой гордостью, словно сама их придумала и построила. Она очень много знала и замечательно рассказывала.

Это показалось Евтихию странным и в конце концов он не выдержал:

— Ты гобеленщица. Кто же учил тебя мастерству рассказчика?

— Никто — я сама умею, — ответила Деянира. — Это такой же дар, как и… другой.

— Другой дар? — Евтихий пристально посмотрел на нее, вымогая ответ.

Она нехотя сказала:

— Ты видел, как я работаю. Вообще-то показываться за работой запрещено. Я тебе уже объясняла. Ты видел мой дар.

— Я все равно не понял, — признался он.

— Я очень хороший мастер, — засмеялась Деянира. — Это редкий дар. Меня почти не нужно учить, я схватываю ремесло на лету.

Она вывела Евтихия на центральную площадь и указала на странное здание, похожее на храм неизвестного божества. Еще в первый раз оно привлекло его внимание — но так и осталось неразгаданным.

— Как ты думаешь, — прошептала Деянира, указывая на фасад, украшенный каменными гирляндами цветов, — что это такое?

— Понятия не имею, — признался Евтихий.

— Ну, выскажи хотя бы одну догадку! — настаивала девушка. — Мне интересно.

Он удивленно поднял брови.

— Тебе интересны мои догадки?

Настал ее черед удивляться.

— Почему бы и нет? Я хотела бы узнать тебя получше, а человек ни в чем так не раскрывается, как в своих догадках!

После долгого молчания Евтихий спросил:

— Ты действительно хотела бы меня узнать получше?

Девушка вдруг рассердилась.

— Ты не отвечаешь на вопросы, а только мямлишь!

Он опустил голову.

— Ты первая женщина, которая так говорит.

— Только избавь меня от откровений, сколько женщин тебя не полюбило… Поверь, это интересует меня в последнюю очередь.

— А что тебя интересует?

— Ты.

Он покачал головой и сдался:

— Мне кажется, это — храм, только вот какому существу он посвящен?

— Это гробница, — сказала Деянира серьезно. — Здесь похоронен человек, который однажды спас город. Он совершил невозможное, передал сообщение, которое, как казалось, невозможно будет передать. Неведомыми путями и в кратчайшие сроки он прошел сквозь армию врагов, осадивших Гоэбихон, и привел подкрепление. Его звали Кохаги.

— Там внутри тьма, — пробормотал Евтихий. — Я заглядывал в окна.

— Внутри тьма, потому что это гробница, — объяснила Деянира. — Ее покой никто не осмеливается потревожить. Никто не знает, что там происходит на самом деле. Там — мертвое тело. Саркофаг. Тьма создает абсолютный покой, и она же оберегает его.

Тихий свист привлек внимание собеседников. Евтихий вздрогнул, поворачиваясь на звук: он узнал человека в плаще с кровавым пятном. Не разглядел его, не увидел, а именно узнал: повадку, манеру держаться. Не увидел, а ощутил его присутствие.

Деянира сразу уловила перемену в настроении своего спутника.

— Что там такое?

— Просто один человек, — нехотя сказал Евтихий.

— Ты с ним знаком? Он как-то странно на нас смотрит.

— Нет, я его не знаю, — ответил Евтихий быстро.

— Этиго! — крикнул чужак и снова свистнул.

Деянира поджала губы. Евтихий молча смотрел себе под ноги и не трогался с места.

— Эй! — закричал незнакомец опять. — Как там тебя! Евтихий!

Деянира сказала сухо:

— Ступай. Тебя, кажется, зовуг.

— Я не хочу к нему идти! — взорвался Евтихий. — Мне нет дела до того, что он меня зовет! Я ему больше не слуга. Он сам отпустил меня.

— Так вот кто ты такой, — проговорила девушка, глядя на него пристально. — Вот откуда у тебя шрамы… Поверь мне, эта связь никогда не разорвется. Бывшие жены, бывшие господа, бывшие друзья… В таких делах не бывает «бывших». Люди, с которыми тебя когда-либо связывали тесные узы, не отпустят тебя до конца твоих дней. Они вечно будут стоять на твоем пути. Они вечно будут жить в твоей душе. И в любой миг — в любой, Евтихий, поверь мне! — они могут возникнуть перед тобой и потребовать своего. Это произойдет, когда ты меньше всего будешь ждать, когда ты вообще не будешь готов к подобной встрече… Я очень хорошо понимаю тебя. Сейчас. — Она покусала тонкий пальчик в попытке приглушить страдание. — Слишком хорошо я понимаю тебя, Евтихий… Иди к нему.

Неожиданно Евтихий коснулся ее локтя.

— Ты не могла бы… Деянира… пойти со мной?

Не дожидаясь, пока Евтихий подчинится, Авденаго приблизился к нему сам.

— Привет, Этиго, — сказал он беспечно. — Ты тоже здесь. Это случайность?

— Нет, — угрюмо отозвался бывший раб. — Не случайность. Я следил за тобой почти от самого замка.

— Почему?

— Не знаю… Стало любопытно.

— Почему?

— Плащ, — криво улыбнулся Евтихий. — Этот плащ ты снял с убитого солдата. Ты переоделся и поехал в Гоэбихон.

— Возможно, у меня тут есть одно дело.

— Вот и я так подумал. И не называй меня больше «Этиго». Мое имя — Евтихий. Помнишь? Евтихий.

Авденаго перевел взгляд на Деяниру. Девушка знала, что рано или поздно этот момент наступит, и подготовилась. Она встретила взор светлых глаз чужака холодно и надменно. Авденаго хмыкнул.

— Твой спутник — невежда, но ты должна простить его, прекрасная дама: он увидел меня и просто потерял голову.

Девушка созерцала его, стараясь не утратить высокомерного вида.

— Меня зовут Авденаго, — продолжал молодой человек. — Этиго… То есть, Евтихию следовало меня представить — так, кажется, это делают в приличных домах Лондона?

Она вздрогнула всем телом, как будто он ее ударил.

— Меня зовут Деянира, — произнесла она после долгой паузы. — Говори, что тебе нужно, и убирайся, пока я не позвала стражу. Учти, я — уважаемая мастерица гильдии гобеленщиков, и если ты…

— А, да брось ты, красавица, — развязно ухмыльнулся Авденаго. — Твой милейший Евтихий тебе не объяснял, кто он такой — и кто такой я?

— Возможно, — сказала Деянира.

— Мое имя тебя не пугает? — Авденаго насмешливо погрозил ей пальцем. — Неужели гильдия гобеленщиков так могущественна?

— Неужели твое имя более могущественно, чем гильдия гобеленщиков? — парировала Деянира.

— Отлично! — воскликнул Авденаго, потирая руки. — Она не разбирается в именах, и это меня возбуждает. А, Этиго? Тебя это не возбуждает?

— Прекрати, — с трудом выговорил Евтихий. Присутствие Авденаго как будто душило его, не позволяло глотнуть воздуха.

— Хорошо. Прекращаю. Видите вот эту гробницу, дети мои? — Авденаго указал на здание посреди площади. — Мне нужно забраться внутрь.

— Это кощунство, — сказала Деянира.

— Знаю, — кивнул Авденаго. — Но мне очень нужно. Я не прошу вас идти со мной, но… Этиго… То есть, Евтихий… Раз уж мы так удачно с тобой встретились, — не согласился бы ты посторожить? Если появится стража, отвлеки ее, пожалуйста. Любым способом. Ну хоть подерись с этой милой дамой. Как ты полагаешь, если ты начнешь бить госпожу Деяниру, а госпожа Деянира при этом начнет лупить тебя, — стражники заинтересуются?

Евтихий сжался. В его груди как будто начал расти огромный, ледяной камень.

— Ты уверен, — произнесла Деянира отчетливо и без всякого страха, — ты уверен, Авденаго или как там тебя, что в лучших домах Лондона принято драться с прекрасными дамами?

Авденаго молча взял ее лицо в ладони. Несколько мгновений он всматривался в ее глаза, потом чмокнул в нос и весело произнес:

— Стало быть, вы оба согласны!

— Погоди, — хрипло выговорил Евтихий. — Кто ты на самом деле, Авденаго?

— Два вопроса, — Авденаго растопырил два пальца и указал ими на Евтихия, точно делая ему «рога». — Почему ты спрашиваешь об этом? И почему ты спрашиваешь об этом теперь?

— Я до сих пор не знаю, кто ты такой… а сейчас ты опять появился и требуешь, чтобы я что-то делал для тебя, — сказал Евтихий. — Я ведь могу и отказаться!

— Но не отказался и не откажешься, — уверенно ответил Авденаго. — Я уже говорил тебе, кто я. Я человек — но только по крови. И намерен воспользоваться этим обстоятельством на благо моему истинному народу.

— Где ты был все это время?

— В Гоэбихоне, как и ты.

— Я нашел себе жилье, работу… — продолжал Евтихий, явно осмелев. — А ты? Я же знаю, что в Гоэбихоне нет постоялых дворов.

— Я тоже это знаю! — засмеялся Авденаго. — Ладно, крестьянская морда, расскажу тебе мой самый главный секрет. Человек вполне может проспать пару ночей под мостом и пару дней ничего не есть. Он от этого не умрет. Вообще никак не пострадает. Я — лучший солдат, чем ты, Евтихий. Ты слишком заботишься о сохранности своего тельца. Это в тебе от мелкого собственника. Постарайся избавиться от подобной озабоченности, потому что когда-нибудь она может тебя погубить.

— Тебя тролли этому научили?

— Люди, Евтихий, люди… Хватит болтать о троллях, да еще на ночь глядя. Ты напугаешь даму.

Деянира фыркнула, всем своим видом показывая, что напугать ее не очень-то просто.

Авденаго щелкнул пальцами и направился к гробнице.

* * *

Тьма была вязкой. Ее приходилось раздвигать руками, разрезать ножом. И еще Авденаго ощущал некое удивление, исходившее от этой субстанции. Десятилетиями ни один человек не осмеливался войти сюда. Никто не тревожил покой, создаваемый в гробнице. Здешняя тишина сгущалась год за годом. Она была желанной. Она была почитаемой.

Авденаго оказался первым за много лет, кто проник в гробницу.

Он ослеп и оглох. Мрак облеплял его, как будто он погрузился в банку с черным желе. Двигаться приходилось наугад. Где-то здесь лежит истлевшее тело. Впрочем, не исключено, что оно вовсе не истлело, а напротив — сохранилось в неприкосновенности.

«Странными способами люди могут почитать своих героев, — думал Авденаго. — Взять тот же мавзолей Ленина. Целый институт завели, чтобы труп не разваливался. А бабушку сожгли и в вазочке сунули в стенку колумбария. Клумба такая, с покойниками. С их пеплом. Да ну, лучше пусть вообще прах развеют. И вообще, какое дело покойнику, как его похоронят».

Тьма набивалась ему в глаза, в рот, в ноздри. Авденаго обтирал лицо рукавом, но это ему не помогало. Он и без того был совершенно слеп. Комки приклеивались к его пальцам, и он утрачивал осязание — последнее из пяти чувств, что связывали его с действительностью.

Спустя некоторое время он понял, что уже вечность барахтается в гробнице. Как и Кохаги с его деревянной ногой. Вечность без просвета, без надежды, без выхода.

А потом тьма набросилась на него.

* * *

— Что он говорил о троллях? — спросила Деянира, беспокойно поглядывая на гробницу.

— Это я говорил о троллях, — уточнил Евтихий. — Ничего особенного.

— Авденаго — он ведь твой бывший хозяин…

— Сейчас это не имеет значения, — ответил Евтихий. — Он больше надо мной не властен.

— Он у тебя вот здесь, — она коснулась пальцем его лба. — Ты не в силах избавиться от него.

— Не имеет значения, — повторил Евтихий. — Особенно после того, как он умрет.

— А как он умрет?

— Очень просто — я убью его.

— Ты сможешь убить человека?

— Он не человек, Деянира. Он ведь сам признался — ты же слышала! Он тролль.

* * *

Авденаго никогда не подозревал, что боль может терзать сразу отовсюду. Незримые зубы впивались в его тело, грызли его кости, мусолили мясо, острые иглы впивались в глаза, в уши. Волосы слиплись на голове, их как будто пытались вырвать из скальпа. Он даже не мог кричать: тугие кольца перехватили горло, тысячи крохотных иголок вошли в кожу.

Хрипя, Авденаго повалился на колени. Превращенная в оружие, субстанция утратила свою вязкость и позволила человеку упасть. Она тотчас навалилась сверху, давя на грудь и живот.

Щекой Авденаго ощутил вдруг угол какого-то сундука или стола. Этот предмет отличался от всего, что находилось в гробнице. Он был сделан из чего-то более определенного, нежели тьма. Скорее всего, из камня. Сейчас Авденаго ни в чем не был уверен: единственное, что он в состоянии был ощутить по-настоящему, была боль. Из последних сил он протянул вперед руку и ухватился за камень. Гроб. Это был гроб.

Авденаго раскрыл рот и заорал, выталкивая из глотки крик и вместе с ним черные плевки. Тьма на миг раздалась, в единственной краткой серой вспышке Авденаго разглядел каменный стол и на нем — тело человека с деревянной ногой. Потом все исчезло, и тьма набросилась на свою жертву с удвоенной яростью.

Но Авденаго уже успел увидеть все, что ему требовалось.

Он сделал еще одно усилие и сомкнул пальцы на деревяшке.

* * *

— Гробница Кохаги — святыня, — сказала Деянира, беспокойно поглядывая на здание. — Нельзя допустить, чтобы он просто вошел туда и осквернил ее. Это — оскорбление для города…

Внешне оно выглядело совершенно так же, как и обычно: затемненные окна, красивый резной фасад — и никого поблизости. Пару раз мимо парочки прошли городские стражники, но Деянира и Евтихий совершенно не привлекли их внимания.

Когда стражники скрылись, Евтихий обратился к своей спутнице:

— Почему мы не попросили их о помощи?

— Потому что они не войдут в гробницу, — ответила Деянира. — Потому что не поверят нам, будто кто-то оказался настолько дерзким, что нарушил запрет. И наконец потому, что гробница сама уничтожит святотатца.

— А если нет? — тихо спросил Евтихий.

* * *

Деревянная дубинка на диво легко оказалась в руках Авденаго. Впрочем, чему тут поражаться: плоть, к которой она крепилась, давным-давно истлела. Тьма не смогла сберечь тело умершего героя в сохранности, она лишь пыталась сохранить для него покой.

Тысячи гневных голосов заскрежетали в ушах у Авденаго, когда он с силой оттолкнул от себя тьму дубинкой. Комки слизи лежали на его отяжелевших веках, и только поэтому он не ослеп, когда яростная вспышка света вырвалась из гробницы. Свет этот был таким ядовитым и мощным, что, казалось, грозил уничтожить все живое.

Авденаго почувствовал, как проваливается пол у него под ногами. Одной рукой держа дубинку, другой он ухватился за край окна и повис над пропастью. Крики становились все громче, хотя это было, вроде бы, совершенно немыслимо. Несколько раз Авденаго казалось, что он различает звон мечей, но такого, конечно, быть не могло.

Он бросил дубинку в окно, уцепился за подоконник обеими руками и выпрыгнул из окна.

И очутился на улице.

Здесь все осталось по-прежнему, только немного сгустились сумерки. Тихий прощальный свет заливал дома и площадь, угасающие лучи скользили по безмолвному резному фасаду гробницы. Кругом царило безмолвие.

Забрызганный липкой черной жижей, Авденаго был оглушен этой тишиной. Он даже не сразу увидел, что Евтихий идет к нему навстречу, на ходу вытаскивая из ножен кинжал.

Бывший раб безмолвно набросился на бывшего хозяина.

Первый удар пришелся Авденаго на правую сторону груди: кинжал вошел в плоть, и на плаще появилось еще одно бурое пятно. Евтихий выдернул нож и снова занес руку. Теперь Авденаго увернулся и упал на колени. Евтихий накинулся на него сверху, как коршун. Авденаго успел перекатиться набок. Кинжал, с силой ударившись о камни мостовой, высек искры.

Рыча от боли, Авденаго поднял дубинку, намереваясь отбить очередную атаку. Евтихий неловко махнул кинжалом и промахнулся, зато не промахнулся Авденаго: дубина, взятая в гробнице Кохаги, попала прямо по голове Евтихия.

И случилось то, чего не ожидали ни Евтихий, ни наблюдавшая за поединком Деянира, ни сам Авденаго.

Евтихий исчез.

* * *

Деянира подбежала к раненому и принялась бить его кулачками, не разбирая — по лицу, по голове, по раненой груди.

— Где он? Где он? — повторяла девушка.

Авденаго не шевелился, не делал ни малейшей попытки увернуться или хотя бы закрыть лицо. Он лежал под градом ударов и собирался с силами, а их становилось все меньше.

— Где он? — кричала вне себя Деянира.

Наконец Авденаго рывком сел и тут же рухнул обратно на мостовую.

Деянира наступила на дубинку:

— Не прикасайся! Не прикасайся к ней!

— Дура, — прошептал Авденаго.

Деянира плюхнулась рядом с ним и разрыдалась. Авденаго равнодушно смотрел, как слезы стекают по ее бледным щекам, капают с кончика востренького носа.

— Что с ним? — пробормотала она, глядя прямо перед собой, как будто в надежде услышать от пустоты какой-то внятный ответ. — Что с ним случилось? Куда он пропал?

— Какая тебе разница, красавица, — шептал рядом с ней Авденаго. — Он ведь все равно собирался уйти от тебя.

— Откуда ты знаешь? — Она яростно накинулась на него и снова занесла кулак, но теперь Авденаго перехватил ее руку. — Откуда тебе знать, животное!

— Я не животное.

— Ты тролль! Он сказал мне, кто ты. Ты тролль!

— Я его господин, — сказал Авденаго. — Я волен был сделать с ним что угодно.

— Ты отпустил его.

— Это не имеет значения.

— Животное.

— Дура.

Она вырвалась из его хватки, передернула плечами.

— Что ты себе позволяешь?

— Я позволяю себе ровно то, что позволила мне ты, Деянира, — сказал Авденаго. — И… перевяжи меня какой-нибудь тряпкой, а? По-моему, твой приятель пырнул меня слишком сильно.

— По-твоему, я сейчас буду возиться с твоими ранами? Пачкать руки твоей кровью и этой дрянью, которой ты вымазался?

— Это священная тьма из священной гробницы, — возразил Авденаго. — Помоги мне, Деянира, и я уберусь из города. Ты больше никогда обо мне не услышишь.

— Ну вот еще! — рассердилась она. — Что ты сделал с Евтихием?

— Клянусь — понятия не имею, — Авденаго вздохнул. — Слушай, я сейчас сознание потеряю, сделай что-нибудь… — предупредил он.

Она выпрямилась, стоя рядом с ним на коленях, и громко закричала:

— Стража!

* * *

Когда Авденаго открыл глаза, он обнаружил, что находится в очень светлом, выбеленном помещении с низким потолком. На стенах висело оружие, по большей части очень ржавое или сломанное.

Очевидно, это были трофеи, взятые в каких-то давних сражениях. Горожане, сами по себе люди не воинственные, обладали поразительной мстительностью по отношению к тем, с кем приходилось сходиться на поле брани. Частично эта мстительность проявлялась в том, как они относились к «пленному оружию». Наверняка сохранились и другие свидетельства, вроде хвастливых и нудных «героических хроник».

Авденаго очень внимательно оглядывал комнату, в которой проснулся. Любая мелочь могла помочь ему выбраться или погубить. Он еще не знал, как ему быть. Следовало собрать информацию. Одинокий шпион-засланец всегда с этого начинает, особенно после очередного провала.

В том, что имеет место именно провал, Авденаго не сомневался: он ранен и в плену, а добытый с такими трудами и опасностями артефакт исчез.

Комната, где находился Авденаго, была довольно просторной и, несмотря на низкие потолки, воздуха в ней хватало. Когда-то Миха Балашов (еще бы вспомнить, кто это!) слышал от своего школьного учителя презрительное упоминание о низких потолках. «Потолки высотой меньше четырех с половиной метров, — морщился Николай Иванович, — воспринимаются жителями „старого фонда“ как гроб. Я говорю вам это для того, чтобы вы имели представление о том, что такое низкий потолок и высокий. Не только в плане жилья, но и касательно всех прочих требований к жизни. В первую очередь — к интеллектуальным… Боже, для чего я сотрясаю воздух! Всех вас вскормила помойная труба Купчино и расплющила Ульянка. В самом лучшем случае ваша духовная родина — бывшая Уткина Заводь, с чем всех вас и поздравляю».

Это было, кажется, не вполне справедливо… Восстанавливая сейчас в памяти тот странный монолог Николая Ивановича (а все монологи учителя были в той или иной мере весьма странными), Авденаго приходил к пониманию одной исключительно простой вещи. Николай Иванович рассуждал как тролль, и логика у него была троллиная. Конечно, если сопоставлять, то Николай Иванович — скорее, тролль из высших. Из самых высших. Но к людям он совершенно очевидно относился как к представителям чуждой ему расы.

Размышления Авденаго были прерваны появлением капитана городской стражи. Авденаго едва было не сказал ему:

— Голубчик, поспешили. Я еще не завершил осмотр помещения и не закончил анализ ситуации в целом. Не могли бы вы быть так любезны — не оставили бы вы меня в покое еще на полчасика?

Черт. Слишком рано.

Капитана сопровождали двое стражников. Один посматривал на Авденаго угрюмо, другой вообще на пленника не смотрел — таращился в окно на яркий день, скучал. Его, небось, ждет-поджидает подруга. Какая-нибудь дочка булочника с глазами, как чернослив, и сиськами, как булочки. Уж конечно, с такой тискаться куда веселее, чем торчать в казарме.

«Ничего, сукин сын, поторчишь в казарме», — злорадно подумал Авденаго. Настроение у него улучшилось.

Капитан остановился в пяти шагах от широкой лавки, на которой лежал пленник, и сказал:

— Так. Определимся. Ранение верхней части груди. Дыхание без всхлипов. Городская казна заплатила доктору за ночной вызов восемь голов. Следовательно, твой долг городской казне — десять голов.

— Два вопроса, — откликнулся Авденаго и растопырил два пальца. — Почему десять голов следуют из восьми? Это первый вопрос. И второй: чьи головы я должен добыть и с какой скоростью?

— Два ответа, — в тон ему сказал капитан. К счастью, типично троллиная манера выражаться была в Гоэбихоне пока что неизвестна. — Десять следуют из восьми вследствие процентов. Процентная ставка для пришельцев и чужаков в Гоэбихоне высока. Это понятно? Второй вопрос лично я склонен расценивать как шутку дурного пошиба. Она не смешная! — заорал капитан в лицо Авденаго. — Ты нарушил общественный порядок, напугал члена гильдии гобеленщиков.

— Угу, члена я напугал, — сказал Авденаго. — Очень она напугалась, сдала меня ментам, маленькая сучка.

— Поскольку твое состояние позволяет вести допрос, — продолжал капитан, — вставай.

— А лежа никак? — осведомился Авденаго.

Капитан едва заметно двинул бровью, указывая солдатам на Авденаго. Те мгновенно бросились к раненому, вздернули его на ноги и подтащили к стене. Авденаго висел у них на руках, ступни его болтались, как будто ему перебили щиколотки. Только сейчас Авденаго заметил расчудесные ржавые цепи, болтающиеся под низким потолком.

«Прелестно, — подумал он. — Они намерены меня пытать».

Капитан уселся за стол, приставленный к окну. Авденаго, цепляясь за солдат, стоял перед ним.

Капитан кивнул на цепи:

— Подпорки нужны?

— Обойдусь, — ответил Авденаго.

Солдаты отошли от него. Он качнулся и чуть не упал, но удержался, схватившись за край стола.

Капитан ударил его по пальцам, чтобы выпустил столешницу.

— Не смей трогать!

— Угу.

— Я же тебя спрашивал, нужны подпорки или нет?

— Нет.

Капитан помолчал, рассматривая пленника. Авденаго являл собою неприятное зрелище. Он не имел пока что возможности полюбоваться на себя в зеркало, но не без оснований подозревал, что ничего вдохновляющего там бы не увидел. Веки по-прежнему горели, хотя склизких комков на них больше не было, — очевидно, доктор смыл, когда занимался раной. Исцарапанный, чумазый, красноглазый, светлые волосы слиплись и торчат дыбом.

Капитан вытащил из кошелька монету с изображением чьего-то профиля и показал Авденаго:

— Голова. Видишь? Это называется голова. Десять таких штук ты должен городскому магистрату. Никакие другие головы не приноси.

— А, — сказал Авденаго. — Ну тогда понятно.

— Не притворяйся, будто никогда в жизни не видел денег! — взорвался капитан.

— Ну да, — сказал Авденаго. — Я не притворяюсь.

Капитан подвигал скулами, сражаясь с желанием избить пленника и бросить его подыхать. Авденаго почему-то забавляла эта внутренняя борьба. Дела обстояли хуже некуда, а ему было весело. Не исключено, что подобные вещи как раз и начинаются, когда терять тебе уже абсолютно нечего.

— Ты чужак, — выговорил наконец капитан.

— Это кому как, — отозвался Авденаго. — Есть в мире существа, для которых я свой. Хоть в это и трудно поверить.

— Цель приезда в Гоэбихон?

— Знакомство с достопримечательностями — подходит?

— Еще раз спрашиваю: цель приезда в Гоэбихон?

— Искал работу. Это тоже не подходит?

— Здесь нет работы для чужаков. Назови цель своего приезда в Гоэбихон?

— Хотел поживиться кое-чем.

— Ты вор?

— Зачем так грубо? — возмутился Авденаго.

— Еще раз спрашиваю: ты вор?

— Вовсе нет!

— Не вижу доказательств того, что ты не вор.

— Я убивал, а воры не убивают.

— Нет никакой связи, — покачал головой капитан.

— Связь такая же безупречная, как между восемью и десятью головами, — заверил Авденаго. — Одно вытекает из другого.

Капитан не знал, как возражать, поэтому принял наилучшее решение: он вернулся к изначальной теме допроса.

— В Гоэбихоне нет никакой поживы для чужаков. Как ты оказался в городе?

— Случайно, — сказал Авденаго. — Я сбился с дороги. Искал путь в какой-нибудь замок, где нужны воины. После того, как Серая Граница сдвинулась…

Капитан помрачнел, посерьезнел.

— Ты был там, когда это произошло? — спросил он совершенно другим тоном.

Авденаго кивнул.

Капитан подался вперед:

— И как это… как это произошло?

— Ужасно, — сказал Авденаго. — Она накрыла все серым покрывалом. Но замок Гонэл держится, хотя сама защитница мертва.

— Это ненадолго, — произнес капитан серьезным тоном.

Авденаго насторожился:

— Что ненадолго? По-твоему, она мертва ненадолго и скоро воскреснет и займет прежнее место в строю?

Капитан побледнел.

— Не смей издеваться… над священными понятиями! — процедил он сквозь зубы. — В замке появится новая защитница, вот что я хотел сказать. Не притворяйся, будто этого не знаешь… И не… не… Ты, наверное, думаешь, что я — тыловая крыса? Засел в благополучном и безопасном местечке, пока другие проливают кровь? Ну так вот, командовать городским гарнизоном и охранять порядок… — Горло у него перехватило, и он замолчал, сверля Авденаго глазами.

Тот пожал плечами.

— Тебе будет легче, если я признаюсь, что вовсе о тебе ничего не думал?

Капитан тяжело перевел дыхание.

— Итак, ты очутился в Гоэбихоне случайно, — произнес он ровным тоном. — Что произошло на площади?

— А разве мамзель член гильдии ничего не рассказала? — удивился Авденаго. — Мне почему-то думалось, что у ней язык без костей и все такое. Небось, такого наболтала…

— Мы не подвергали допросу члена гильдии гобеленщиков, — ответил капитан. — Отвечай на вопрос.

По тому, как он моргнул, Авденаго вдруг догадался: девушку, конечно же, расспрашивали о происшествии, но она ни словом не обмолвилась об ограблении гробницы Кохаги. Авденаго едва мог поверить в свою удачу. Что ж, если он все-таки ошибается, то чертов капитан успеет вытрясти из него правду. Для правды время всегда найдется — не то что для лжи. Хотя ложь, несомненно, предпочтительней и удобнее.

— Я уже понял, что никакой работы и никакой поживы для чужаков в Гоэбихоне быть не может, — сказал Авденаго. — И бесцельно гулял по городу, чтобы дождаться рассвета и уйти.

— Где ты ночевал? — перебил капитан.

— Нигде, — ответил Авденаго. — В Гоэбихоне нет постоялых дворов, а никаких знакомств здесь я завести не успел.

— Что ты ел?

— Ничего я не ел! — рассердился Авденаго. От голода у него кружилась голова, и он старался забыть об этом, а капитан опять напомнил. — Вы тут все помешались на жратве! Человек может дня три ничего не есть — и ничего ему не делается. Никогда не пробовали? Попробуйте. Помогает от ожирения мозгов… — Он помолчал, чтобы успокоиться, и добавил: — Ну так мне продолжать?

Капитан кивнул. Лицо у него было очень злое.

— Я гулял себе и никого не трогал, и вдруг на меня набрасывается какой-то злоумышленник. Только не удивляй меня уверениями в том, что в Гоэбихоне не водятся злоумышленники.

— Не водятся, — сказал капитан. — По крайней мере, их нет там, где есть я.

— Ну так тебя не было там, где был я, когда на меня напали! — отрезал Авденаго. — И будь Гоэбихон таким чистеньким, как при коммунизме, здесь не потребовалось бы содержать городскую стражу. Меня ударили ножом. Да я сам на ваш магистрат в суд подам! Мирных прохожих с ножом атакуют, а потом еще десять голов требуют!

Капитан щелкнул пальцами:

— Не отвлекайся.

— Ну, пырнули меня, чего тут отвлекаться… Я и упал. Тот скрылся, а девочка эта, член гильдии, мимо шла и позвала на помощь. Вот и вся история.

— Угу, — сказал капитан. — Что ж, не смею задерживать. Ты волен уйти отсюда.

— Отлично! — обрадовался Авденаго.

— Содержать тебя под стражей и кормить смысла нет, — прибавил капитан. — Ты оправдан. Ты не преступник.

— То есть, мне разрешается покинуть вас? Слишком хорошо, даже не верится!

— Разумеется. Иди.

Капитан сделал небрежное движение кистью руки.

Авденаго, пошатываясь и хватаясь за стену, двинулся к выходу.

— До выплаты десяти голов ты не имеешь права уходить из Гоэбихона, — прибавил капитан, глядя ему в спину.

Авденаго замер на месте. Потом медленно, стараясь не упасть, обернулся.

— Мне негде жить, нечего есть… Из тюрьмы меня выставляют, не накормив. И при этом я должен околачиваться в Гоэбихоне, пока не выплачу долг?

— Ты очень точно обрисовал ситуацию. Если ты умрешь, твое тело будет отдано доктору для препарирования. Он согласен взять трупом.

— Логично, — буркнул Авденаго. — Нет голов, давайте тело. А тело появится здесь самое позднее через неделю.

— Приблизительно так, — подтвердил капитан и улыбнулся.

* * *

В доме было пусто — ни мастера Дахатана, ни Евтихия. Деянира уныло смотрела на неоконченную работу. В таком настроении к гобелену прикасаться нельзя. Можно напортить то, что создавалось с такими трудами и так вдохновенно.

Девушка бродила по комнатам, надолго прилипала к окну, но ничего интересного не обнаруживала — ни в доме, ни на улице. «Это оттого, что на душе пустота, — думала она. — Когда на душе радостно, весь мир наполняется любопытными вещами. А когда нападет тоска — кажется, будто кругом такие рожи, что и плюнуть жалко».

И тут она услышала стук в дверь.

Сердце так и ухнуло в груди: наверняка это Евтихий! Девушка встрепенулась, бросилась вниз, в прихожую.

Когда вчера вечером он вдруг исчез, Деянира в первые минуты попросту не поняла, что случилось. А потом впала в панику. Она позвала стражу просто потому, что не могла оставаться одна — наедине с истекающим кровью человеком. Бросить Авденаго она не посмела. Она не любила отягощать свою совесть. Даже денег никогда не брала в долг. А уж отправить на тот свет некоего человека, пусть даже неприятного… Может быть, и не существует мстительных покойников, время от времени навещающих убийцу (в полнолуние, скажем). Но не исключено, что они все-таки существуют.

Конечно, Деянира даже в мыслях не допускала, что между ней и Евтихием может возникнуть какая-то связь. Однако определенная привязанность все-таки существовала. Он помогал ей по хозяйству, слушал ее рассказы, пытался рассказывать сам. Угождал ей во всем. Возможно, видел в ней высшее существо. Более развитое и достойное.

Ну и потом, он все-таки привлекательный мужчина…

Но на пороге стоял не Евтихий.

— Авденаго! — Деянира не скрывала разочарования. — Что тебе здесь нужно?

— Я, пожалуй, войду, — отозвался Авденаго. — Посторонись-ка, а то придется сбивать тебя с ног. Чего бы не хотелось, учитывая обстоятельства.

— Какие обстоятельства? — Она пропустила его в дом и пошла за ним следом.

— Слабоват я, чтобы сбить с ног кого-либо, — признался Авденаго. — Даже такого заморыша, как ты.

Деянира задохнулась от негодования:

— Что ты себе позволяешь?

— Только то, что ты мне позволяешь, Деянира, — парировал он. — Слушай, женщина, накорми меня… Пожалуйста! В этом городе меня взялись уморить голодом. Будь милосердна. Ты уже один раз спасла меня от смерти — сделай это еще раз, а?

Она поджала губы и не ответила.

Авденаго весело улыбнулся.

— Вот и договорились.

Он пробрался на кухню и под мрачным взглядом Деяниры умял две здоровенных хлебных лепешки, навалив сверху кусище кровяной колбасы. У него сразу же разболелся живот.

— Неужели тебе не хочется немножко поисцелять меня? — спросил Авденаго. — Обещаю стонать, хватать тебя за руку и в бреду признаваться в любви. А?

— Чего мне хочется, так это тебя выгнать, — ответила она.

— Я должен отлежаться, — настаивал он. — Неужели ты не пустишь меня в свою постель? Сама можешь туда не ложиться, я вполне довольствуюсь обществом подушки и одеяла.

— Нет, — фыркнула Деянира. — Ты поел. Теперь убирайся.

Он вздохнул.

— Хорошо, Деянира, я уйду, но сперва отдай мне ту штуку, которую я с риском для моей бесценной жизни вынес из гробницы.

— Так ты за этим приходил? — Казалось, Деянира не верит собственным ушам. — За палкой?

— Вообще-то я приходил поесть, — признался Авденаго. — Но и за палкой тоже. Где она?

— Так уж я тебе и сказала!

Деянира явно обрадовалась возможности повредничать. Она была сердита на Авденаго, она скучала и жаждала развлечений.

— Тебе нравится мучить мужчин? — сказал Авденаго. — Бить их кнутом, связывать, втыкать им под ногти вилки и китайские палочки для еды?

Она побледнела и пристально посмотрела на него.

— Ты — тролль? — спросила Деянира.

— А что, с этим есть какие-то проблемы? — удивился Авденаго. — Расовые предрассудки? Их в Гоэбихоне до сих пор не изжили? Отсталые вы какие-то.

— Ты тролль? — повторила она.

— Это тебе Евтихий сказал? Ну да, я тролль. Теперь тебе легче?

— Тролли — враги, — убежденно произнесла Деянира. — Они злые. И твое поведение это только подтверждает.

— А-га, — протянул Авденаго. — Меня пырнули ножом, и это подтверждает мою агрессивность. Я очень опасен. Валюсь с ног от голода, такой вот я опасный.

— Больше не валишься.

— У меня теперь живот болит, — напомнил он.

— Не надо было так жутко лопать.

— Ничего не поделаешь, — сказал Авденаго. — Зов природы. Когда очень хочется есть, забываешь об осторожности и жрешь всякую пакость, вроде этой колбасы… Сколько столетий она тут хранилась прежде, чем я оказал вам услугу и избавил кухню от дурнопахнущих предметов?

— Убирайся, — приказала Деянира. Она видела, что ей не переиграть собеседника, и страшно злилась.

— И не подумаю, — хмыкнул Авденаго.

— Я позову стражу, — пригрозила она бессильно.

— Зови, зови. Я им расскажу, что ты мужчин к себе в отсутствие мастера водишь. Тебя за разврат сразу из гильдии пинком под зад!

— Как ты разговариваешь! — закричала девушка, бессильно сжимая кулачки.

Одним прыжком Авденаго преодолел разделяющее их расстояние и схватил ее за запястья.

Она дернулась, закусила губу.

— Пусти! Больно.

— Тебе и должно быть больно, — сообщил Авденаго. — Так, знаешь ли, и было задумано. Я тролль. Где палка, которую я вытащил из гробницы?

— Это не твое! Это собственность города!

Он прижал ее к стене и стиснул пальцы еще крепче.

— Останутся синяки, Деянира. Побереги свои руки, они тебе понадобятся для работы, — предупредил Авденаго.

— Тролль!

— Дура! Где палка?

— Отпусти.

— Скажешь, где палка?

— Отпусти.

Он приложил ее о стену — сильнее, чем намеревался. Девушка стукнулась головой, зубы ее лязгнули — и вдруг она закатила глаза и начала оседать.

Авденаго перепугался: уж не сломал ли он ей шею. Вроде бы, бил несильно. Да и не бил вовсе…

Он поддержал ее, чтобы не грохнулась, и сморщился от боли: рана в груди тотчас дала о себе знать. Отнести Деяниру на руках в спальню (по лестнице на второй этаж) Авденаго, разумеется, не мог. Поэтому он устроился рядом с ней на полу и для начала убедился в том, что девушка все еще дышит.

Он ощупал ее всю — не сломано ли, в самом деле, чего. Хрустело жутко, как вспомнишь — мурашки по коже. Да нет, вроде бы, цела девчонка. Синяки на запястьях, конечно, останутся жуткие, но это не очень-то страшно.

Он зачерпнул медным ковшиком воды и поднес к ее губам.

— Выпей-ка. Дурочка.

Она глотнула, закашлялась и распахнула глаза. Очень злой взгляд, очень.

Авденаго низко наклонился над ней. Так низко, что она ощущала тепло его дыхания.

— Где палка, Деянира?

— Зачем… тебе эта штука? — спросила она, задыхаясь и отталкивая ковшик.

— А зачем ты ее забрала, когда твой дружок ткнул меня ножом? Только хватит рассказов о том, что это «собственность города». Зачем ты взяла мою вещь, Деянира?

— Чтобы стража не задавала вопросов, — ответила наконец Деянира.

— Тебе не нужны вопросы?

— Никто не любит вопросов, — она все еще пыталась уйти от прямого разговора.

— Слушай, красавица, давай так: я отвечу на любой твой вопрос, если ты ответишь на мой.

— Это такая троллиная игра?

— Да, и при том зачастую ужасно, ужасно неприличная. Но тебе об этом лучше не знать, ведь ты девственница.

— В Гоэбихоне это не порок.

— Где та штука, которую я вытащил из гробницы, Деянира?

— Ты расскажешь мне, где теперь Евтихий?

Они долго молчали, рассматривая друг друга. Потом Авденаго осторожно коснулся ее ладоней.

— Ты мне поверишь, если я скажу, что не знаю?

Она покачала головой и горестно проговорила:

— Мне было хорошо с ним. Мы просто разговаривали. Я никогда так с людьми не разговаривала, как с ним, даже с подругами.

— Да не подруги-то, небось, и были, — со знанием дела кивнул Авденаго.

— Подруги как подруги… Но Евтихий… Он совсем другой. А ты убил его.

— Я его не убивал, Деянира. Это он пытался меня прибить. Отдай мне палку, и я попробую отыскать его.

— Где?

— Там, где он сейчас. Я действительно понятия не имею, что это за место. Вряд ли что-то хорошее. Любая вещь, созданная Джуричем Мораном, — это ловушка.

— О чем ты говоришь? — медленно произнесла девушка.

— О палке, которую я вытащил из гробницы. Ее создал Джурич Моран, если ты когда-либо слышала о таком…

С Деянирой творилось что-то странное. Она то краснела, то бледнела. Пару раз она порывалась что-то сказать, но в последнее мгновение, передумав, закусывала губу и отворачивалась. Потом вскочила и выбежала из кухни.

Авденаго растянулся на полу, поглаживая себе живот. «В самом деле, — думал он, — что они кладут в эту идиотскую колбасу? Такой штукой в самом деле не только человека — тролля убить можно»…

* * *

Лошадь, которую Авденаго забрал у стражников, слушалась поначалу плохо. Авденаго, не слишком-то умелый наездник, промучился с ней целых два дня, потом она все-таки присмирела.

Охрана городских ворот Гоэбихона была по большей части чистой формальностью. Городу ничего не угрожало, приезжие появлялись там редко. Пошлину брали не на входе, а на выходе — еще один из обычаев Гоэбихона.

Когда Авденаго появился возле ворот, путь ему преградили скрещенные копья в руках городской стражи.

— В чем дело? — возмутился Авденаго. — Я свободный человек и желаю покинуть ваш убогий городишко. Ничего хорошего я тут не увидел. Между прочим, здесь меня прямо на улице ножом в грудь ударили, вот сюда… — Он показал, куда. — А городские власти даже не сделали вид, что пытаются поймать преступника.

— Городские власти спасли тебя от смерти, — возразил начальник караула. — Хотя лично я считаю, что твоя жизнь не стоит и десяти голов!

Авденаго не стал тратить время на разговоры. За время, проведенное в Гоэбихоне, он успел понять: здешние жители упрямы, привержены своим традициям, ненавидят чужаков и глухи к доводам рассудка.

Джурич Моран научил Авденаго с пренебрежением относиться к деньгам, а жизнь рядом с Нитирэном показала, что истинный тролль с легкостью обходится вообще без денег. Поэтому Авденаго замахнулся палкой, о которую опирался, как на трость, и ударил стражника по голове. Тот никак не ожидал нападения.

Исчезновение Евтихия осталось для Авденаго своего рода тайной: молодой человек не успел уследить за происходящим. У него самого темнело тогда в глазах от боли и голода.

Со стражником получилось иначе. На сей раз Авденаго видел все.

И больше всего это напоминало мгновенную смену кадра при монтаже: только что перед чужаком стоял улыбающийся, уверенный в себе солдат в кирасе с городским гербом — и вот уже ничего нет. Пустое место. Хлоп — и все.

Ни капелюшечки крови — а ведь бил Авденаго, не сдерживая руки и прямо по голове! Ни малейшего следа, даже кусок пирога, завернутый в платочек, который стражник держал в руке и наверняка должен был выронить, — даже это пропало.

Не дав другим опомниться и задержать его, Авденаго побежал. Он выскочил из ворот и только тогда обернулся. Стражники гнались за ним, издалека размахивая копьями. Они еще не вполне поняли, что, собственно, тут творится. Видели: чужак набросился на одного из них, потом вырвался, попытался ускользнуть.

Авденаго погрозил им своей палкой и, сильно хромая, двинулся вперед.

Сначала он решил было, что отделался от своих недругов, что они поняли наконец — с Авденаго шутки плохи, — и решили оставить его в покое. Но затем он услыхал за спиной стук копыт: его преследовал всадник.

Авденаго развернулся к нему лицом, поднял палку и стал ждать.

Солдат догонял его, даже не потрудившись вытащить из ножен меч. Очевидно, знал, что чужак ранен; стало быть, довольно будет толкнуть его конем, сбить с ног — и можно уже вязать и тащить обратно в город.

Авденаго наставил палку на всадника так, словно был шотландским пехотинцем из «Храброго сердца». Удачный приемчик. Жаль, палка коротковата, но тут уж ничего не поделаешь. Главное — попасть в стражника и ткнуть его как следует, а там уж остается полагаться на искусство Джурича Морана. В первые два раза, вроде как, не подвело, не подведет авось и в третий.

Удар при столкновении был так силен, что Авденаго завопил. Он отлетел в сторону шагов на пять, грохнулся спиной о землю. Из раны потекла кровь, перед глазами все дьявольски завертелось.

«Странная штука — боль, — подумал Авденаго. — Это целая вселенная, в которой нет ничего, кроме боли…»

И едва лишь первая мысль мелькнула у него в голове, как вслед за ней пришла и вторая: «Стало быть, я не потерял еще сознания».

Лошадь подтолкнула его мордой. Любопытная скотина. Авденаго открыл глаза. Совсем близко от его лица моргал удивленное, потрясающе красивое лошадиное око. Авденаго потянулся руками к лошадиной гриве. Животное восприняло этот жест так, будто человек намеревался угостить его, и вместо гривы Авденаго ощутил под пальцами мягкие ищущие губы. Не веря собственному разочарованию, лошадь несколько раз прожевала воздух над ладонью человека. Ничего.

Авденаго все-таки встал. Лошадь с интересом наблюдала за ним. Она не собиралась ему помогать, но и удирать в ее планы явно не входило.

Он подобрал палку, сунул ее за пояс. Оказалось — неудобно. Взял в зубы, едва не вывихнул себе челюсть.

В конце концов он просто зажал ее в кулаке, как дротик, и попробовал взгромоздиться в седло. С десятой попытки ему это удалось. Впрочем, он не считал. Может быть, попыток было и больше.

Когда из города выслали в погоню еще одного всадника, Авденаго уже и след простыл.

## Глава пятнадцатая

Геранн неподвижно сидел в седле и ждал. Он знал, что Нитирэн не начнет сражения, не предложив условий сдачи. Сдаваться Геранн, естественно, не собирался, но ему хотелось оттянуть время атаки троллей, оценить силы врага, прикинуть — нельзя ли применить какую-нибудь хитрость. Жаль, он слишком мало знает о верхушке нынешней троллиной аристократии. Там наверняка кипят страсти: зависть, ревность, стремление вырваться наверх, выслужиться. На этом можно было бы сыграть. Только теперь уже нет времени. Но посмотреть на них все-таки стоит.

Бок о бок с Геранном ждала Ингильвар. На ней были короткая туника ярко-красного цвета и огромный плащ, подбитый белоснежным мехом. Ноги Ингильвар оставались босыми — в знак того, что она не намерена покидать седло.

Только они двое.

Перед ними расстилалась пустота.

Это длилось минуту, и две, и десять. Затем послышался гул, ровный, отдаленный. Он как будто тянулся во времени, не приближаясь и не удаляясь, но постепенно весь мир наполнился этим звуком, и не осталось места ни для чего иного.

И вот тогда из-за горизонта показались острия копий с бунчуками и шлемы.

* * *

«Я всегда подозревал, что быть парнем из какой-нибудь Золотой Орды было здорово, — думал Авденаго. — И не в том дело, что сперва они наших расколотили, а потом наоборот, и так триста лет кряду; просто… это было здорово».

Он мчался бок о бок с Нитирэном, под косматыми знаменами, а вокруг катилась гигантская лава — троллиное воинство, черные всадники с толстыми копьями. Вся земля постепенно наполнялась гудением. Пылающая воля Нитирэна превратила землю в барабан и заставила ее угрожать врагам предводителя троллей. Почва колебалась под ногами у тех, кто до сих пор считал себя ее господином. Она рычала им об их заблуждении. Она им больше не принадлежала, потому что нашла себе владыку более достойного.

Радость бурлила в груди и горле Авденаго. Каждое мгновение он ожидал увидеть впереди светлую кавалерию из эльфийских замков: жиденькое золото против мощи густой, мясной темноты. От нетерпения он дрожал и так сильно стискивал зубы, что челюсти ломило. Сейчас, вот уже прямо сейчас он поднимет чудесное оружие, творение Джурича Морана, — жезл победы, наследие Кохаги, — и неприятель исчезнет. Растворится в воздухе, пропадет. И никогда уже не вырвется из западни.

Добытая в Гоэбихоне дубинка выглядела совсем неказисто. Просто палка, немного испачканная, — одно время Авденаго пользовался ею как костылем.

Что ж, видимость обманчива. Эта штука покончит с эльфами и их замками навсегда.

В стремлении Авденаго отправить соперников Нитирэна в мир вечной, неостановимой войны вовсе не было злобы или ненависти. Наоборот, Авденаго намеревался оказать противнику огромную честь, обратив против него оружие, созданное самим Джуричем Мораном.

Он уже различал впереди стяги над башнями замка Геранна. Вселенная-барабан гудела и раскачивалась, и Нитирэн качал головой в такт этому чудовищному ритму.

Нитирэн был сердцем своего войска. Не в переносном смысле, а в самом прямом: в такт биению его сердца звучала равнина под копытами троллиных лошадей. Его воля гнала кровь по жилам огромной армии. И напротив: все, что происходило в войске у него за спиной, вплоть до малейшего недомогания последнего солдата, отзывалось в утробе Нитирэна. Он знал все, он был всеми и отдавал себя без остатка.

Исключением оставался дахати. Дахати предназначалось судьбой умереть вместо Нитирэна, но жил он только для себя: ему даже Нитирэн не мог ничего приказывать. И сердце дахати стучало по-своему.

Вероятно, поэтому Авденаго и не услышал поначалу, как сбился ритм. Он лишь увидел, что Нитирэн вдруг содрогнулся всем телом и резко развернулся в седле, высоко поднявшись на стременах. Полководец желал видеть, что происходит сзади.

Раздался крик, дико заржала лошадь, и кто-то из войска в панике повернул назад. В труса выстрелили, но промахнулись. Одинокий всадник во весь опор скакал прочь, его рука с плеткой бешено взлетала и опускалась. Он тонко вопил, запрокинув голову, его длинные пожеванные косицы болтались из-под шлема.

Разрушая строй, Нитирэн помчался вслед за беглецом, но скоро сбавил ход: его окружили тролли, и каждый норовил ухватить предводителя за полы одежды, каждый кричал ему в лицо бессвязное. Общий испуг передавался от одного к другому и постепенно захлестывал всех.

Нитирэн отвечал на каждый взгляд, хотя бы мимолетно, кивал, толкал солдат кулаками, чтобы их успокоить. В золотых зрачках предводителя троллей горела тревога.

Авденаго, как привязанный, следовал за ним. Он был слишком сосредоточен на том, чтобы случайно не задеть морановой палкой кого-нибудь из своих, и потому не сразу увидел то, что, собственно, и внесло такое смятение в ряды армии Нитирэна.

Внезапно вокруг Авденаго образовалась пустота. Только что его толкали, воинов приходилось отпихивать, кричать на них, чтобы расступились, дали дорогу, — и вот они сами шарахаются от него. Земля еще гудела, но движение войска прекратилось окончательно.

Авденаго стоял в самом центре огромной толпы, на пятачке «мертвой зоны». На него как будто указали пальцем, выставили на позорище, а он так и не понял — почему это случилось. На мгновение его охватила безумная надежда: если понять, в чем причина случившегося, то недоразумение можно будет исправить. Или, того лучше, все разрешится само собой, и снова вернется упоительное ощущение — быть среди своих, одним из собратьев.

Он медленно обводил взглядом тех, кого считал в этом мире «своими». Они отвечали ему взглядами, полными суеверного ужаса. Так, наверное, глазеют на того, кто уже отмечен признаками заразной и неизлечимой болезни и единственный пока что не подозревает об этом.

Кто знает, вдруг именно это они в нем и увидели: приметы скорой гибели. Тролли не боятся смерти, но предпочитают не связываться с ней. Покончить с собой или, того отвратительнее, — поиграть с суицидом — такое не для их народа. И с умирающими они всегда обращаются без всякого соплежуйства.

Что же в Авденаго так смутило его собратьев? Обреченность, о которой он еще не догадывается? Может быть, именно сейчас, перед началом битвы, они и должны будут убить дахати? Авденаго ничего не слышал о ритуальных жертвоприношениях у троллей, но подозревал, что такое вполне возможно. Вполне логично — с точки зрения грубых языческих суеверий, — преподнести духам войны некоего воина, выдав его за предводителя. Забирай, мол, самое ценное, что только есть, и не трогай нас больше! Духи — они же наивные. Им покажи захудалого сержанта в генеральском мундире — они и рады, считают, будто генерала слопали. А что? Запросто.

Авденаго прикрыл глаза. В конце концов, сон сам вызвался. И теперь ни о чем не жалеет. Только с Евтихием не помирился, а наверное стоило бы.

Что-то тяжелое и мягкое упало на него сверху. Он поднял голову и взглянул наконец на небо.

* * *

Геранн видел, как скомкались ровные ряды троллиного воинства. То, что катилось по равнине, готовое смять и растоптать двух одиноких всадников, вдруг остановилось, словно налетело на незримое препятствие.

Он обернулся к своей спутнице. Ингильвар неподвижно смотрела на армию Нитирэна. Зеленые глаза эльфийской воительницы были широко распахнуты, темные волосы чуть шевелились под слабыми прикосновениями ветра.

Она не произносила ни слова. По тому, как изменилось ее лицо, Геранн понял, что происходит нечто ужасное. Его охватило странное оцепенение. Он не мог заставить себя взглянуть туда, куда смотрела она, а она как будто не в силах была оторвать взгляд от открывшегося ей жуткого зрелища. Несколько раз Геранну казалось, что в ее блестящих расширенных зрачках он замечает отражение каких-то чудовищ, падающих с неба… но потом все исчезало.

Так и не произнеся ни слова, Ингильвар развернула коня и помчалась прочь, под защиту замковых стен. Помедлив мгновение, Геранн поскакал вслед за ней.

* * *

Мир постепенно исчезал для Авденаго. Приглушенную синеву здешнего неба скрывали шелестящие серые крылья. Существа напоминали бабочек, но они были огромны. Пыльца осыпалась, как пепел, забивалась в нос и глаза, оседала на волосах. Крылья эти крепились к мягким, извивающимся телам. При каждом взмахе змееподобные создания принимались колыхаться в воздухе.

Мир погрузился в полную тишину, словно гигантские мотыльки сожрали все звуки. Авденаго видел, как — очень далеко — шевелятся, раскрывают рты, качают головами тролли, его товарищи по оружию, его собратья по племени; но ни звука до Авденаго не доносилось.

А затем первая бабочка упала на землю. Она рухнула, распластав крылья, и забилась в корчах. Вслед за ней повалилась вторая, третья…

Теперь безмолвие разрушилось: отвратительный скрежет вгрызался в уши, наполнял мозг, изгонял любые мысли. Небеса разрывались с мучительной болью, и жирные черви сыпались из прорехи в ткани мироздания. В отличие от бабочек, они были агрессивны и опасны. Их жадные пасти были разинуты, они искали поживы и, едва коснувшись земли, принимались в ярости ввинчиваться в почву.

«Они убьют всех, — думал Авденаго, глядя на чудищ. — Они уничтожат мой народ. Они здесь для того, чтобы уничтожить мой народ».

На мгновение он встретил взгляд четырех пылающих золотых зрачков. Нитирэн что-то кричал ему. Что именно, Авденаго не слышал. Мир для него погружался в опасную темноту.

Неожиданно Нитирэн растянул губы. В его улыбке не было веселья: ведь тролли смеются не только потому, что их что-то позабавило, и не только от радости. Тролль может засмеяться, приняв отчаянное решение и поняв, что это решение правильное и единственно возможное.

— Нет! — закричал Авденаго и не услышал собственного голоса.

Нитирэн шагнул навстречу своему дахати. Могучее тело тролля сотрясал хохот.

И внезапно всякий страх отпустил Авденаго. Сейчас он понял, что хочет сказать ему своим поступком Нитирэн.

Докричаться до Авденаго предводитель не сумел. И когда он понял, что дахати не слышит его, он сам, добровольно, пошел навстречу своей гибели.

Дахати должен умереть вместо Нитирэна. Вот что хотел объяснить ему Нитирэн. Вот в чем был смысл его послания.

Да, страха не стало, на смену ему пришла уверенность. И Авденаго не столько услышал, сколько почувствовал, как в глубинах его естества зарождается громкий, всепобеждающий смех.

Он высоко поднял дубинку, сделанную Джуричем Мораном, и ударил самого себя в грудь.

И мир превратился в черные, со всех сторон обхватившие тело тиски.

* * *

Авденаго чудилось, будто он зажат между ледяными металлическими пластинами и некто огромный сильными пальцами все туже и туже стягивает их, подобно обручам на бочке. У него хрустели ребра, голова готова была расколоться. А черви окружали несчастного и жрали его пятки и ладони. Они выгрызали из его плоти огромные куски. Совсем близко он видел их слепые глазки, крохотные, утонувшие в белесых складках кожи.

С каждым мгновением ему все труднее было дышать. Что-то липкое и пыльное склеивало его губы. Нос был забит, Авденаго мучительно кашлял, и перетянутая оковами грудь отзывалась режущей болью.

Внезапно он понял, что умирает. Не догадался, не подумал об этом, а осознал всем своим измученным нутром. Он заорал, и крик его наткнулся на глухое препятствие.

Авденаго дернулся, но нечто не позволяло ему даже пошевелиться. Он начал вырываться с такой яростью, что разорвал себе кожу на запястьях. Кровь текла и пачкала оковы, руки начали скользить — вот-вот Авденаго высвободит их, хотя бы одну.

Он услышал треск. То, что сковывало его, начало поддаваться. Авденаго принялся биться всем телом о преграду. Хруст был оглушительным. Уши ломило, словно некто втыкал палочки прямо в барабанные перепонки.

Затем оковы с пушечным громом лопнули, и Авденаго упал лицом вниз.

В мертвой неподвижности он пролежал долго — так долго, сколько потребовалось, чтобы заново научиться дышать без боязни. Потом пошевелил рукой, протер глаза, размазал по щекам кровь.

Вокруг было темно, но эта тьма существенно отличалась от той, откуда он только что сбежал. Эта тьма была обжитая, спокойная. Она легко могла смениться светом.

И так оно и произошло. Где-то вдалеке вдруг зажглась лампа, и по полу пробежала желтая полоска. Чей-то голос недовольно произнес:

— Опять нажрался, ирод. Вот милицу позову.

«Кто такая Милица? — думал Авденаго в смятении. — Это не троллиное имя. Троллиное было бы — „Милитиадан“. „Милица“ — сербское имя. Как и „Джурич Моран“… а ведь он — тролль. Из Мастеров, но все-таки тролль».

Он приподнялся на локтях, болезненно сощурился, пытаясь сквозь слезы рассмотреть — где же он находится. Резь в глазах заставляла его щуриться.

Там, где горела лампа, увидели, что он подает признаки жизни, и с негодованием отметили:

— И ведь никакая холера не берет. И пьет, и пьет, черт окаянный, и все не дохнет, а только комнату зазря занимает.

Авденаго уронил голову на вытянутые руки. Тысячи запахов набросились на него со всех сторон, как будто все это время они караулили и поджидали — когда же он вернется и, вдохнув их, сможет оценить по достоинству. Запахи полуистлевших шуб, заплесневелых бочонков, где давным-давно никто не солит огурцы, запах съестного — не конкретных картошки, оладий, котлет, а Съестного Вообще, — старого паркета, пыльных обоев, мутных зеркал, невозмутимых кошек, детских колготок, несуществующих телефонных номеров, забытых на тумбочке новогодних открыток, сломанных часов на стене, отклеившихся самодельных этикеток с банок варенья…

Что-то щекотало веко, и Авденаго машинально снял это пальцами. Оно дрогнуло и рассыпалось.

Моль.

Он сел, скрестив ноги, прямо на пол, поднял голову. Над ним, как лес, зависали пальто, пиджаки и шубы, хищно скалились забытые кем-то на вешалке подтяжки, скучными селедками болтались галстуки. «Случается, охота заглянуть женщине под подол, — подумал Авденаго, тупо глядя на шубы снизу вверх. — А бывает ведь, что такое и в голову не приходит. Как вот, например, сейчас…»

Одежда на вешалке выглядела абсолютно мертвой.

Авденаго заставил себя отодвинуться — любое движение отзывалось болью в голове, поэтому он вообще старался поменьше шевелиться. Старуха, ворчавшая на него в коридоре, куда-то исчезла, но лампочка горела по-прежнему.

В ее неярком свете Авденаго заметил наконец дубинку — вещь, изготовленную Джуричем Мораном. Предмет, способный переносить живое существо в мир вечной войны — или из одного мира в другой, это так и не было выяснено окончательно.

И уже не будет.

Деревяшка совершенно сгнила. Она почернела и сделалась мягкой, как пеньковая веревка. При первом же прикосновении она развалилась надвое.

Авденаго смотрел на нее и ничего не чувствовал. Никаких эмоций, даже разочарования. Он просто ощущал, как движется жизнь: сперва одно, потом другое. Жил человек по имени Кохаги, и был он скороходом… Был Мастер, его звали Джурич Моран, он отличался любопытным и добросердечным нравом… И еще в гробнице хранилась деревянная штуковина, способная разрывать пространство. А после нашелся парень по имени Авденаго, и он забрался в гробницу…

Все закончилось так же бесславно, как и началось. Кусок гнилой древесины, глупый парень по имени Авденаго, коридор коммунальной квартиры, о котором великий философ, возможно, сказал бы — «Русский Нил».

Под ладонью у Авденаго вдруг обнаружилось что-то склизкое, и он брезгливо сдвинул руку. В тусклом свете блеснул глянец. Фотокарточка. Та самая, которую сделал Моран. Она облезла. Насекомые, обитающие под обоями, проели в ней изрядные отверстия. Ничего более жалкого и отвратительного и представить себе нельзя.

Авденаго смял ее в кулаке и, с усилием приподнявшись, сунул в карман одной из мертвых шуб.

Затем обессиленно повалился на пол.

Юдифь, вспомнил он имя. Оно пришло к нему в полусне, когда погружался в забытье. Его милая подруга, собеседница, спутница по таинственным прогулкам по миру замкнутого пространства и потаенного времени. Это ведь Юдифь как-то раз говорила, что Авденаго слишком круглый для того, чтобы жить, как она, между стеной и обоями. Ничего удивительного, если он чуть было не задохнулся. Он действительно слишком круглый.

Авденаго наконец провалился в сон, и во сне ему все стало ясно. От этой ясности тело сделалось легким, и когда он пробудился, то несколько минут сохранялось ощущение полета.

Юдифь, его единственный друг (если не считать Джурича Морана — и если можно считать хозяина другом). Она была при том, как Авденаго отправился в «экстремальное путешествие». Наверняка она и забрала фотографию. Сунула ее туда, где считала, что та будет в наилучшей сохранности. Под обои. А потом, скорее всего, забыла.

Ну да. У Авденаго ведь нет любящей мамочки, как у какого-нибудь Денисика. У него могут быть только друзья-нелюди.

Что гораздо предпочтительнее (будем честны), нежели друзья-так-называемые-люди.

— Юдифь, — шепотом позвал Авденаго, но девушка так и не появилась.

Он лежал, забившись под шубы, и смотрел на ноги проходящих по коридору людей. Кажется, на эти ноги можно было глазеть вечно. Им не было конца, и они всегда были разными: распухшие, волосатые, стройные (встречались и такие!), в трениках и чулках, в джинсах, в сапогах, в дырявых тапках, в банных тапочках, в кроссовках. Пару раз под вешалку заглядывали — дважды дети и один раз кошка, но никто не был особенно удивлен.

Ближе к вечеру Авденаго собрался с силами и прокрался на кухню, где украл кусок хлеба, вскрытый пакет кефира и пару суровых антоновских яблок. Все это он умял у себя в берлоге под вешалкой. И опять никто ничего не заметил.

Наутро он настолько окреп, что решился на вылазку. Уверенно прошел по всему коридору до черного хода, открыл дверь и очутился на лестнице.

Он увидел соседа с папиросой в темно-желтых пальцах. Сосед выпускал дым в закопченное окно. Старая банка из-под сардин уже не принимала окурки, так была переполнена, и сосед бросил окурок между стеклами.

Заметив Авденаго, он уставился на него со скучающим любопытством благополучного человека, но здороваться не стал, хотя во взгляде соседа явственно мелькало узнавание.

Авденаго зачем-то кивнул ему и повернулся к стене, где должна была быть дверь в квартиру Джурича Морана.

Но в стене не было никакой двери. Даже намека не оказалось. Черные жирные росчерки маркера сообщали о том, что русский фашизм жив и что жив также Виктор Цой. Наибольшего количества причудливых росчерков было удостоено унылое слово «FUCK».

— А здесь, вроде как, было агентство… — начало Авденаго, обращаясь к соседу, но когда он обернулся, того уже не было.

Исчез-с.

«Вот так, — подумал Авденаго в смятении ума. — Ни Морана, ни Юдифи… Где же я был? Откуда вернулся? И, главное, — куда я вернулся? Можно ли здесь жить?»

Жить здесь, разумеется, оказалось вполне возможно. Человек — дивная скотина, живет везде, даже в условиях вечной мерзлоты. В основном Авденаго занимался тем, что ел и спал, а ночами бродил по квартире. Дня через два, осмелев, он начал выходить и при свете. На него по-прежнему не обращали никакого внимания.

Тогда он обнаглел окончательно и принял ванну. (Наврала, кстати, чумазая Юдифь: имелась в коммунальной квартире вода и исправно текла из крана!)

Пока Авденаго изводил на себя мыло, извлеченное из мыльницы с надписью «Игн… ком.7!», в дверь ломились раза четыре, и всякий раз Авденаго кричал: «Занято!»

— Ирод, — доносилось до него монотонное. — Вот милицу позову.

«А неплохо бы сюда Милицу, — расслабленно думал Авденаго. — Она бы мне спину потерла. Дурак я был, не завел рабынь. Чтобы ублажали…»

Он снял с веревки чужую, недавно постиранную рубашку, разжился джинсами с дырой на колене и спер кроссовки.

Прихватив с вешалки пальто, Авденаго выбрался из квартиры и снова подошел к стене с надписью FUCK в окружении виньеток. Он ощупал каждый сантиметр, даже пару раз колупнул краску, загнав себе в конце концов под ноготь довольно болезненный обломок.

Затем до него донеслись шаги. Кто-то поднимался по лестнице, останавливаясь на каждой площадке. Явно разыскивает чью-то квартиру, понял Авденаго.

А миг спустя до него дошло — чью.

Он побежал по с тупенькам наверх и затаился.

И скоро увидел посетителя.

Возле окна, где имел обыкновение курить неразговорчивый сосед, стоял Денисик. Очень розовый, ухоженный, аккуратно одетый Денисик.

Несколько раз он прикладывал ладони к стене, потом отходил и недоуменно смотрел. Затем задрал голову, посмотрел вверх (Авденаго поспешно отпрянул и спрятался). Снова приблизился к стене. Постучал в нее. Подождал. Посидел на подоконнике, нарисовал бессмысленный цветочек на мутном стекле. Снова постучал, сперва кулаком, потом и ногой.

Никакого эффекта.

Жутко огорченный, Денис медленно пошел вниз. Авденаго, как тень, крался за ним.

Он и сам не знал, для чего ему выслеживать Дениса, но почему-то хотел знать — где тот живет. Так, на всякий случай. Вдруг придется навестить. Могут ведь и деньги понадобиться. Если у Денисика мама в состоянии выложить двадцать пять штук за фуфу, то семейка явно не бедствует. Вот пусть и поможет собрату по несчастью.

Но это — действительно самый запасной вариант. План «Б». Или, точнее, «Г». Говно план, выражаясь конкретным языком.

А Денис даже не заметил, что за ним следит тролль. Тролль в краденом пальто. Дахати Нитирэна, муж Атиадан, не последний в своем клане.

Губы Авденаго презрительно кривились. Что взять с Дениса, эльфийского выкормыша! Когда-нибудь они еще встретятся лицом к лицу. Когда-нибудь.

Когда найдут Джурича Морана, и он объяснит им наконец, что происходит.

Украдкой Авденаго посмотрел на свое кольцо. Камень был пуст и мертв. Моран бесследно исчез даже оттуда.

* * *

Джурич Моран хлопал шариком-«раскидайкой» на резиночке, а пес изумленно следил за этим странным летающим предметом. В кресле, поджав под себя ноги, сидела Юдифь. Бледные полоски слез блестели на ее цыльных щеках.

— Я положила фото в самое надежное место, — уверяла она.

Моран не слушал. Ему не были интересны ее страдания.

— Он должен был находиться там! — твердила девушка. — Не знаю, что случилось.

— Перепутала, — сказал Джурич Моран.

Щенок все-таки завладел раскидайкой и бросился бежать со своей добычей в коридорчик. «Плохо дело, — думал Моран. — Если выпустить резинку, она хлопнет щенка по носу. Если не выпустить, она порвется и все равно хлопнет его по носу».

Из прихожей донесся отчаянный визг: резинка оборвалась прежде, чем Моран принял решение.

Моран вскочил и бросился к рыдающему псу. Животное было оскорблено, перепугано, оно поджимало хвост и смотрело на хозяина так, что сердце у того разрывалось.

— Кто-то украл фотографию! — закричала из комнаты Юдифь.

— Чушь! — зашипел Моран, поднимая щенка на руки. — Глупости! Кому нужна фотка твоего дружка-идиота?

— «Идиот» — роман Достоевского, — сказала Юдифь.

— Идиот Достоевского — не чета идиоту Авденаго, — объявил Моран. — Да будь Авденаго хоть чуточку истинным идиотом, он бы… — Тролль махнул рукой. — Рано или поздно все фотографии погибают, и люди, изображенные на них…

Юдифь зажала уши ладонями, затрясла головой.

— Не хочу слушать, не хочу слушать!

— А придется! — заорал Моран. — Придется тебе слушать! Фотографии недолговечны, как и люди. Как и весь мир. И я не могу регулировать этот процесс. Я не божество, между прочим.

Юдифь молча следила за ним полными слез глазами.

Моран подул собаке в нос. Пес забил лапами и поцарапал хозяину щеку, за что был спущен на пол и временно оставлен в покое.

И тут в дверь позвонили.

Юдифь дернулась, чтобы вскочить, броситься в прихожую и открыть визитеру. Ее щеки порозовели, отчаянная надежда вспыхнула в глазах. На какой-то миг она уверилась в том, что это вернулся Авденаго. Однако Моран толкнул ее в плечо и заставил сесть обратно в кресло.

— Я сам.

Юдифь сжалась, прислушиваясь. Щенок беспечно шуршал старыми газетами.

Джурич Моран отворил дверь.

На пороге стоял совершенно незнакомый человек.

Он был среднего роста и среднего возраста, коренастый, в мятом коричневом пиджаке. Только руки его были необыкновенно красивы, с тонкой, почти женской ладонью и ровными пальцами. Такие руки с нежностью прикасаются к бумаге и избегают дотрагиваться до людей и животных.

— Что вам угодно? — осведомился Моран, бесцеремонно разглядывая визитера с головы до ног. — Вы уверены, что явились по адресу? У меня, между прочим, на двери висит табличка, что по нынешним временам является большой редкостью. Вы прочитали надпись на этой табличке или позвонили в дверь из хулиганских побуждений?

— Вы — Джурич Моран? — спросил гость. — Глава агентства экстремального туризма?

— Возможно, — фыркнул Моран. — В этом городе и не такие вещи, знаете ли, случаются. Возможен и экстремальный туризм. Если вы предполагаете, — тут Моран надвинулся на визитера и завис над его макушкой так, словно намеревался клюнуть, — если вы вообразили, будто здесь с клиентами будут носиться, яко с писаной торбой, так засуньте себе это воображение под задницу. Отнюдь не делают здесь подобного, а ненавидят и презирают весь род людской.

— В этом лично для меня нет ничего предосудительного, — хладнокровно отозвался пришелец. — Если вы Джурич Моран, то позвольте представиться: Николай Иванович Симаков, преподаватель русского языка и литературы. Я хотел бы поговорить с вами о моем бывшем ученике, о Михаиле Балашове…