Александр Тюрин

Последний подвиг капитана Рождественского

1. Синдбад-мореход

На Крестовском острове есть яхт-клуб «Синдбад-мореход», люкс для важных персон. Говорят, что ему не уступает «Капитан Флинт» — по размерам членских взносов. Но «Синдбад» по оформлению гораздо круче. Виталий Адмани был членом «Синдбада».

План яхт-клуба я нашел в сети, на его собственном сайте. Там, конечно, без подробностей — но ясно, где КПП, пирсы, ресторан и фитнесс, где отель-бордель, эллинг и мастерские. Расположен он в той части Крестовского острова, куда в нашу «эпоху торжествующей свободы» прогулочным шагом хрен попадешь. Есть автотрасса, есть съезды с нее, ведущие к клубам, ресторанам и особнякам. Со всех сторон заборы, а там, где нет забора, стоит чугунок-робохранник с автоматическим распознанием фейса «свой — чужой». Если чужой, то немедленно предъяви ему гостевую карту, иначе прыснет в глаза перечным спреем или вообще нокаутирует одним ударом технокулака, потом накинет самозатягивающуюся сеть и вызовет голубую полицию, чтобы забрала стонущее тело.

Я начал с того, что заказал гостевую в ресторан «Чек-пойнт Чарли», взял такси. Заведение это — по Южной дороге дальше «Синдбада», так что проехал мимо яхта-клуба, наставив видеокамеру. Таксисту-индусу, по счастью, было похрен — хоть член в окно высуни — всё есть майя-иллюзия, в особенности «молодая ингерманландская демократия». В самом «Чарли» я отказался от столика, сославшись на нездоровье («сорри, живот прихватило») и покатил назад. Гостевая карта обошлась мне в сотню желтобаксов, но будем считать, что окупится.

Потом дома проанализировал видеозапись. Снимал через стекло, да и разрешение невеликое — в итоге, почти не за что уцепиться. Или всё-таки одна зацепка имеется?

Любой объект производит мусор на всех уровнях своего бытия, превращая хорошое в плохое и увеличивая энтропию согласно второму закону термодинамики. Ну и испражняет мусор за пределы собственного пространства — от нашего стола вашему.

Элитный яхт-клуб с рестораном, отелем и барами потребляет хорошее и выделяет плохое более, чем достаточно. Мусорные баки, которые должны быть опорожнены, выкатываются из ворот.

Тормозим видеозапись: вот стоят три штуки — два зеленых и один оранжевый. На баках — выжмем увеличение по максимуму — видна эмблема мусороуборочной фирмы «AWB». Фирма, кстати, респектабельная, транснациональная, известная. И название у нее не какое-нибудь «Заберем твое дерьмо, дешево. Рафик и Абдуло», а хрен-выговоришь-тевтонское «Abfallwirtschaftbetriebe GmbH». Есть у нее сайт с перенаправлением на сайты филиалов по странам и городам, в том числе и Ландскроны, тьфу на это имя. Фирма доказывает, что она лучшая в любых условиях и работает как по часам. В доказательство дано расписание — проверяйте, если не лень. Один из сотни обслуживаемых в Ландскроне объектов — тот самый «Синдбад». Время обслуживания указано с немецкой точностью: двадцать-пятнадцать и десять-тридцать. Смотрим теперь, где у ландскронского филиала «AWB» находится офис по найму персонала…

Удивительно, но устроится на работу в мусорный рейх оказалось немудреным делом. А, может, и не удивительно, в колонии, именуемой Ландскрона, платят в десять раз меньше, чем в европейской метрополии (хотя и там работают сплошные «беженцы»), никакого больничного и пенсионного страхования — «иначе станем непривлекательными для инвестиций», как любит талдычить наш бургомистр. И правда, людям, продающим органы ради того, чтоб пожрать ароматизированных фекалий и воткнуть в затылок нейроинтерфейс с наркодом, страхование не светит. Они отдадут концы в луже мочи или, в лучшем случае, в борделе «Элизиума», а их пованивающие дешевым пойлом останки пойдут на уплату последних долгов. Что получше, будет реализовано на трансплантологическом рынке, а остальное, после переработки на механохимической фабрике, превратится в корм для хрюшек.

Уже через день после визита в офис AWB я гордо обслуживал баки от «Синдбада». Огромная механическая рука, управляемая чутким компьютером, вываливает их вредоносное содержимое в один из пяти трюмов нашего мусорного линкора, назовем его «Отто фон Бисмарк». Всё разделено по роду-племени: бутылки, бумага, пищевые отбросы, порванные силиконовые титьки и ягодицы, использованные музыкальные презервативы и так далее.

Оставалось только узнать, когда в «Синдбаде» бывает господин Адмани. Подле яхт-клуба, на дереве-осине под листочками, закрепил я видеокамерку; три дня подряд забирал запись и один раз менял батарейки. И просматривал-просматривал, пока не обнаружился искомый субъект — приехал он на второй день с утреца, я его «Maybach 150» сразу узнал по обтекателям, прикрывающим сенсоры и радары. С виду Виталий Эдуардович всё тот же бодрячок-боровичок, годы ему только на пользу. И на следующее утро Адмани тоже прикатил в клуб, прямо в восемь утра. Не врал Виталий Эдуардович, когда говорил мне, что яхты — его страсть. Помнится, у него в кабинете имелся и весь сопутствующий антураж: ром ямайский, трубка голландская, штурвал корабля затонувшего, фильмы о пиратах, романы о капитанах, плетка-девятихвостка сat o' nine tails, которой основоположники демократии потчевали своих матросов.

Так, мне, значит, надобно оторваться от своей бригады в ходе вечерней «приемки и первичной сортировки мусора». А в этом деле, помимо меня, участвовал еще водитель, родом из глубин Азии, точнее непалец (в смысле уроженец Непала), и еще позитивный дядя Том откуда-то с далеких кучерявых югов. После «Синдбада» машина заезжает в «Чарли» и дальше дует на базу. Соскочу на обратном пути — напарнику подмигну — не сдаст; мы ж с ним вместе «акуна матата» поём, любо-дорого послушать. Водила и не заметит, если умеючи соскочить, я ведь на заднике еду…

С водителем угадал. Когда я сошел — он спокойно дальше покатил, сатори оно и на Неве сатори[1]. Я, правда, упал и бок зашиб, но до свадьбы заживет, мне до нее минимум пятьдесят световых лет. Путь от «Синдбада» до «Чарли» и обратно занял десять минут; обслуга яхт-клуба еще не успела пустые баки закатить. Два броска и три переката — я в «домике». Там, конечно, попахивало — это, к несчастью, оказался бак из-под пищевых отходов, но за последние дни я привык к ароматическим концертам и покруче.

С другой стороны бака появились какие-то люди и стали разговаривать на малопонятном языке, малайском, что ли («сегера кита перги ке рума»). Они и покатили мой «домик». Через пару минут остановка. Когда голоса стихли и ноги ушли, я осторожно выглянул из бака. Взгляду предстал двор, рядом была стена с дверью. Это, похоже, тыловая часть ресторана «Фрегат», спереди-то он выглядит как шканцы большого парусника.

За дверью содержались овощи и фрукты со всех сторон света. Темно и холодно, фруктам — хорошо, меня же дрожь зубовная одолевает. По счастью, отсюда имелся выход. В следующем помещении повстречался человек малоквалифицированного труда, который сосредоточенно рылся в коробке с дурианами, выискивая самый лучший. Я предвидел подобную нечаянную встречу, поэтому взялся за свой медпакет, купленный с рук у поддатого фельдшера около районной больницы. Человек получил укол — который обычно делает анестезиолог — и чуть поерзав насчет повернуться, полностью отключился. Для надежности я запихнул его в почти пустой ящик с фрутта-бомба, той самой, что повышает потенцию у старых развратников. Затем поменял свою зеленую униформу «AWB» на его желтую, попутно подивившись волосатости оголенного тела и татуировке с изображением имярек в саду с гуриями — религиозный запрет на изображения был нарушен надеждой на лучшее будущее.

Ответственно возложив на плечо коробок с фруктами, влияющими на эрективную функцию, я вышел в коридор, уводящий куда-то вглубь здания.

Прошел по коридору метров десять и оказался возле двери с загадочной надписью «Ландж». Тут меня грозно окликнули: «Гюнюню». Сзади приближался кто-то, говорящий на одном из языков тюркской группы. Поскольку как-то на отдыхе, от нечего делать, я прочитал русско-турецкий разговорник, то различил многие слова, или мне показалось, что различил. «Зачем ходишь тут, Мамед? Тебе куда сказали тащить эти фрукты, сын осла?»

В самом деле, человеку, даже опытному, свойственно видеть в непонятном явлении что-то знакомое и безопасное.

«Сын осла» проворчал в ответ нечто невразумительное типа «ай, вай, забыл». А когда менеджер «Синдбада» приблизился достаточно близко, то напоролся. Я лягнул его ногой в пах, а уже согнувшегося — ударил коробкой по голове. «Вот такие теперь фрукты вырастают», — шепнул ниндзя, в которого я обратился, поверженному менеджеру среднего звена. Затем, тщательно обшарив тело, я выудил несколько чип-карточек. Выведенного из строя человека затащил в сортир для персонала. Там позаимствовал у него костюм — под задравшейся рубахой жертвы виднелась голографическая тату с изображением маленького генерала Джохара, сосущего что-то похожее на волчицу.

Для надежности прихватим руки менеджера изолентой, ротик пластырем залепим, отдирать правда потом придется вместе с усами — теперь отдохни, сердечный, в обнимку с унитазом.

И вот, украсив свою личность менеджерской формой, я прошел через этот самый «ландж», стараясь смотреть в противоположную сторону от находящихся там клиентов — мол, надоели вы по-страшному. Потом юркнул через зал ресторана, где в интимном полумраке скользили официантки в полинезийских юбочках — это такие, через которые всё видно — и оказался на ярком словно бы посыпанном серебряной пудрой газоне. Мимо бассейна и теннисного корта добрался до мастерских, за ними был эллинг, ведущий к пирсам. Пока план не обманул меня.

Я знал, как называется яхта, принадлежащая Адмани — он сам однажды в разговоре помянул свою «Мирандочку». А потом я еще поймал ее фотку в сети, поскольку она участвовала в гонках.

Корма «Миранды» выдавалась более всех яхт — Адмани как нувориш ценил размер. Казалось бы, еще двадцать шагов и я на месте. Но по слабому огоньку из кокпита стало ясно, что на борту кто-то есть. И это, скорее всего, охранник, мужик с пистолетом. Значит, прямиком не пройдешь.

Около ближайшего швербота я свернул и осторожно спустился с причала в воду. Холодная вода профессионально потерзала разгоряченную кожу, хорошо, что плыть недалеко: несколько толчков ногами и я у кормового свеса яхты. Только забираться на борт здесь было негде — всё гладко, как на попке у мулатки.

Стараясь не сделать ни одного лишнего шлепка, я отправился в сторону носа. А вот здесь швартовый конец провис почти до воды. За него лучше долго не цепляться, иначе охранник почувствует. Ухватившись правой рукой за трос, левую я перебросил на клюз, и вот уже обе руки уцепились за леерное устройство. Вроде тихо, пора подтягиваться. Через несколько секунд я был на борту «Миранды».

Немного прополз к форпику и оказался возле форлюка, ведущего к носовой каютке. Обычно там никто не спит, место самое тошноворное — впереди ж качает сильнее всего, поэтому она используется для хранения парусов.

Люк наконец поддался моим замерзшим рукам и я соскользнул вниз. Тесновато тут было, хотя и снята вторая койка. На ее месте находился свернутый штормовой парус, да и оставшаяся койка была забросана банками с краской, однако под ней обнаружился почти свободный рундук. Теперь осталось ждать утра. Я выжал насколько мог одежку, обернулся какой-то ветошью и когда дрожь во членах заглохла, взял дремотную паузу.

Очнулся из-за того, что стукнулся головой о переборку — яхта ощутимо накренилась на левый борт. Ясно, что «Миранда» уже в море. Пока я думал, как вылезать буду, кто-то полез в каютку — наверное, за штормовым парусом. Что ж, наступает кульминация. Ночь предоставила бы больше возможностей, однако адманиевский выход в море может ограничиться днем, да и обнаружат меня в любой момент. Вот чьи-то ножищи затопали около моего лица. Пора пускать в ход следующее средство из моего медпакета — я воткнул шприц в ногу матроса повыше ботинка. Мужчина был с хорошей жировой прослойкой и, видимо, сперва даже не врубился, в чем тут дело. Потопал-потопал, потом стал склоняться, пытаясь разглядеть, что там колется внизу. Наконец его физиономия оказалась почти что на уровне моего лежащего тела.

Я хватаю левой его за загривок и бью головой об палубу — бык чертов, не хочет отключаться — это только в фильмах всё легко, будто у любого верзилы есть соответствующая кнопка «off». Впрочем, уколотый мужчина приходит на какое-то время в состояние заторможенности и не возражает, когда я заклеиваю его рот, бормочущий что-то на чухонском языке, лентой-скотчем. Потом, правда, хочет отыграться и пытается попасть мне кулаком в глаз. Задел ухо — пребольно, прямо скажем, но я успеваю остаток анестезии закатать ему в шею. Матрос еще пару раз лупит меня в лицо, рассекает губу и подбивает глаз, но уже теряет свирепость и обмякает. Через пять минут я в позаимстванной синей матросской робе, в обнимку с парусом, да еще в спасательном жилете для полного соответствия, выбираюсь из каюты.

Адмани на палубе не было. Время стало сжиматься и давить мне на нервы. Значит, хозяин в своей каюте или кокпите. В один прием мне туда незамеченным не дойти. Бросив парус, я юркнул в гальюн. Последние приготовления — достаю пистолет, древний «ТТ», его откопал «черный археолог» и довел до ума знакомый токарь лет двадцать назад, когда в городе водились еще квалифицированные работяги. Пора, открываю дверь гальюна и прямо на пороге сталкиваюсь с Адмани.

— Айно, вы где сейчас должны быть?

Он меня за того матроса-эстонца принял — это потому, что воротит физиономию от подчиненных, вместо того, чтобы глядеть им в лицо.

Впрочем, через секунду сработала подкорка у Виталия Эдуардовича — «что-то тут не то, габариты явно не сходятся» — и реакция у него оказалась деловая. Адмани пытается ткнуть пятерней мне в лицо, я отшатываюсь и стреляю. Осечка, отсырели патроны, а может и что еще. Он бросается вверх по трапику, включает крик. Я ловлю и дергаю его за ногу, выворачиваю ему руку и затыкаю рот резиновым мячиком. Штормовой ветер, похоже, заглушил изрыгаемый звук.

Я бью Адмани рукотью пистолета по голове, но лишь выделываю ссадины на крепкой лысине — наверное, не получается предолеть психологической барьер и садануть ему со всей силы. Миллионер вырывается из моих рук, я догоняю его на палубе, разворачиваю, ухватив за плечо, и провожу хук в челюсть — на этот раз сильно, давно так не бил. Он падает за борт, но еще успевает уцепиться за стойку леерного ограждения. Слышен женский крик, и тембр его как будто мне знаком — нас заметили.

Древним нравилось убивать ввиду отсутствия других развлечений, у современных людей тоже с этим проблем нет — особенно, если это происходит дистанционно. Нажал кнопочку и очередной враг свободы и демократии бьется в конвульсиях. Дистанционный убийца не видит налитых предсмертным ужасом глаз жертвы, не слышит, как булькает кровь у неё в горле, как шипит её горящее мясо. Дистанционному убийце приятно, что всё получается и он скоро поедет в отпуск на Арибу. «Это моя работа», — скажет он, довольно надувая радужный пузырь bubble gum. Безусловно и сегодня полно людей, которые умеют убивать руками, однако каждая привычка требует практики. Каково это делать человеку, который не в силах был добить мышку, искалеченную мышеловкой?

Виталий Эдуардович дико орет; от испуга, что ли; я хватаю первое, что попадается под руку — это был багор — и закатываю хозяину яхты между глаз. Адмани валится в воду и я еще вижу его глаза, пока он уходит вглубь — они открыты, но уже спокойны. Слышен топот, я оборачиваюсь и замахиваюсь багром на подбегающего охранника с пистолетом. Слышен гром и что-то толкает меня в грудь. Боли не чувствую, но меня словно заполняет изнутри свинцом, я цепляюсь за штаг, свет превращается в свинцовые чушки. И бабушка зовет меня откуда-то: «Иди сюда, съешь пряничек»…

2. Старый друг опаснее новых двух

Я прихожу в себя — потому что около моего уха лопается рекламный пузырь, влетевший через форточку. Успеваю заметить светящиеся буквы на обрывках пленки: «Ваша жизнь — наше общее богатство. Страховая компания «Альянс»».

Что это было — сон, бред или забытье? Да какой нахрен сон? Во сне нельзя почувствовать холод и продрогнуть. Вот и грудная клетка побаливает, как от удара. Обычно мои сны классически сумбурны, в них есть символы, спасибо Фрейду, но нет логики. Однако сейчас всё выглядело совершенно логично, хотя и символики тоже хватало. Наркод и прочие психопрограммы, загружаемые через нейроинтерфейс, дают логичную картину и имитируют ощущения — однако я не употреблял дурь. Тогда назовем это… видением, то есть «не-явью» неизвестного происхождения. Говорят, сейчас в моду вошли вирусные наркоинтерфейсы: дисперсные, в виде порошка, подмешанного в пиццу или распыленного в воздухе. Может, я чего-то съел не то или подышал не тем? Еще на левых серваках писали, что спам-снайпер может засадить шприцпулю с инъекцией наркоинтерфейса даже через форточку — бжик и прямо в кровеносный сосуд.

Блин, время! Мне через полчаса быть у врача. За опоздание штраф в сотню желтобаксов — джентльмены в пробковых шлемах приучают дикарей к порядку. Это вы во время «прежнего тиранического режима» могли зря расходовать время серьезных эффективных людей, плевать на тротуар, забывать о сортировке мусора. Теперь за это вы будете примерно наказаны. А за неласковое слово в адрес крупного транснационального бизнеса — пожизненный запрет на работу в офисе. За восхваление «агрессивного царизма» и советского «солдата-поработителя», за сомнение в том, что именно «джи-ай» разгромили Гитлера и взяли Берлин — вы будете покараны крупным штрафом. За отрицание того, что «русско-советская орда» была «тюрьмой народов», а Жуков и Суворов «душителями свободы» — вы останетесь без штанов. За обвинения в адрес западных правительственных и коммерческих структур — в работорговле, сгоне крестьян с земли[2], истреблении аборигенов, опиумных войнах, бомбардировках мирного населения и ограблении колониальных стран — соответствующий текст пойдёт в топку, за «покушение на исторические основы демократии», а боты зачистят всё, что оставил его автор в Сети. За нетолерантность в отношении Ваффен СС, украинских борцов за самостийность и крымских ханов, которые, как известно, своими набегами «подрывали агрессивный потенциал Московии» — вы сядете минимум на пять лет в тюрьму, как ксенофоб. А вдруг не вытерпишь, отвалтузишь туриста из «свободной страны», который собрался вставить твоей жене или тебе лично — тогда тебе светит пожизненное, за нерыночный подход, можно ж было уладить спор на коммерческих основаниях. За всё надо платить, как говорят основоположники либерас… либертарианства, и особенно за право жить в «свободной Ингерманландии».

Если ты сильно проштрафился, твой счет ушел в минус, если ты не числишься в базах данных активных потребителей и даже не приобретаешь рыночные блага в кредит, то рано или поздно появятся покупатели твоих органов и тканей. У тебя есть право умереть наиболее рыночным образом. Самым свободным.

И не говори, что ты был не в курсе. Из темноты к «свету свободы» тебя выводит комиссар Евросоюза, он же по совместительству бургомистр Ландскроны — Даша Миша Бессен с помощью социальной рекламы. Ее излучают денно и нощно облака аэрозоля с дисперсной фазой из нанодисплеев. Сейчас на сияющем облаке написано: «Ордена тоталитарного деда — на помойку. Свобода лучше, чем не свобода.»

Так, голову помыть уже не успеть — придеться прыскать всемогущим спреем «Клирахэйр». Уф, прохладно. Очиститель, скрученный в крупные капли зверским поверхностно-активным веществом, покатился по волосам, а затем посыпался градом с головы. Вкус у капель противный, металлический.

Так, что нам приготовил пищевой механохимический комбайн марки «Bosch»? А приготовил нам шайтан-Bosch, который «мейд ин Калифат[3]», нечто похожее на пластиковую взрывчатку, хотя я засыпал в него отменные картофельные очистки. Э, что там бормочет net-радио? Вот те на… До сих пор не найдено тело известного предпринимателя Виталия Адмани, пропавшего во время морской прогулки на своей яхте несколько дней назад.

Я и не знал. Оказывается, награда нашла героя… Счастье? Да какое там счастье. Всё то говно, какое Адмани хотел мне сделать, он сделал, особо даже не потужившись. Вот если я бы лично отправил его в ад… Месть, осуществленная собственноручно, согласно литературным источникам, вызывает радость. «Умри, собака» и бац в пузо шпагой, а оттуда ползут полупереваренные суши в обнимку с фуа-гра — наверное, это в кайф. А, судя по радио, боров миллионер пережрал-перепил-перетрахался, поскользнулся и выпал за борт. Где тут назидательный момент? Так с любым может произойти.

Однако увиденная мной «не-явь» оказалась весьма многозначительной — как прикажете ее характеризовать? Я вроде лежал в своей кровати, кормил клопов-мутантов, но при том был в курсе самых свежих новостей. Узнал и про то, что Адмани капец настал, и как это случилось. И даже будто поучаствовал в этом…

Всё, потом разберемся, а сейчас пора на выход, велосипед на плечо. Уже в прихожей запашок ощутился, а как вышел в коридор — там вообще газовая камера. Ароматы ацетона, индонезийской еды наси-горенг, самогона, выработанного из стула, неведомых химикатов, разложившихся трупов неведомых зверей, откровенного кала — в квартире номер двадцать пять, где проживает племя численностью в сто человек, давно свирепствует холера. Домохозяин «Sahle Wohnеn» запрещает проветривать длиннющие коридоры, чтобы не увеличивались расходы на отопление. Компания строгих немецких дядей понимает хорошо в газовых камерах.

На улице едва отдышался. Зелень у нас давно уже никакая не растет, вытравлена техноплесенью, чтобы не заслонять городских партизан, однако с моря поддувает свежий ветерок, как встарь. Навевает сладкую ностальгию, «На берегу пустынных волн Стоял он, дум высоких полн…». Только не расслаблятся — осталось всего пятнадцать минут.

Я еще помню автобусы, трамваи и троллейбусы, помню, ах, метро. Наземный транспорт был остановлен пять лет назад с наступлением «свободы» — как неприбыльный и поддерживающий иждивенческие настроения совков. «Как далеко ты уедешь, зависит теперь только от тебя», — ободряюще сказал бургомистр Даша Миша Бессен. Метрополитену, кроме неприбыльности, вменили еще и роль прибежища для партизан из националистического ополчения «За Пушкина». Теперь в метрошных тоннелях господа из Гонконга производят грибы-шампиньоны и еще каких-то съедобных червей. Вместо «сталинского метро» и трамвайных путей у нас выросли, причем сами собой, прекрасные наноплантовые[4] автострады. Конечно же платные, владельцу патента надо же бабки отбить. А еще распространилась система рикш. Простые рикши из числа бывших совков работают в азиатских кварталах. А роборикши — в европейских. Ездят по тем же зеленым дорожкам, что и пиццамобили, у них есть лица, напоминающие о буддизме, а владеет ими компания, принадлежащая далай-ламе.

Нет, роборикша тоже не по карману, одако попутный мне ветер в паруса. Будем считать, что и корабль мой пока на плаву. А чтобы зайцем нынче стать, надо четко хакерские инструкции соблюдать.

Приблизиться к дорожке для пиццамобилей, имея лассо наготове — невидимый тросик из УНТ[5] с гекко-липучкой на конце и… Всё, пора налечь на педали — в атаку марш, шашки наголо. А теперь — бросать лассо.

Кажется, получилось, несусь во весь опор; если навернусь, то мало не покажется, всю кожу на дорожном покрытии точно оставлю, а потом заплачу штраф — за то, что напачкал. Но понадеемся на лучшее…

Три минуты адской езды, хуже, чем у ковбоя на буйволе, и надо успеть отцепиться, иначе проскочу съезд.

При отстыковке сильно дернуло, но обошлось, только потрепанное сердце чуть не лопнуло…

Практика доктора Ваджрасаттвы на эстакаде второго яруса. Это тот врач, который интересуется не сердцем, а мозгами. Пользует их, так сказать, а иногда даже берет в наём.

Слева от врачебной практики распахиваются двери филиала известной эвтаназионной фирмы «Элизиум» («в последний путь с нами — весело и не накладно»). Как раз выносят очередного удовлеворенного клиента в пластиковом мешке. Судя по членам тела, силен был мужчина. По старым понятиям ему бы жить и жить, однако нынче «невидимая рука» рынка забрала его в поля счастливой охоты. В окне видна девка, которая ублажала клиента напоследок, она ему и цианид вкатила — инъектор у нее в соответствующем интимном месте расположен. Поработала на славу, а теперь забивает косячок, слюнявит раздвоенным язычком бумажку.

Cправа — салон «Надуй себе сам», франшиза «Surreal Dolls». Там кукол продают, которые умеют делать всё, притом покруче настоящих девок («наши киски — под любые сосиски»). Писк моды — пять разнокалиберных титек, десять отверстий для любви, двадцать типов беседы: «о моде», «о свободе»; пять личин: «сосюша субчак», «карла бородуни», «госсекс киллари клитор» и т. д. Ладно, мне пока прямо идти.

Еще при подходе на меня разорачиваются глазки видео- и инфракрасной камер, прощупывают складки одежды и тела. Автоматически делается неловко, нет ли дырки на трусах, да и вообще. Дверь открывается, сразу за ней колонка робоохраника. Он проводит по тебе волшебной палочкой, которая ищет металл, источники электромагнитного излучения, заизолированные кровеносные сосуды и полости тела, которые используются для хранения взрывчатых веществ. Он нюхает длинным мокром носом, не выходят ли у тебя из прямой кишки ОВ[6]. А вот и не выходят, я вам не немецкий турист… Велосипед с ботинками надо засунуть в рентгеновский сканер, психи нынче особо опасные пошли. Щелкнув штырями, распахивается следующая дверь, сразу за ней стойка. Там вьется азиаточка-медсестра, хорошенькая как куколка, хлопает сантиметровыми ресницами, щебечет и хихикает карминовым ротиком; может, она и в самом деле не настоящая, из соседнего салона? А направо — стойло ожидания.

Помимо меня, сегодня там было еще двое. Потертый мужик и дама. То, что мужик явно не метросексуал, можно было определить уже по его неухоженной шевелюре. Никакой тебе аккуратной щеточки волос с напыленной фотоникой и имплантатами на поредевших местах — у этого типа были кое-как расчесанные серые патлы с залысинами. Я видел его в профиль и лишь наполовину, остальное скрывал громоздкий аквариум со светящимися рыбками-мутантами. Они такие яркие были, что у меня всё расплывалось перед слезящимися глазами.

Даму из-за этого долбанного аквариума не разглядеть; только видно, что туфли и колготки у нее старомодные. Кто сейчас носит колготки, кроме пенсионерок? Сейчас дамы носят разноцветную «вторую кожу»[7] — нога от нее кажется не только голой, но и глянцевой.

Плохо причесанный тип чего-то упорно вливал дамочке сипловатым шепотом. Ее голоса почти не было слышно. Лишь изредка я улавливал «да», «нет», «еще чего». Если это не жена, то заигрывания у мужика, прямо скажем, безуспешные, и больший успех он бы имел у надувных девушек из соседнего гешефта.

Потом даму вызвали к врачу. Она за аквариумом прошла — я так ее и не разглядел. А мужик все равно не утих — стал стучать пальцем по стеклу рыбохранилища и разговаривать с рыбками. Оно и понятно. К доктору Ваджрасаттве здоровые не ходят, только инвалиды на всю голову.

Потом улавливаю, что этот неугомонный пялится сквозь рыбок на меня. Вот чего не хватало, сейчас как кинется с криком «Ты убил моего брата!». Но вместо этого слышу:

— Спица, ты? В смысле, Паша?

Это он мне, что ли? Интересно, откуда он знает мое имя и детскую кличку? Бурчу в ответ:

— Я уже давным давно Паша.

Тип выходит из-за аквариума и я вижу… Сашу Рождественского. Лет двадцать мы с ним точно не виделись. Теперь вид у него еще более потертый, чем казалось из-за рыбок. Чего стоят портки с пузырями на коленях и нечищенные ботинки — современная-то обувка вообще грязеотталкивающая.

— Вот те на, ходим к одному психиатру, оказывается, — преодолевая некоторое смущение, пробормотал я.

— И тебе наш индюшка тоже диффузный нейроинтерфейс скормил? Волосатую таблетку ел? — сразу стал уточнять взявшийся на мою голову одноклассник.

— Вроде да, с щупальцами такую. Ее доктор в начале дал. А потом улыбнулся и все равно вставил обычный интерфейс в разъем у основания черепа — моего, конечно. Ну как, кибернаркоманам делают.

— Что лечишь-то, Спицын? — подмигнув, спросил Рождественский.

— А ты?

— Что точно, не венерическое.

— А я лечу посттравматический синдром методом оживления долговременной памяти. Экспериментальными, понимаешь, методами.

— И я, типа этого.

— А что было много психотравм, Саша? Ты ж на вид такой… бодренький.

— И труп, бывает, ничего смотрится.

Он закатывает глаза и высывает набок язык. Сашка — всё тот же приколист.

В этот момент появляется куколка из ресепшн и говорит, что доктор Ваджрасаттва просит извинить его, сегодня он не может принять господ такого и такого-то и вручает им приглашения на другой день.

— Еще те «господа». Я теперь как дурак с помытой шеей, — хмыкает Саша, пытаясь приложить ладонь к кукольной попке, едва девушка поворачивается.

— А я просто дурак, без «как». Поэтому мне без разницы, когда сюда приходить. Все равно другой работы нет и не предвидится. Только добрый доктор и платит мне за участие в экспериментах.

— Слушай, Паш, вдруг ты и сейчас участвуешь в эксперименте. Та куколка потихоньку тебе запистонила очередной нейроинтерфейс, вот ты увидел призрак из прошлого, то есть меня. А на самом деле мой гордый труп давно миноги съели.

— Или это я тебе привиделся, — пришлось поддержать шутку. — А меня на самом деле давно соседи по дому слопали, папуасы-то ведь это могут при недостатке белков.

— А нас Европа слопала при полном достатке белков… Слушай, Паша, поехали ко мне. Посидим, расскажешь про все эти психотравмы. Жена подождет.

— Да нет у меня теперь жены. Ушла и пообещала не возвращаться.

— Это брюнеточка такая, за которой ты в десятом бегал?

— Угадал.

— А ведь наверняка не ко мне ушла.

— Тогда поехали.

Тут в стойле ожидания появляется та дама, забрать свой плащ. Прямо скажем, чтобы с этой особой заигрывать, надо много тестостерона в тестостеронницах иметь. Не то, чтобы уродина, однако со взглядом таким тяжелым, совсем неигривым, что хочется стать мышкой и юркнуть в норку. Но, что странно, она мне кажется знакомой, как будто. С чего вдруг? Может, она раньше фонарным столбом работала?

— А давай ко мне в гости, Елена Дмитриевна, — неожиданно предлагает Саша. — С девушками всегда веселее.

Она, не обращая внимания на его слова, идет к вешалке за своим плащом.

— С такой «девушкой» веселее не будет, — шепчу я ему.

— Я думал, жрачку приготовит, да и вообще, потанцуем, — отвечает Рождественский также шепотком.

— Ты лучше с лопатой потанцуй.

— Ладно, доложу тебе по секрету. Это — старая знакомая, секретаршей в штабе ЛВМБ[8] служила. Правда, у нас тогда дальше поцелуев за шкафом не зашло.

Да, сегодня что-то слишком много совпадений. Впрочем, товарищ детских игр постарался развеять мои опасения.

— Это она насоветовала мне сюда придти, после того как я ей позвонил и стал всякую околесицу нести. Мол, ей помогли и меня вылечат.

«Старая знакомая» идет от вешалки к дверям, а потом останавливается и говорит, тихо и глядя почему-то в мою сторону:

— Я поеду к вам, Рождественский. Но если станете распускать руки, сразу вызову голубую полицию. И про поцелуи вы всё врете.

— А что тут такого? — нашелся Сашок, был нахалом и остался. — Да, выдаю желаемое за действительное — так принято у тех, кому не везет в любви. И пожалуйста, Елена Дмитриевна, не надо голубых полицаев. Побей и изнасилуй меня сама. Необходимые для этого инструменты возьмем напрокат у моей соседки, фрау Менгеле; она приехала обучать «руссише дефочка» антимужскому садизму.

Саша довез всю компанию на колымаге, единственной незаржавленной частью которой был чип-контроллер, без которого нынче и двух шагов не проедешь — без него ты враг свободы и нарушитель прав дороговладельца на взымание дорожной платы.

Дом, в котором проживал Рождественский, был под стать моему — заполнен людьми с югов, которые там оказались лишними. В тех краях демократизаторы сожгли белым фосфором и залили самонаводящимся напалмом все «диктатуры», пытавшиеся создавать какие-то заводы, фабрики и плотины, и учредили вместо этого «управляемый хаос» с освобожденными личностями, обвешанными стволами. А пар из демографических котлов был направлен в наш гостеприимный регион. Кто же виноват, что аборигенное питерское население проиграло в капиталистическом соревновании и пострадало в межвидовой борьбе имени Дарвина. Как ранее проиграли-пострадали австралийские аборигены, ирландские кельты, индейцы, индийское население, усеявшее своими костями равнины Бенгалии. Это диктатор всегда и во всём виноват, а демократия — никогда; как не может быть виноватой стая прожорливой саранчи или выводок гадюк. Ах да, скажите еще спасибо Петру, это он стал строить огромный город на северном болоте, а в огромном городе может жить, как известно, кто угодно…

На первом этаже явно работала птицефабрика и из дверей выносили ящики с убитыми курами-сферушками, такие загаженные шарики из перьев; на втором трудился кибербордель, где роль девушек выполняли филипинские контрафактные Surreal Dolls. Здесь воняло паленой резиной. На третьем этаже слышалась канонада. Дама приложила к носу платочек, а Саша смущенно, как мальчишка, заулыбался — проживавшее здесь племя страдало от дезинтерии и массово пускало ветры.

А квартирка у Саши оказалась совсем уж запущенной. Мебель, которой лучше бы на помойке стоять, ржавая железная кровать, на которой зачинали еще первых кроманьонцев. Или как минимум его родного дедушку. Из относительного новья — пленочные экраны-трехмерки на окнах. Благодяря им, вместо блошиного рынка, видишь едко-синее море, катящее сопливо-блестящие волны на токсично-желтый песок. Уже через пару минут начинаешь жмуриться и отводить глаза.

Но пили мы хорошее — древний армянский коньяк из янтарного цвета бокалов.

Если честно, я не очень люблю встречать сокурсников, одноклассников, товарищей детских игр. Те, у кого жизнь не удалась, давно уже вылетели в трубу с помощью «Элизиума» или исчезли в мясорубке у трансплантологов. Немногие уцелевшие доживали в глубоком миноре, выращивая у себя внутри порцию почек и трехкилограммовую печень — вырастил с помощью генной стимуляции, прямо в нанопленочной упаковке с имуннорегулирующими свойствами, продал свои потроха по дешевке посредникам, «приконнектился», забылся. И зачем общаться с этими ходячими плантациями органов?

Есть, конечно, и такие, у которых всё в шоколаде — жизнь удалась, в современном смысле этого слова. Нормальный счет в банке, при котором не придет добрый дядя с предложением продать богатеньким гомикам детишек и внутренние потроха, хорошая работенка, с которой не выпрут при любом неудачном чихе. Он — или кочующий менеджер, умеющий присоcаться к любому финансовому потоку, или служит в ЧОПе. Но я не любитель слушать их натужную похвальбу в пиндосовском стиле, да и неприятно видеть, что люди тупят, потому что так теперь принято.

А вот Саша Рождественский представлял какое-то исключение. Его жизнь явно не удалась, но он был жив и, что самое интересное, бодр и весел. Это заражало. Пара минут разговора с ним и я стал отвечать давно заржавевшими шуточками. А еще через пять минут стала откликаться и дама весьма строгого вида. Но делала это, как будто преодолевая внутреннее сопротивление, что было видно по напряжению, застывшему на ее лице.

Наконец, дама пошла на кухоньку — вняв предложению Саши пожарить кусок мяса непонятного происхождения — на упаковке с весело пляшущими иероглифами был нарисованы какие-то не менее веселые насекомые.

— И так с чего ты, Паша, к лекарю пошел?

— Я же сказал, за лечением после психотравмы.

— А я про тебя другое знал. Публицист, писатель, если не солнце русской поэзии, то и не черная дыра, на всех свысока поглядывает: мол, гений я, а вы, в лучшем случае, менеджеры среднего звена. Видел как-то книгу с твоими рассказками — едва не купил, трех рублей не хватило. Не пожадничал, на самом деле в карманах пусто было. «Над пропастью заржи», кажется, называлась. Чуть-чуть премию «Пукер» не получила, как на обложке значилось. Полистал — ничего, меланхолия сплошная, сюжеты надуманные, герои одинаковые, ни на что не способные, кроме гадостей, рефлексируют всё себе, онанируют, на славную русскую историю какают, ближнему подсирают, но не без юмора.

— Давно это было. А точнее пять лет назад. Адмани — есть такой миллионер-издатель, типа наш Мэрдок-Шмэрдок — купил меня. В смысле, как литературную рабсилу. Стал на него пахать.

— И что?

— Ничего. Какая работа может быть на дьявола?

— Может, преувеличиваешь, Паш? Он же там вроде книги пёк про отважных эсэсовцев, представителей разных свободолюбивых наций, мужчин и женщин в черном, уничтожающих советские орды. Чтиво для баранов, но не более того. Да и бумага съедобная, с земляничным, с шоколадным вкусом. А вот еще помнится, у него была популярная серия «Педики против вампиров. Кто кого поимеет?». По ней фильм сняли, который министерство культуры финансировало еще при прежнем «тираническом режиме». Педики, конечно, победили и всем вампирам жопу порвали. А главную роль помнишь, кто исполнял?

— Я написал для Адмани книгу, которой он дал название «Ландскрона и Ингерманландия под российским игом». Я тогда себя успокаивал: мол, надо едкой критикой принудить власти — те, прежние — всерьез заниматься городом. Какие ж нахрен это власти, если я без денег сижу и в подъезде насрано? Если угодно, я отомстить хотел. У меня, между прочим, ни одно издательство не взяло книжку о том, как «отличились» прибалтийские щуцманы на нашем северо-западе в Великую Отечественную — мол, зачем питерцев настраивать против соседей, с которыми в единой Европе жить… А последнюю версию книги про «иго» Адмани мне уже не показал. Там другой литературный негр добавил еще «светлостей» про барона Маннергейма. А этот «освободитель» вместе со своей чухной не только половину блокадного кольца держал, но и жизнь у моего личного деда на Карельском перешейке отнял, и малолетнюю тетку в оккупированном Петрозаводске в концлагере сгноил… И самое главное — в книжке появилась ударная концовочка, дескать, пора от «орды-рашки» избавляться.

Саша с заметным сожалением посмотрел на пустеющую бутылку «Арарата» и, подхватив гитару, запел с хрипловатым надрывом «Норд-ост весь горизонт покрыл волнами, прощаясь с морем плачет океан, «Медузу» под косыми парусами в последний рейс вёл старый капитан». Оборвав себе на полуслове-полухрипе вернулся к теме:

— Судя по твоему описанию, ты даже расстроился. А мне помнится, что ваш брат творческий интеллигент спокойно лил жидкое гуано на «орду-рашку»; и за бабки, и бесплатно, по интеллигентской традиции. Привык ваш брат за базар не отвечать… А у меня, между прочим, под кроватью шашка предка лежит, которой он орду рубил, чтоб не мешала русскому крестьянину пахать да сеять, и еще его нагайка, которой он врунам всегда навалять мог не хуже Арнольда[9]… Знаешь, каков результат ваших книжек? Кривозащитники в окружении визжащих полуголых потаскух разгромили нашу военно-морскую базу… Но я тебя не осуждаю, ты был в струе, полный мейнстрим, чего уж себя упрекать. Тридцать серебренников получил и ладно, а как еще концы с концами свести? За патриотизм-то у нас и в самом деле платить было не принято. А как освободился от совести, так и намазывай икру на булку — заслужил.

— Да я и тридцати серебреников не получил. Когда стал скандалить по поводу редактуры, то Адмани не выплатил мне большую часть гонорара. А потом…

— Что потом?

— Я достаточно выпил? Давай-ка еще по одной нальем и кусочек лимона протяни, пожалуйста — хочу по-питерски. Я, конечно, настаивал, но против таких носорогов не попрешь. Меня его секретарша по-быстрому отфутболивала — шеф на совещании и покеда, закройте дверь с той стороны. А мои имейлы и звонки вообще антиспамерской программой терла. Тогда моя баба поехала к издателю — уговаривать, на жалость бить, чтобы он остальные деньги отдал.

— И как? Выбила деньги?

— Думаю, что Виталий Эдуардович ей заплатил, не абрек же какой-то. За интимные услуги, так сказать. По таксе: с презервативом — сто баксов в час, тогда ведь еще зеленые бумажки в ходу были, без резины — вдвое больше. Вскоре она свалила от меня. Даже квартиру не потребовала продать, чтоб свою долю получить — дескать, у нее новые горизонты открылись, теперь она жить по-настоящему будет — шоппинг-джоггинг, а вот раньше прозябала. Вот такой финал у моей творческой и семейной жизни.

— Мда, нет повести печальнее на свете… — Саша поглядел на свое ядовитое море; и хрен знает, интересна ему эта мутота, которую я ему поведал, или нет.

Приняв в очередной раз «на грудь», Рождественский на несколько секунд расслабился, прикрыв глаза, но потом, словно спохватившись, спросил:

— И как потом дела у этого Адмани? Я его несколько раз по телеку видел, он медаль за «свободу слова» получал — а еврокомиссар вручал. Процветает, стало быть.

— Процветал. А потом с яхты свалился и пропал без вести. Утоп, наверное.

Рождественский искренне порадовался.

— Да что ты говоришь, Пашка? А я то думал, что говно не тонет. Шикарно. Вот бы и с моим подлецом такая финита ля комедиа приключилась.

— И кто у тебя подлец?

С кухни вернулась Елена Дмитриевна.

— Вот, мальчики, всё, что смогла, — сказала она, расставляя тарелки с жареными кузнечиками, что ли. — Знала бы моя мама, что я буду такую… этакую… готовить, — дама так и не смогла подобрать определения, чтоб не обидеть хозяина.

— Еленушка свет Димитриевна, да какая же это гадость? Это — натуральный продукт, природный афродизиак, — стал нахваливать Саша, — а вот, что там продают под видом курочек и уточек — это еще большой вопрос.

— Я, кажется, вас прервала, можно мне уйти уже? — несмотря на строгий внешний вид, нерешительно спросила она.

— Как это «уйти»? Зачем эта напускная скромность, зачем сковывать себя в броне условностей? Вы же у нас Елена Прекрасная, только та девушка была с моральными изъянами, войну развязала, нулевую мировую, а вы нет. Слушай, богиня, налей, Ахиллесу Пелееву сыну. Точнее, Ахилла надо было в психушке держать — чмо он отмороженное — а не прославлять при помощи Бреда Питта. Куда ему, пидору, до Гектора — защитника семьи и отечества.

Женщина бросила несколько испуганный взгляд на меня. Явно, Саша ей нравился, но она больше доверяла моей персоне.

— А мы с вами нигде раньше не виделись, Елена Дмитриевна? — поинтересовался я.

— Я точно не была воспитательницей у вас в детском саду.

— Тогда б она тебе, сорванцу, так наподдала по попке, что ты надолго бы запомнил, — вклинился Саша.

— Какой-то вы больно веселый, господин отставной капитан, — решила пресечь разговорчики в строю строгая дама.

— А отчего я такой веселый? Оттого, что грустный, — Рождественский загундосил как Джон Сильвер в исполнении артиста Бориса Андреева. — Это я виноват во всём. Пусть юнга Спицын и Елена Дмитриевна знают.

— Во всем, во всем?

— Во всем, во всем, во всем.

— Не много ли на себя берешь, Сашок? Вот и твой тезка, адмирал Рождественский, был далеко не так виноват за Цусиму, как пишут некоторые пердючие щелкоперы. И царь-бедолага, кстати, тоже не виноват. А дело было предрешено отстутствием у нас операционных баз на незамерзающих морских комуникациях — чего у врагов было предостаточно. Мы только при адмирале Горшкове стали настоящей морской силой.

— А потом все благополучно профукали.

И Саша рассказал как пять лет назад он не спас отечество.

— Тогда шла война, которую наши начальники из ложной стыдливости называли «ситуацией повышенной конфликтогенности». Совсем серая война, без тыла, без флангов, когда ни на одного человека нельзя положиться, потому что «хозяева жизни» вытравливали из людей совесть и веру на протяжении почти сорока лет. Тогда тысячи японских «бабушек» с силиконовыми морщинами на искуственном коллагеновом каркасе высадились на Курилах и Сахалине. А похожие на них «дедушки», только уже польские и тевтонские, заполонили Калининградскую область. Заблокировали все дороги, перерезали линии связи. Вязальные спицы стреляют мономолекулярными иглами, вставные челюсти излучают шум на наших военных частотах, слуховые аппараты считывают разговоры наших вояк даже через стекло. А вся мировая пресса подпевает про мирную демократическую борьбу против «наследия сталинской оккупации»… Да блин, без «сталинской оккупации» фашисты с япошами весь мир бы поимели.

— Ты, это, потише, Сашок, сейчас и туман есть звукозаписывающий, и пыль подслушивающая. Фашисты и так весь мир насадили — не одни, так другие. Ты лучше скажи, чем это наши доблестные вооруженные силы тогда были заняты?

— Чем? Серьезным делом. С пивком у «ящика» отдыхали. А по «ящику» писатели вроде тебя выступали. И в самом деле, если замочишь импортную «бабусю-дедусю» — тут же сам под арест, жди пока «прогрессивная общественность» смонтирует на тебя обличающие фотки, а военная прокуратура, купленная НПОшниками, состряпает дело. Ты и до зоны не успеешь доехать, «свободолюбивые» уголовники по дороге прирежут, а мировая пресса уже настрочит-надрочит про зверские расправы «сил тирании» над «мирными демонстрациями пожилых людей». Знаешь, сколько во вранье денег вкладывалось, чтобы народонаселение не понимало, что на страну идет атака. И на югах проблем было больше, чем достаточно — волной шли шахидки. Смертницам закачивали жидкие взрывчатые вещества в закупоренные участки кишечника, вшивали под кожу кремнийорганические детонаторы…

— Про «черных вдов» помню.

— Хрен тебе, а не «черные вдовы» — это медийщики в очередной раз несли чушь, про несчастных женщин, которые лишились своих мужей — борцов «за свободу Кавказа». На самом деле «борцы за свободу Кавказа», иначе говоря уроды, которые вырезали наших русачков на Тереке, хватали этих баб где-нибудь в России; проводили им резекцию, имплантацию, затем программирование мотивационной памяти. После потери центров аналитического мышления хватало коротенькой психопрограммы на десять строчек с хорошим фармакологическим закреплением. И вперед, на смерть, с улыбкой во весь рот.

— И чего вы всю войну так на заднице и просидели?

— Отчего ж, — глаза у Рождественского заледенели, — не всю. Если помнишь, тогда как раз кондитеры из ФРС обменяли зеленые доллары, которых слишком много напекли, на желтые — но только тем человечкам, которые присягнули на верность. Начальство бросилось спасать капиталы, хорошее занятие на полный рабочий день. Те из них, что не самые продажные, ближе к финалу опомнились, показали могучий задний ум, начали собирать сводные батальоны с бору по сосенке. Сухопутники были в очередной реорганизации после дезорганизации, поэтому командование оперлось на морскую пехоту, загребли в неё и коков, и каптерщиков, и меня. Э, Елена Дмитриевна, помнишь, как я зашел к тебе попрощаться перед отъездом на Дальний Восток?

— Помню, помню, товарищ капитан III ранга, вы тогда еще сперли коробку шоколадных конфет у меня со стола.

— Ой, не мелочись, я и пачку чая «Эрл Грей» утащил, только не рассказывай об этом западной прессе, которая мигом превратит меня в обмазанного шоколадом и кровью московитского варвара… Морпехи, конечно же, сбросили японских «бабушек» и польско-немецких «дедушек» в море — освежитесь, пожалуйста. Но пока мой батальон домой из Владика ехал, неспешно так колесами стучал, чух-чух по чугунке, к Котлину подошел БДК[10] «Збигнев Бжезинский», а с ним еще десяток вражеских кораблей.

— Это ж был «визит дружбы», если мне не изменяет память.

— Изменяет. Это было новое издание «Шлезвиг-Гольштейна»[11] в серии «для чайников». Десятого июня начальник Ленинградской военно-морской базы назначил меня командиром единственного достроенного экранолета-невидимки проекта 1380, но «пятая колонна» не дала и пары недель на раскачку. У нее всё уже было готово.

— Помнится, Сашок, они орали: «ФСБ взрывает Петербург».

— Не про себя же они должны были орать, — Рождественский кинул в рот порцию жареных насекомых и ожесточенно захрустел хитином. — Самый большой геморрой был от киберов-«тараканов», несущих грамм сто-двести органической взрывчатки, потому что они запросто проникали в подземные и надземные помещения через шахты лифтов, вентиляционные колодцы, трассы водопроводов и канализации. Самое забавное — «тараканы» почти ничем не отличались от детских игрушек «хексбагз» южноазиатского производства. И в мешке любого санта-клауса из недалекого зарубежья их мог быть десяток.

— А я, как и все, думал тогда, где ж наши спасители, хоть бы с хвостами и рогами, лишь бы остановили эту срань.

— И что, недолго ждал спасителей с рогами? Всего неделя прошла, как «заиграли трубы, трубы-барабаны, отворились двери и вышел басурман». С «Бжезинского» на берег, ровно в четыре часа, были высажены команды американских элитных бойцов, а там еще и круизники привезли несколько групп спецназа из разных натовских стран в гражданской одежде, которые изображали экологов, геев, волонтеров всяких там фондов. Маскировка отличная, этих гавриков и так уже столько в городе было, что канализация лопалась. А над головами дроны америкакесов запорхали и не только разведывательные, но и ударные.

— Взрывы, если мне не изменяет память, сразу прекратились.

— Не изменяет. Как по свистку, вот тебе и «ФСБ». Зато стали погибать наши офицеры, из тех, что на самых ответственных постах — раз и труп на обочине или сгоревший автомобиль с угольками внутри. Попутно кривозащитники» вместе с ордой демократической общественности брали узлы связи и оборонные объекты — захватили и НПО «Базальт» на улице Марата, где корабли-невидимки разрабатывались. Там, правда, зам по науке успел сжечь всю документацию, но и сам в дыму задохнулся. А БДК натовский стоял на траверзе Красной Горки, где перед тем дноуглубительные работы проводились по приказу Мокрецкого. Ясно, что атаковать надо вражье корыто и немедленно. Но связь с центром была потеряна напрочь, а вице-адмирал Мокрецкий команды не давал, он ведь остался самым главным. Не надо было его слушаться — ведь Мокрецкий оказался предателем, иначе бы ему не стать затем банкиром и кавалером ордена Свободы Финансов. С другой стороны, как не слушаться начальника, в вооруженных силах это преступление. С третьей стороны, налицо тот самый случай, когда надо пожертвовать своей задницей и совершить преступление.

— Слушай, Саша, не факт, что у тебя чего-нибудь получилось бы.

— Эх ты, плохой психотерапевт. Под командованием у меня находилась машина проекта 1380 «Сирин» — последнее, что на «Базальте» сделали. Экипаж — один человек. Гальюн — прямо под креслом, только не забудь снять штаны и нажать кнопку; все остальное пространство заполнено умным оборудованием. Никаких там «два румба влево» и «машина, малый ход»; большинство функций управления — у самопрограммирующего «эксперта», фактически борт-искина[12]. Он, получив информацию от разнообразных датчиков и детекторов, расположенных на плавающих, летающих и космических платформах, определяет наиболее эффективные варианты атаки. Командир же задает цель и параметры применения оружейных систем — через мультисенсорный интерфейс. Тот считывает направление взгляда, движения рук и даже мысленные приказы командира. Невидимость корпуса корабля в оптическом и радиодиапазонах обеспечивается нанопокрытием, содержащим квантовые «точки-ловушки». Вооружение — кассетные ракетоторпеды «Базальт-С», расщепляющиеся на последнем этапе на девять поражающих элементов, которые обладают общим «стайным интеллектом» и способностями маневрирования на всех фазах атаки. В стае есть ракета-вожак, ракеты-ищейки, наблюдатели, обманки и забойщики…

— Но кто мог дать гарантию, что всё это сработает?

— Уйти от атаки нашего экранолета натовскому БДК было бы никак, хоть он жопу надорви. Понял, Паш? Просто никаким средствам обнаружения не засечь «Сирин», ведь такого поддержания невидимости во всех диапазонах ни у одной машины до сих пор. Любой стелс скромно отдыхает в сторонке, потому как наша машина способна «разрывать», а потом снова «склеивать» световой поток, словно её и нет вовсе. А потом сработала бы система «Базальт-С», надежно как гильотина… Но, как я уже сказал, падло Мокрецкий запретил использовать силы флота и береговую артиллерию.

— Ладно, утопил бы ты этот БДК. Однако сам говорил про орды кривозащитников и стада демобщественности — они ж все оборонные объекты позахватывали, а линии связи остались бы в любом случае под контролем натовцев.

— Нет, ты не въезжаешь… С этого БДК высадились основные персонажи — «морские котики» и прочие «свинки». Они-то и выбивали вояк и эфэсбэшников, тех, которые остались верными присяге и не продались. Пока у нас были люди, была и надежда, но людей не стало. Командира нашего 125-го отдельного дивизиона испытательных кораблей убили вместе с женой в подъезде дома, вернее, отрезали им головы очень такой тоненькой и остренькой ниточкой-мономолекулой. — Рождественский опрокинул себе в рот остатки коньяка, прямо из бутылки, наверное, чтобы залить неприятные воспоминания. — Без котиков кривозащитникам не захватить было б Петербург. Я в теме.

— И я. Двадцать второго июня ровно в четыре часа сепаратисты-ингерманландцы взяли под контроль городскую администрацию, провозгласили независимость от «деспотической России» и запросили военной помощи у «мирового сообщества». Их быстренько признали законным правительством, так что «котики» были только на подхвате.

— Это для козлов оно было законное, а для нормальных русаков — кодла воров и самозванцев. Но Мокрецкий, и в самом деле, сразу ему присягнул. Тут уж совсем ясно, что он — предатель, и у нас на базе, самоорганизацией так сказать, был создан своего рода партизанский отряд. Мы бы вернули город. Собственно и драли вначале успешно этих «котиков» и лупили натовский спецназ. Однако с их БДК вышла броня, вертушки прилетели, пшеки и прибалты быстро свои воинские подразделения перебросили. У нас против их техники — ничего, и на одного нашего бойца у них десять оккупантов. И кривозащитники на нас пальцами показывают — ахтунг, партизанен. В итоге почти все наши полегли, мне легкое прострелили, хорошо, что земляки не бросили, а Елена Дмитриевна меня в больницу привезла… Помнишь, Лен, как ты меня с того света вытащила?

— А может и не вытащила, может, вы там остались, — неожиданно по-черному пошутила Елена Дмитриевна. — И сейчас нам в роли зомби мозги компостируете.

— Нет уж, вытащила, только неизвестно, хорошо ли это. Мне со своим «прошлым», братан, ох как хреново жить. Это тебе не книжульку говенную сочинить, а в прямую погубить родину бездействием.

— Саша, один в поле не воин, я тебе точно не говорю.

— Эх, Елена Дмитриевна, утешь меня как нибудь, — попросил со смирением Рождественский и снова схватил гитару, только уже не за струны взялся, а стал барабанить по корпусу. — Кости мои белые, сердце мое смелое коршуны да вороны по степи разнесут… Нет, не так, степь у предков была; а у моремана, вроде меня, должна быть мокрая могила… Утихло море через девять суток, остатки шхуны принесло в Бостон, а рядом с кругом с надписью «Медуза» безмолвным трупом плавал старый Джон…

Женщина натужно улыбнулась. Она делала это редко и имело на то веские основания — у нее явно не хватало пары-тройки зубов. И волосы были выбелены перекисью водорода, как у пожилой буфетчицы. Я фиксировался на этих недостатках, чтобы предотвратить ненужное — с каждой минутой она нравилась мне всё больше и больше. Но ей явно по вкусу был Саша, а я вызывал у нее, если не отторжение, то какую-то жалость пополам с презрением… как будто она чего-то обо мне знала, помимо того, что я тут в компании рассказал… И меня не отпускало ощущение, что где-то её уже видел. Может, по телеку? Вдруг, она из этих самых кривозащитниц, которые вражью силу в город запустили. Это ж не важно, что она секретаршей на военной базе работала. Даша Миша Бессен тоже раньше возглавлял государственные радио, телестудии, информагенства, журналы и газеты и звался Михаилом Андреевичем. Помнится, имелась такая активистка Ленка Дырократка, которая в голом виде захватывала почту-телеграф-телефон, а сама была дочкой министра экономического блока… А если спросить нашу даму об том напрямую?

— Знаете, я все-таки пойду, наверное, — почувствовав мое вопросительное настроение, Елена Дмитриевна встала, подошла почему-то ко мне, посмотрела в упор — а взгляд у нее такой, что и при отсутствующие зубы забудешь — и вышла из комнаты. Рождественский, виновато хихикнув, выскочил за ней. Потом я слышал обрывки их разговора в коридоре — естественно он уговаривал, но звуки этой беседы были заглушены во-всю-стену-телевизором. Потом я стал слышать звуки вроде бы поцелуев, потом хлопнула дверь, не наружняя, а ведущая во вторую комнату. Больше я Сашу не видел.

3. Визит к банкиру

Я втянул из бутылки последние драгоценные капли армянского коньяка и стал ронять голову — меня словно втягивал ярко-синий прибой окна. Качало и укачивало, тянуло и уносило в жидкую синь.

Только она оказалась совсем не теплой и даже не голубой. Несмотря на гидрокостюм, я чувствовал промозглую глубину, впрочем недолго — адреналин, что ли, меня разогрел. Я плыл в серой воде вдоль кирпичной стенки. Линзопроекторы проецировали изображение «дополненной реальности» на сетчатку глаза. Правильно или не правильно я составил схему, выяснится сейчас. Я нырнул и двумя метрами ниже, в тяжелой мути воды, разглядел вывод сливной трубы — ага, на правильном месте. Вынырнул, набрал воздуха — главная жуть еще впереди.

Погружаюсь быстро, благодаря сумочонке с инструментами, но акваланга у меня нет, да с ним и не протиснуться в такой узости. Сливная труба идет под наклоном тридцать градусов вверх вплоть до уровня речной поверхности, но только с той стороны стены. Если там забито мусором или что не так, то уже большой вопрос — выберусь ли я задним ходом назад? Но кое-что я, конечно, предусмотрел — например, мягкую пластиковую бутылку, в которой ничего нет, кроме воздуха.

Еще толчок ногами, схватился за вывод трубы — теперь внутрь, включил фонарик. И даже с ним за полметра ничего не видать. Ясно только, что навстречу плывет какое-то дерьмо.

Могу ли я еще терпеть или вдохнуть из бутылки? Уже звенит в голове, но лучше терпеть. И в самом деле ненадолго стало лучше, второе дыхание или точнее второе бездыхание пришло. Какая длинная эта труба, и время в ней течет очень вязко, медленно. А это что? Дверь? Нет, скорее, ржавые остатки прежних фильтров — сюда еще не дотянулись мастера евродизайна. Я всосал воздух из бутылки и пошел напролом, ломая изъеденный коррозией металл. Продрался, теперь вверх — секундой позже голова уперлась в люк. Кранты. Я едва не заорал от ужаса — пули не боюсь, а узкой мокрой смерти боюсь. Вовремя осознал — непосредственно под люком имеется воздушный «карман». А теперь попробуем отжать люк головой, не подведите шейные позвонки и межпозвоночные диски — они изрядно потертые, также как и я в целом.

Отжал, вылез — но с острой болью в шее, тут не в бой идти, а на койку. Повращал головой, подергал подбородок налево-направо. Немного полегчало. Где я? Минус третий этаж. Стрелка в «дополненной реальности» показывает, что трап будет справа. Десять ступенек наверх и дверь. Ясно — с той стороны замок. Начинаю обрабатывать косяк инструментами — кирпич оказался достаточно трухлявым, но я вышел наружу, в подвальное помещение, только через полчасика.

Теперь считаем массивные цилиндры — это помпы. Первая, вторая, третья; возле последней — решетка вентиляционного канала шириной сорок сантиметров. Упираясь спиной в одну из стенок и используя редкие, но глубокие выщербины, я поднялся на один этаж.

Теперь я на территории бывшего объекта ЛВМБ на островке Новая Голландия, который бывший адмирал Мокрецкий перекупил у наследников Шалвы Чигиринского и использует как свою резиденцию. Если точнее, как одну из своих резиденций. Что интересно, попал я в пищеблок — только решетка отделяла вентиляционный канал и лично меня от камбуза. Снималась она достаточно легко и в несколько перекатов я оказался за огромной никелированной плитой.

Сначала было темно и я уже подумал, не включить ли фонарик. Однако свет зажегся без моего участия и кто-то, напевая заунывную песню пустынь, стал готовить мясо. О чем сразу стало понятно по мощным, каким-то даже упругим запахам. Это вам не макароны по-флотски. Я выглянул из-за плиты и моя голова оказалась возле ног повара. Тот, кстати, мог бы услышать двигающегося лазутчика, если бы не шипение страдающего на сковороде барашка.

Поющий повар, наверное, удивился, когда с другой стороны сковороды появился человек с ножом. Впрочем, удивление было недолгим, потому что певец скончался, попутно уронив голову в огромную сковороду.

Стрелка «дополненной реальности» указала на груду коробок — ошибочка, что ли? Не сдерживаясь, я пнул ее, коробки посыпались и за ними обнаружилась шахта пищевого подъемника. А в ней имелись скобы, вделанные в стенку и образующие подобие лесенки. Теперь спокойно ползем вверх и поем, про себя, конечно: «Ведь одна у летчика мечта, высота, высота…».

Я вышел из шахты на высоте пятого этажа в районе буфетного помещения.

Осмотрелся, позаимствовал из шкафчика белый кителек, чем я теперь не официант «из бывших»? Как раз кто-то открыл дверь в буфет и, не заглядывая, крикнул: «Шефу требуется бутылка виски и легкие закуски». Хорошо, что не зашел — одним трупом меньше, а насчет легких закусок и виски я как-нибудь сам соображу. Будет тебе, падло Мокрецкий, салями. А виски тут пятьдесяти сортов — узнаю только «Джонни Уокера», да и это блевота на мой вкус, хуже только граппа, которой итальянские купцы монгольских ханов поили.

И вот я качу серебристую тележку по коридору. Мокрецкий, такой чудак, ждёт меня в своих апартаментах в конце коридора — я же помню, где располагался раньше его кабинет, там поворот налево в тупичок.

Упс, встречаю самого себя, то бишь, официанта в белом кителе. Он успел удивиться, но только слегка — пришлось по-скорому лупить его крышкой от кастрюли по голове. Когда он упал лицом в бутерброды, я прислонил его руку к панели на двери, где был изображен контур ладони. И сезам, точнее вход в апартаменты, открылся. Конечно же, там ждал кого-то охранник — впрочем, он мог бы подготовиться и получше. Пришлось бить ножом по-пластунски[13], прикрывая ему пасть локтем. Пройдя предбанник, я еще встретил какую-то девушку. Она, обслужив Мокрецкого, застегивала кофточку, под которой такие дыньки, прямо объедение — её затолкал в шкаф. Положив ей на голову чашку с блюдцем, «честно» сказал, что там граната и надо быть очень тихонькой — не пой, красавица, при мне.

А теперь, здравствуй, мой адмирал. «Адмирал», конечно, расстроился. После девушки с объемными буферами он ожидал виски с закуской и продолжения веселой жизни, ради которой он, собственно, и продал Родину. Вместо того смерть явилась, принесла бутерброд с плевком. Но самообладание Мокрецкий сохранил, даже пробормотал: «А, это ты. Пришел рассказать, где спрятал «Сирина»? Я ведь и сам почти догадался. Завтра поеду проверять.»

Владислав Владиславович по-прежнему крепенький был. Я пока размышлял, кулаками ли его, по честному, или нож применить, он меня на прием взял и оружие из моей руки выбил. Постоянные занятия спортом, забота о себе, скотч-виски вместо паленой водки, радость от жизни — короче, хоть он меня и постарше на десять лет, а сила в нем бурлила. Был момент, когда он меня чуть не угрохал, бутылкой с отбитым горлышком уже чикнул мне по щеке и на горло нацелился. Но чуть не считается. Его сгубил дресс-код, точнее галстук. Зачем в нерабочее время надевать рубашку с галстуком? Ах ты, фраер. Может, так перед девкой выпендривался; вон и Наполеон вступал в интимную связь, не снимая сапог и сабли… Намотал Мокрецкому на толстую шею галстук и… Честно говоря, чтобы такого борова удохлить, надо было психануть. Вот тебе за наших ребят, которых положили натовцы. В общем, отправил я банковского адмирала в адский отель с пятью звездами. Потом подсел к его личному компьютеру, Мокрецкий как раз просматривал биржевые сводки — посмотрим, насколько ты близко подобрался к «Сирину», а заодно отключим периметры безопасности… Пожалуй, я не хочу обратно в мокрую воду, если в гараже меня ожидает «Bentley Pirate».

4. Капитан начинает атаку

Оторвал голову от стола, задел пустую бутылку коньяка, которая покатилась на край, едва успел поймать. Таких снов точно не бывает, это, скорее, детальный бред под категорией «наркод». Вот даже щека саднит. Мне, наверное, нейроинтерфейс доктора Ваджрасаттвы занёс в голову какую-то заразу. В смысле, психопрограмму c глубокой виртуальной реальностью — такие используются для подготовки космонавтов-межпланетников и бойцов элитных частей. Только зачем? Может, врач пилюли перепутал, или купил зараженный носитель, а то и вообще левый софт приобрел, из экономии. Например, на блошином рынке в Петронезии — у того слепого индуса, которого все Раджой звали? Ладно, заразу полечим антивирусной психопрограммой с того же блошиного рынка.

А сейчас поскорее попрощаться с Сашей и на хату — он всё еще, наверное, почивает на оставшихся от дедушек-бабушек мягких перинах вместе с Еленой В-этой-квартире-самой-прекрасной.

Я вышел в коридор, где отчетливо попахивало пищевыми отходами из мусорного ведра — у капитана похоже нет даже пищевого комбайна, перерабатывающего несъедобное дерьмо в съедобное.

Подошел к двери спаленки. Никакие звуки не вылетают — ясно, люди там достаточно пожилые и с утра глупостями заниматься не будут. Ладно, уходить без «пока» невежливо, разбудим блудодеев, нефиг вам, развратники, дрыхнуть в семь утра. Постучал. Никакой реакции. Повернул старомодную ручку и вошел. Вот те на. Никого. Они, что, посреди ночи скололи? Ни подушек, ни одеяла. Похоже, и не ночевал здесь никто. Получается, я принял звук закрывающейся выходной двери за хлопанье дверей спальни. Значит, капитан Саша еще вечером ушел провожать прекрасную Елену и где-то задержался.

Что ж, совет им да любовь, а мне в любом случае пора сваливать. Разве что кофейка попью для бодрости. Не то начнешь клевать носом по пути и не заметишь, как тебя уже на шины намотали… Я включил кофейник, а вместе с тем и net-радио. Пока кофе шипел-булькал, я наслаждался последним выпуском ингерманландских новостей — как всегда про расцвет нашей юной свободы: еще больше геев, все круче транссексуалы, почти уж не осталось заводов — стали окаменелостями эти «советские динозавры», зато как ширится сфера услуг: вдобавок к секстуризму появился и анальный туризм (можно за небольшие деньги посрать на значимом для «совков» месте — Дворцовой площади или старом кладбище). Мы все привлекательнее для людей со всего мира, которые хотят здесь делать бизнес или отдыхать — это потому что у нас самые толерантные нравы. «Педофил», «барыга», «наркоторговец», «содержатель притона», «развратник» — всего лишь лжекатегории из обветшавшего арсенала царистко-советской пропаганды. Как прекрасна наша молодая демократия по сравнению с прошлым, проведенное под российским игом — а оно c каждым фильмом все страшнее и страшнее. Оттого всё гуще и гуще ворох комплиментов от европейских комиссаров… А в конце сообщается о том, что из воды в районе Новой Голландии выловлен труп Владислава Мокрецкого, известного банкира, борца за свободу чего-то от кого-то. Время гибели — вчера, от двадцати двух до полуночи. Предположительно, преступление совершили агенты «сил тирании»… Блин, а не страдаю ли я ясновидением?.. Или меня подставляют, приучают к тому, что именно я совершил это, с позволения сказать, преступление…

Всё, попил, пора сваливать. Только вот странность ощущается. Квартира-то не моя, я в ней провел всего несколько часов, но, по чувствам, как будто мне тут всё знакомо. Где хранится средство от тараканов я и то в курсе — в том ящике лежит пакет с контртараканами, которые, кстати, могут и диван прогрызть, если не отключить им функцию самопрограммирования… Подошел, дернул скрипучий ящик — так оно и есть.

Знаю я, как сделать, чтобы не сочилась постоянно вода из бачка в этом туалете, а то ведь деньги накручиваются. И как включать душ, чтобы на нижний этаж не протекало, там ведь очень агрессивные дядьки живут — знатоки боя на палках с острова Борнео. Знаю, что не надо слишком сильно ручку на шкафе дергать — отвалится.

Но при всём «одомашнивании» ощущений меня не отпускало чувство опасности, скребло под ложечкой, хватало за кадык, как у человека в темном-темном лесу, ожидающего что из-за соседнего дерева вылезет мишка и откусит шишку. Давно уже надо отчалить, а я свою куртку никак отыскать не могу — висела же на вешалке, крепкая старорежимная, а не из той «умной» материи с нитеботами и наноактуаторами, что может из-за кибервируса превратиться в трусы или носки. Или Сашок напялил мою, оттого, что был «на кочерге»?

Ладно, махнем не глядя. Взял аллаверды его куртку, она тоже неумная — нормальная, крепкая. Хорошо, что ключи от дома я всегда укладываю в карман штанов. Ага, чуть не забыл свой складной велик, вытащил его под вешалки, взвалил на плечо, пошел вниз. От подъезда проехал 50 метров до ближайшего скверика — где всё не зеленое, а фиолетовое в крапинку; деревья синтетической квазиживой плесенью покрыты еще со времен «освобождения». Оглянулся я и остолбенел, как жена Лота во время эмиграции из Содома и Гоморры. К Сашиному дому служебные машины подлетают, одна, вторая, третья. Это, во-первых, парни с откормленными ряхами из «Розуотер», того ЧОПа, что контролирует самые важные объекты в городе, во-вторых, голубая полиция бургомистра, явно набранная из геев — все словно облизанные, леденцы такие. И, в-третьих, совсем серьезные люди, поджарые, с длинными лицами и квадратными челюстями. Их бронированный лимузин не имел опозновательных знаков, но, судя по костюмчикам и походке, то были западные «друзья».

Столбенеть здесь дальше было не в жилу — у этих типов глаза завидущие и сейчас распознаватели, встроенные в их очки, цапают все подозрительные образы. Да и наверху явно парит пара птичек, дроны-микроптеры, прощупывают территорию. Хотел было я нажать на педали, да тут наткнулся на Сашину колымагу: раритетный фордец тех времен, когда америкакесы еще что-то пекли на эспорт, помимо «демократии».

А я-то думал, что Рождественский поехал Елену Дмитриевну провожать и не вернулся, заблудившись, так сказать в чужой кровати. Оказывается, никуда он не поехал, однако все равно домой не вернулся — ребус получается, который разгадывать нет времени.

Я еще раз взглянул на дом — понаехавшие люди уже были в сашиной квартире; вот один из них, распахнув ставни, посмотрел вниз, потом вдаль, похоже, что с большим интересом.

Теперь уж ясно, в квартире у Рождественского проводится обыск: отставного морячка явно подозревают в чём-то серьезном, международно значимом. Саша вчера, кстати, говорил, что его таскали в прокуратуру по поводу событий времен захвата, пардон, «освобождения» Питера натовцами и даже помещали в следственный изолятор типа гуантанамского курятника. Трясли хорошо, но так ничего и не вытрясли — по крайней мере, признаний в «военных преступлениях». А затем адвокаты умело отмазали его, правда все деньги забрали. Может, новая причина для шмона нашлась? Стоп, а не связано ли это с Мокрецким? Мягко выражаясь, Саша имел весьма обоснованные претензии к бывшему начальнику и зуб на банкира-адмирала был хорошо наточен. Рождественский уходит вечером, как бы с девушкой — ближе к полуночи банкир-подлюка получает своё. Совпадение или логическая цепочка?

Сашин «фордец» пискнул и снял блокировку двери, добро пожаловать — это он на меня отреагировал? Я сунул руку в карман куртки — ага, не на меня, а на ключи. Рождественский явно за своей колымагой не вернется, а мне пора ехать, велик закину на заднее сидение.

Теперь я имею цепочку, не простую, а логическую, и в нее, кстати, укладывается смерть Адмани — Саша и его прикончил. Или, постойте, нет тут никакой логики. Откуда Рождественский мог знать об Адмани до встречи со мной? Он же не Нострадамус. Или я чего-то не понимаю?..

— Эй, не рыпаться, руки из карманов.

Рядом возникло трое чоповцев из «Розуотер»; несмотря на габариты, как-то внезапно. В непроницаемых шлемах-куполах, арамидных штанах и кевларовых трусах, в жидкоброневых жилетах, утыканных сенсорами. У всех «розовых» были хеклер-унд-коховские штурмгеверы SG-2021 под беспатронные самонаводящиеся боезаряды. Рожок — двойной. Значит, в меню пули типа «бутон» повышенного останавливающего действия, для ближнего боя; они раскрываются прямо в теле и дают такой гидроудар, что с одним только ранением пальца человек оказывается в коме. А еще капсулы-кассеты, нашпигованные скрученными двадцатимиллиметровыми иглами — это, чтобы превратить в ежиков целую толпу «совков».

Один из «розовых» поманил меня рукой, затянутой в силовую перчатку, вторая наводила на меня ствол. Едва я сделал шаг навстречу, как другой шуцман зашел мне за спину — чтобы заломать и надеть самозатягивающиеся наручники. Всё, спалился.

Еще секундой позже и всё, меня б упаковали. Но я, наверное, сильно расстроился оттого, что вляпался так бездарно. И словно оказался в прострации.

Время замедлилось, стало вязким, а фигуры врагов как будто утончились, я бы сказал, что они предстали в эскизном виде — кустом сосудов и нервных волокон. Я их словно опередил, зайдя в «преднастоящее», где они еще не полностью материализовались.

Пригибаясь и разворачиваясь, я ухватил направленный меня ствол штурмгевера и повел его вверх, а потом развернул на наваливающегося сзади «розового» — в этот момент грохнул выстрел. Тот тип, что сзади, полетел в заплесневевшие кусты. Как тряпка под порывом ветра.

— Ах ты, сука, кацап[14], — начал протяжно выводить передний «розовый», пытаясь освободить ствол штурмгевера и одновременно вытащить пистолет из кобуры. Слишком много захотел. Я, правой рукой удерживая ствол и направляя его вниз, левой ухватился за приклад и направил его вверх. Вращательное движение привело к тому, что «розовый» получил прикладом снизу — под шлем, ну и ослабил хватку. Потом поймал угощение еще раз — прямо в забрало, отчего стал сползать по бортику машины. А штурмгевер был уже в моих руках. Волна закачала меня и бросила вперед. Я перекатился через капот, туда, где стоял третий шуцман. Ногой успел отбросить наводимый на меня ствол, затем, уже падая с капота, саданул противнику локтем под кадык, в просвет растегнутого бронежилета, да еще приложил его кумполом к борту машины. И еще раз — на тебе, бандеровская тварь, за погибшую Галицкую Русь и за исчезнувший Питер. Чоповец сел, хрипя и погружаясь в собственные ощущения.

А я влетел в кабину форда и заставил старичка тряхнуть сединой, вернее ветхими лошадиными силами. Это была приятность, неприятность же заключалась в том, что мне быстро составили компанию. Уже через минуту по моему следу шел мощный бронированный агрегат «Дао» — наверное, на семьсот лошадей. А по тому, как он рассекал пространство, было ясно, что он имеет приоритетные права на трассе и компьтерно-искиновское управление.

Да, зря я, наверное, в Сашину колымагу полез. Может, бросить не медля нахрен, и автомашинку, и куртку чужую, да и тикать на своих двоих колесах? Впрочем, со своим тиканием я уже через пару секунд могу оказаться под широким колесом агрегата.

Я машинально сунул руку в карман, а там Сашина мобила лежит. Может, у него еще вторая трубка есть, тогда надо звякнуть ему, предупредить, чтобы домой не лез, а пробирался огородами к Буденному. Авось и он мне что-нибудь посоветует, все-таки Рождественский более тертый калач, чем я. Посмотрел в «контактах», а там номера второй сашиной мобилы нет. Зато имеется номерок Елены Дмитриевны. Вдруг она что-то прояснит, пока догоняющий «Дао» застрял на перекрестке. Ясно, что утопающий хватается за соломинку, но как-то не хочется совсем безвестно сгинуть.

Вообще у этой дамы голосок строгий, а сейчас по «трубе» и вовсе железным послышался.

— Давненько, Александр Антонович, вас не слышали.

— Я — не Александр, а Павел. У меня Сашин мобильник, как раз хотел у вас узнать, где может быть сам Саша?

— Что еще за Павел такой? Вы — вор, что ли? Спёрли мобильник и теперь развлекаетесь?

— Да вы разве не помните, вчера мы все собирались у Рождественского, песни пели, там еще Павел такой был…

— Был, да сплыл.

Тут мне подумалось, что у нее в руке еще одна трубка, по которой она набирает номер голубой полиции.

— Елена Дмитриевна, сделайте одолжение, не звоните в полицию. Ничего я не украл, может, вы мое имя забыли, я ж не бургомистр, да только Саша Рождественский — мой друг. Мы с ним в одну триста восемнадцатую школу вместе ходили, это которая на Будапештской улице.

— В триста восемнадцатую, значит… А я чуть действительно не позвонила в полицию. Вот, значит, как вы прикалываетесь. Только вы не конспиролог, а дебил, Рождественский. Чмур вы негодный.

Она в натуре принимает меня за Сашу. И если я сейчас буду настаивать на правильной идентификации, то дамочка бросит трубку. А «Дао» с перекрестка уже рванул за мной… Хорошо, поучаствую в розыгрыше.

— Елена Дмитриевна (по отечеству и на «ты», так кажется обращался к ней Саша), у меня сейчас на хвосте компания очень неприятных типов.

— Получается, всё-таки вляпались во что-то. Вы где?

— На углу Измайловского и улицы Первого Латышского легиона СС, тьфу ты, Первой Красноармейской, на втором ярусе.

— Поезжайте в сторону Загородного проспекта. Я заберу вас на углу Звенигородской, на первом ярусе; пандус сразу за Витебским вокзалом, не промахнитесь.

С Красноармейской я выскочил на Московский проспект, который теперь обозван Стокгольмским, и, взвизгнув лысой резиной, свернул в последний момент на Загородный. А «Дао», несмотря на свой компьютерный разум, не смог повторить маневр. В-общем, выиграл я пару минут. За Витебским вокзалом резко бросил машину вниз на пандус и «Дао» лихо просвистел мимо. Облажался искин. Вот и угол Звенигородской виден, пора. Я прижал Сашину машину к обочине, сунул штурмгевер под куртку, схватил велик и бросился наружу. Когда-то на этой улочке на каждом шагу были подворотни, а в подъезде Дома Писателей добрые люди регулярно опорожняли свои нагруженные мочевые пузыри, по-хакерски преодолевая кодовый замок и наглядно показывая литераторам, чего они стоят. Но сейчас первые этажи и весь нижний уровень — это сплошной монолит нанопластика, чтобы «партизанам» было некуда сунуться, лишь сияют объемные рекламы борделей — вот, пожалуйста, «все девушки — кандидаты и доктора наук ведущих ВУЗов бывшего Петербурга», кое-где посверкивают и фотонические графитти, напрысканные анархистами — «Бургомистр, подставь ротик — ссать охота». А половина старых домов вообще снесена и на их месте стоят офисные бронестекляшки со стойками робоконтроля у входа.

Блин, «Дао» сейчас будет здесь, вот он, развернувшись у Пяти Углов, уже заезжает с Загородного. Абзац? Не успел я испугаться, как возле меня «приземлился» джип и поднялась радужным крылом дверь.

— Садитесь, чего пялитесь? А велосипед больше не нужен.

Я юркнул в кабину и быстро набирающееся ускорение вжало меня в спинку кресла. На водительском месте была Елена Дмитриевна, только уже не шатенка, а блондинка с волосами, светящимися платиной благодаря дорогой фотонической краске. И это была не изрядно измученная жизнью женщина как вчера, а этакая садо-госпожа с подпружиненными задорными титьками и в черной «второй коже» на длинных ногах… А я ведь, сто пудов, видел Елену Дмитриевну и до встречи в приемной Ваджрасаттвы. Когда всё устаканится, надо будет снова у нее спросить: «где».

Эстакада внесла нас на скайвей, на четвертый ярус, где ездят владельцы только дорогих мощных тачек с робоводителем, желающие платить по желтобаксу за каждые полкилометра пути. Выше только облака — на них сияет реклама прокладок для транссексуалов, а облачная красотка, представляющая искусственных дамочек «Надуй себе сам», настойчиво зовет в сад наслаждений.

Машина двигалась по трассе «Норд-Зюйд», которая узкой лентой вилась среди небоскребов-дендроидов, смахивающих на кактусы и расположенных на месте того, что было когда-то «Московским районом», а теперь называется Парком имени короля Густава-Адольфа.

— Вот они, — я показал на экран заднего обзора. «Дао» висел у нас на хвосте метрах в ста и не собирался отставать. Нам оторваться от него в условиях, когда все движение находится под контролем дорожной кибероболочки, было нереально.

— И где вы нагрешили? — поинтересовалась Елена Дмитриевна. — Вон даже шрам не закрасили.

— Шрам?

Я схватился за щеку, в Сашиной квартире не догадался и в зеркальце посмотреться — в самом деле, рассечение есть и кровь запеклась. А получил его… в бреду или виртуале, где я прикончил Мокрецкого. То есть, не я. Или я? Получается, это был не совсем виртуал и уж точно не бред.

— Ты слышала про банкира Мокрецкого, Елена Дмитриевна?

— Да я много про кого слышала.

— Кранты ему настали.

— Так просто и настали, где стол был яств там гроб стоит? И из-за этого я должна спасать вашу задницу от шампура?

Ее рука одним движением выпотрошила коробку контроллера и бросила чип на заднее сидение.

— Ладно, моряк, попробуем. У нас есть пару минут, чтобы оторваться.

Но, похоже, было поздновато. Экран верхней полусферы показал, что над нами летит стайка полицейских дронов.

А потом я увидел, что несколько дронов заходит спереди и снижается, словно забираясь закогтить джип — странно они себя ведут, у полиции же нет ударных БПЛА… Эти — явно военные, типа «летающее крыло», без хвостового оперения. Долго ждать гостинцев не пришлось — по встречному курсу полетел факел ракеты. Елена Дмитриевна стала мощно тормозить и почти сразу, впереди, метрах в тридцати, случилась вспышка.

Дальнейшее действие уложилось в пару минут, но переживаний там хватило бы на всю жизнь.

На скайвее нарисовалась вмятина, была сорвана и часть заграждения.

По ощущению невесомости я понял, что наша машина летит вниз, сквозь стаи пузырей, рекламирующих многоразовую туалетную бумагу на нанотрубках, и через несколько мгновений мое неудачное путешествие по жизни закончится. Но как бы не так…

Мы соскочили на трассу нижнего яруса, проехали еще где-то с километр — я, собственно, был баран бараном в это время, Елена же Дмитриевна без какой-либо гримасы ужаса и страха управляла сумасшедшим движением. А для этого не просто сноровку надо иметь, как минимум психопрограмму, загруженную в моторные центры мозга. И если это не она управляла, так борт-искин. Затем я увидел в экран заднего обзора, что дрон пустил ракету по догоняющему курсу. Второй раз испугаться уже не получилось, не успел.

Теперь наша машина сама пробила ограждение трассы. Всё не так плохо, сказал я себе — пока летим. Тут и Елена Дмитриевна скосила на меня глаз — не обделался ли подопечный; глаз, прекрасный своим внутренним спокойствием…

А траектория полета нарисовалась до извилистой прозрачной стены небоскреба. Стекло было крепкое, металлорганика, поэтому столкновение оказалось жестким, весь салон заполнился пеной, мгновенно твердеющей и превращающейся в сверупругий поролон. По счастью, металлическое стекло небоскреба не выдержало удара трехтонного внедорожника.

Машину внесло в зал, где жевало сено, а если точнее, унылую информацию, скученное офисное стадо, напичканные по самую макушку, как и рогатый скот, гормонами, энерджайзерами, красителями, антибиотиками и психософтом.

Продолжало трясти, хотя это был легкий менуэт по сравнению с недавним боданием… Машину несло по конторскому гнездовью, разграниченному пластиковыми стенками и компьютерными столиками, которые она ломала, плющила или отшвыривала бампером. Наконец, расширив пространство двери, мы вместе с машиной вылетели в коридор. Здание было многоствольным, и офисный ствол сочетался со стволом парковочным. Ветка вынесла машину прямо на тридцатый уровень паркинга. Затем понесло по спиральному съезду, только не вниз, а вверх.

Рядом застонала дама. Блин, да Елена Прекрасная совсем не проста — не отпустила руля до сих пор, несмотря на то, что ее сдавило поролоном до посинения.

— Мне помогать не надо, если ты вдруг собрался, я — близко к норме и лифчик на месте, — сказала она, подавив всхлип и прилепила к моему виску пластинку инфоносителя. — Инструкции получишь по пути. Встретимся на вертолетной площадке.

Через несколько секунд машина остановилась, взвизгнув шинами на цепком полу. Тридцать третий уровень. Я вывалился вместе с поролоном на пол, как игрушка из рождественской упаковки. Но вовремя вскочил. Через скин-коннектор штурмгевер сразу выдал целеуказание на мои линзопроекторы. На выходе из гаража меня ждали трое «розовых». Все — в полной готовности, поэтому и первые пули были от их них. Единственное, что они учли не полной мере — внутри гаража было несколько темнее, чем у входа. Через несколько секунд я стоял возле лежащих тел. Все три входные отверстия от пуль — между глаз. Никогда еще так метко не стрелял.

Стрела «дополненной реальности» показала направление. Из коридора в конференц-зал.

Когда я обогнул громоздкий голографический проектор в его центре, то столкнулся с «розовым» — пришлось стрелять из штурмгевера, считай уже в упор. У этого даже глаза выпрыгнули — такой силы был гидроудар от пули-тарелки.

Ближний бой перешел в перестрелку с парой других охранников. По ходу её гибли десятки «нонкомбатантов» — стулья, столы, занавеси и гардины. Летели щепки и осколки, воздух в конференц-зале полнился разноцветными искорками, затягивался струями дыма.

Один «розовый» оказался слева, другой справа. Я, прокатившись по полу, ткнул носком ботинка кнопку включения голопроектора — тот ожил и стал украшать помещение объемными картинами пляжно-курортной жизни в Сингапуре.

Я прыгнул прямо в бананово-лимонный закат и оказался на портьере, раскачиваясь на манер сингапурской обезьяны, заодно предоставил возможность одному из чоповцев случайно подстрелить другого — у бедолаги иглы повылезали отовсюду, даже из макушки. Впрочем, «меткий стрелок» сам хорошо подставился и съел пулю. Гидроудар выбросил из него из него несколько метров кишек.

Из коридора послышался топот копыт — на свидание неслось хорошо откормленное стадо, так что на рекогносцировку оставалось всего несколько секунд.

Ближе к правой стороне конференц-зала проходила матово-черная труба лифта, более похожая на столб густого дыма. В три прыжка оказавшись рядом, я подавил на кнопку «вызов». Потом обернулся в другую сторону и швырнул гранату в проем входной двери, откуда уже повалили чоповцы; залег, дав осколочному ветру необходимую миллисекунду на то, чтобы выкосить нападающих. Дверь лифта наконец открылась и в кабине оказалось несколько «голубых» полицейских — для них всё последующее стало большим сюрпризом, в том числе прием свинцовых пилюль.

Будет у меня хотя был несколько минут без посетителей?

Стрелка направила меня в лифт. Вытащив оттуда три изрядно сочащихся трупа, нажал кнопку, подсказанную «дополненной реальностью». Когда доехал до пятидесятого, всё было обесточено и свет погас, хорошо хоть двери подъемника и двери шахты наполовину совпадали.

Выходить здесь явно не стоило, стрелочка по прежнему тянула меня вверх. Я поднялся до следующего этажа по лифтовой шахте и тут начальство снова включило электропитание — чоповцам ведь тоже надо ехать — и кабина двинулась наверх. Она мне чуть ноги не оторвала под корешок — едва успел отжать дверные створки, ведущие наружу.

На этом этаже нашелся настоящий музей — повсюду стояли штабелями древние вычислительные мощности, начиная на с СМ-4 и PDP-11. Стрелка «дополненной реальности» довела меня до чуть менее ветхой «E-Machine». Я сдунул пыль с тумбы или как их там называли, «башни», потыкал кнопочки — поклониться, что ли, электронным костям? Или это, может, Елена Дмитриевна скверно надругалась надо мной — стрелочки-то рисовал софт с её инфоносителя. Ладно, вскрытие покажет — я включил комп и древняя операционная система «Убунту» залила желтой краской экран, всё плоско и наглядно. В море-окияне островок, на нем то ли пальма то ли дуб, на дереве кейс-ларец, в ларце утка, похожая на птеродактиля, в утке яйцо. Проводное соединение с сетью установлено, цифровой объект «Яйцо Кощея» ушел на выбранные адреса. Задание выполнено? Теперь можно и в лифт сесть. Вроде никто не мешает. Через полминуты я был на последнем этаже.

Далее был коридор, изгибающийся вокруг ангара под вертолетной площадкой. По дороге я подхватил тележку на электроприводе, оставленную кем-то в коридоре. А перед входом в ангар стоял охранник в экзоскелете. Его можно было и за робота принять, если бы не шмыганье носом. Это даже не «розовый», а хорошо отапгрейденный секьюрити из ЧВК «Киберпатруль», мужчина 2.0.

Меня спасла стремительность. Пока тот поднимал руку и приказывал остановиться, то получил тележкой по голеням. И защитные щитки ему не помогли — рухнул как миленький на тележку. Пока встроенная в него система управления еще соображала, с какой ноги вставать, я вытащил чип-ключи из его кармана. Когда наконец зажужжали сервоприводы экзоскелета и заскрипели наноактуаторы бронекожи, я уже направил тележку с живым грузом по трапу вниз.

А чип-ключ пригодился на входе. Система здесь не сверяла биометрику, полагаясь на «Киберпатруль», поэтому дверь в ангар распахнула.

Что дальше? Ни роторник, ни геликоптер я водить не умею даже во сне.

Или попробовать? Я направился прямиком к ближайшей машине, но внимание привлек звук — так бжикают подметки.

Не тот первый стреляет, кто первый начинает — гласит ковбойская мудрость.

Я, как более нервный, начал целиться первым, но первым выстрелил этот киберохранник. Не тот первый попадает, кто первый стреляет, говорит мудрость дуэлянтов. Я стрелял из-за корпуса роторника, в то время как охранник маячил еще возле двери, в результате чего получил свинец. Но не успел я отвернуться, как он снова встал. И это после того, как пообедал пулей-тарелкой!

Только второй выстрел остановил его. Киберохранник упал, выкинув свои узловатые пальцы в мою сторону. Пуля, пробив с близкого расстояния экзоскелет, вскрыла его чрево. И открылась еще та анатомия, апгрейд на апгрейде! Человеческие внутренности — сосуды, соединительная ткань, органы, кости, сухожилия, сочетались с какой-то волокнисто-пузырчатой структурой, скорее всего биополимерной, искусственного происхождения — прозрачной, со светящимися диодиками. Внутри активно ползали слизневидные медботы-ремонтники, а индикатор на артерии показывал, что давление крови быстро идет от нуля вверх — похоже на мужчине 2.0. еще рано ставить крест, подлатают и снова в строй вместе с остальными зомби.

Долго любоваться не пришлось. Сбоку, из кабины роторника, на меня прыгнул некто в оранжевом комбинезоне, вроде как механик, и вломил ногой. Хорошо, что я успел метнуться в сторону и свалился; но плохо, что сделал это не столько от ловкости, сколько от страха. Однако ж, оказалось, новая позиция удобна для того, чтобы трахнуть механика прикладом в челюсть.

Едва я привстал, как почувствовал — кто-то сзади. Враг выносит ствол своего штурмгевера на уровень моего пятого спинного позвонка и готов засадить туда игольчатый заряд.

Я сумел полуобернуться и почти угадать направление выстрела. Продолжая разворот, отвел свое тело от линии полета пули и, подхватив здоровенную гайку, швырнул в физиономию «розового». Оглушил, озадачил, за мгновение преодолел расстояние до противника — моя рука легла на вражеский ствол и рванула его на себя. Другая подхватила противника за талию. Девки сплясали интересно. «Розовый» грохнулся на спину. Он попробовал сесть и снова завладеть оружием, но получил коленом в висок и повалился.

Я влетел в кабину роторника. Пилот-то на месте — ну, держись. Это была… Елена Дмитриевна.

— Надо всего лишь иметь фирменное удостоверение, — объяснилась она и начала щелкать тумблерами.

— И еще доступ к базам данных какой-нибудь могущественной спецслужбы. В одном черном здании есть черная комната, а в этой черной комнате есть маленький черный винчестер, но одна дамочка прекрасно знает, какая хрень на нём записана. А сейчас поднимай машину, Елена Дмитриевна, надеюсь, ты умеешь… похоже, много чего умеешь, но если не умеешь… все равно поднимай.

— Я вообще-то готовилась на однороторных машинах, а здесь какая-то летающая тарелка, — неожиданно хихикнула она совсем по-девичьи; ясно, что ничего не боится.

Над головой раскрылась гармошка люка и мы вылетели в небесную синь.

Мне пару раз за всю жизнь удалось испытать чувство единения с пространством. Это когда солнце золотит воду и море вокруг, а небесная синь сливается с морской, отчего мир становится легким и тонким. Сейчас случилось такое же — на несколько секунд.

— Кочан прикройте, — напомнила мне Елена Дмитриевна о шлеме.

— Надо еще сказать «пристегните ремни» и исполнить «танец стюардессы».

Верхний дисплей, встроенный в налобник шлема, сейчас показывал местность в вертикальной проекции — изображение явно передавалось с орбитальной следящей системы. На нижнем подшлемном экране возникла интегральная радиолокационная картина в ортогональной проекции вместе с подстилающей поверхностью. Данные от нее явно поступали от радаров системы воздушного базирования.

— За нами «хвост», — сказала Елена Дмитриевна, опять спокойно так, без напряга. Она точно под психопрограммой работает.

Флайеры[15] пискиперов взмыли свечкой, заходя на позицию, удобную для атаки. На прозрачное забрало шлема выплыла «дополненная реальность» и показала свастики на бортах машин.

— Блин, да тут все финские ВВС.

Роторник рванул в сторону, на перпендикулярную улицу, которая напоминала каньон благодаря стенам небоскребов, подпирающих облака. Пущенная вдогонку ракета разнесла этаж углового здания.

Я видел, как из раненого небоскреба летят офисные потроха, полки, столы, бумаги, мешки или тела, что ли.

— Времени у нас мало, — с каким-то смущением произнесла Елена Дмитриевна, — напоследок хотела сказать, что вы… что ты…

Ровно через мгновение один из флайеров, заложив крутой вираж, зашел роторнику в лоб, и под крылом у него сверкнуло.

Почти сразу же нашу машину встряхнуло, повернуло, мои кости как будто отделились друг от друга, в нос шибануло острым запахом паленого металла, а какая-то жидкость вышла поздороваться из желудка, залепила мне рот и чуть не перекрыла дыхание.

В этот момент другой флайер, вывернувшийся из узости между двумя исполинскими небоскребами, влепил ракету в корму роторника, она тут же и сыпанула бенгальскими огнями. Кокпит отлетел, навалилась сильная перегрузка — потом я понял, что был выброшен спасательной системой из вспыхнувшей машины.

Когда пришел в себя от перегрузки, то понял, что не планирую к земле, как это должно быть по идее, а повис, уцепившись стропами кресло-парашюта за «архитектурное излишество» небоскреба в виде барочного архивольта. От Елены Дмитриевны никаких следов. Что же она хотела сказать на прощание, почему перешла на «ты»?

Еще одно неприятное известие: мной интересовался флайер пискиперов. Однако он не успел меня обработать. Глаза уловили бросок ракетного факела и тут же обломки финской машины шикарно впилились в изгибающуюся стену модернового небоскреба, напоминающего фаллос-переросток. Я успел даже заметить отлетевшее кресло с летчиком. Атаку на флайер произвел кто-то невидимый.

А вот и они, здрасьте. Под облаками возникла стайка серебристых мушек. Дроны? Те самые, что были предназначены для атаки на Россию? Они хоть и железяки, но явно сошли с ума. Со своего заложенного пентагоновским папочкой ума.

Одна из «мушек» словно обиделась и вогнала ракету метрах в десяти от меня в стену здания. Стегнуло каменной крошкой, меня чуть не сдуло, но от разрыва барабанных перепонок спас шлем.

Я очень не люблю высоту, а тут пришлось перерезать стропы, идти по выступу карниза — если вниз не смотреть, то ничего — потом еще пропихиваться в довольно узкое отверстие, пробитое бетонобойной болванкой. Чтобы пропихнуться, надо было шлем выбросить; жалко, зато перестал на сбитого летчика походить.

Внутри завывала сигнализация и брызгали пеной противопожарные системы, однако, в целом, контраст с недавним пейзажем был разительный. Тут и коридор с квазиживым ковром-газоном, и лифт работает. Я просто сел и поехал вниз.

Доезжаю до первого этажа. Там всё, как обычно — видимо, дана команда не поддаваться панике. Работает контроль на вход — терагерцевый сканер, детекторы ВВ и металлоискатели. А на выход — свободно. Я вышел и сел в такси. Я миллион лет в такси не ездил. А вот теперь, когда три раза свалился с большой высоты, то поехал.

Где взял деньги? Да все в той же куртке Сашиной нашлись: чипы голографической памяти FMD — валюта барахолок и наркодиллеров, на сотню желтобаксов, ее таксеры завсегда берут.

По дороге водила включил net-приемник. Сетевой эфир был уже переполнен левыми серваками — видимо киберполиции и ее ботам было не до наведения толерантности в сети. Собственно левые серверы и дорассказали то, о чём и так можно было догадаться.

Дроны били умеючи — недаром их стайный распределенный интеллект был вершиной проекта Flying genious. Умные парни из Массачузетского технологического института — их набирали не из толстожопых реднеков, а из лучших выпускников бесчисленных как песок китайских и индийских университетов — поработали на славу. «Летучие интеллектуалы» лупили в развилки скайвеев, в трассы сабвеев, в подстанции электроснабжения и ЛЭПы, в студии медийщиков, в линии информационных бэкбонов; энтропийные бомбы застилали серебристым аэрозролем атмосферу, глуша беспроводную связь, покрывали графитовой блокировкой проводную связь, а вместе с тем тухли «как-бы-мозги» I-Mind, диффузно имплантированные в центральную нервную систему «истинных ингерманландцев». Заодно угасал рынок вместе с философией брюха, с культом невидимой руки и нравственностью гельминтов.

Паники было столько, сколько предусматривалось авторами проекта — единственно, что город оказался не тот, который планировали ребята из МТИ. Уже через двадцать минут после первых ударов, нанесенных распределенным умом стаи, весь транспорт носился как очумелый, круша друг другу борта. Через чип-контроллеры в бортовые компьютеры автомобилей вместо инструкций входили вирусы со спамом под ручку — прямо из дикого киберэфира. От самобитья погибло многократно больше транспортных средств, чем от воздушных ударов — большинство магистралей было перекрыто грудами ломанного дымящегося металла.

В наступившем бедламе розовые чоповцы, пытающиеся пробить заторы своими бронемашинами, просто затерялись. Да и дроны не забывали дроны про чоповские хаммеры. А для вертолетов голубой и розовой полиции дроны быстро создали бесполетную зону.

Наконец встало всё, что требовало электричества, от поездов до компьютеров.

С отключением систем безопасности началось мародерство в супермаркетах, куроченье квартир и вынос всего, что ценнее десяти центов, со складов. Скромные гастарбайтеры, спасенные в Ландскроне от ужасов голода и войны, мгновенно самоорганизовались в орды, бесплатно сметающие любой товар на своем пути. Не отставали от них молодые профессионалы, маркетологи, рекламщики, дизайнеры, маклеры и прочие «креативники», получившие сертификаты полноценных Граждан Европейского Сообщества. После того, как потух I-Mind у них в мозжечке, осталось только желание урвать побольше.

Такси не доехало до моего дома, поскольку его подмял под себя какой-то взбесившийся бульдозер.

Посочувствовав стенающему таксисту, я отправился к родному огоньку через торговый центр.

Если точнее, бывший торговый центр — все эти «Маркс-энд-Спенсер» и «Си-энд-Эй» обратились в хлам. Земля была застелена многосантиметровым ковром из осколков разноцветного стекла, обрывков серебристого и золотистого металлопластика. Из хлама кое-где выглядывали говорящие головы манекенов: «Покупай или проиграешь». Модные шмотки, гаджеты, печенушки, колбаски, ради которых истощали поля, леса, недра, воды, скоротечно обратились в мусор — гниют углеводы, пахнет канцерогенной химией. Перекрытия не уцелели, полопались все стены. Кое-где еще высились колонны, по которым раньше взлетали прозрачные лифты. Теперь они упирались в никуда, да и гнилью покрылись — похоже, расползаются, начиная с верхушек.

Наноплант (TM) — материал чудесный, высокоприбыльный, обладает собственным метаболизмом, сам себя строит согласно вложенной программе и радует глаз создателей «молодой демократии». Однако есть минус — разлагается и умирает при отключении питания, а перед смертью набрасывается на все другие материалы, пытаясь их расщепить.

Чудом устояла лишь многоярусная спиралевидная эстакада, которая недавно возносила в потребительский «парадиз» движущуюся дорожку с вожделеющими потребителями. Но нынче вместо «парадиза» имелась одна пустота.

А еще в одном месте, над грудой рухляди, по-прежнему возвышался «шедевр». Абстрактными пенис-вагинальными произведениями искусства бургомистр Д. М. Бессен обязал оснастить все присутственные места города. Вот и это была авангардная статуя, изображающая существо с совмещенным ртом-задницей, глазищами-тарелками и обоеполыми гениталиям. То ли вполне видимая «жопа рынка», то символ идеального потребителя.

Добравшись до дома, я первым делом высадил в коридоре задраенные окна, которые дышать не дают — но поздно, теперь с улицы приносило только гарь и аромат наноплантовых катаболитов, очень напоминающий по палитре запах говна. Номер квартиры был указан на ключе, но я забыл даже в какую сторону поворачивать. Как внутрь зашел, батюшки, меня поразило, что я ее вижу словно впервые. Квартиру свою собственную. То есть, конечно, я ее помнил, но в общих чертах, без подробностей, словно она не моя. Я обосновал опупение отстутствием света и затмением в голове — меня ведь столько раз шибануло по мозгам во время полетов на джипе и роторнике.

Топаю по квартире и судорожно вспоминаю, где и что. Пренеприятное ощущение. Где хоть у меня харчи лежали, а то в животе совсем тоскливо стало? Блин, и в холодильнике пусто. В кухонном шкафу только несколько консервных банок с тушенкой и более ничего. Чтоб я так жил, как говорят в Одессе, имея ввиду прямо противоположное. В своем блуждании подхожу к книжной полке — снимаю томик с как будто знакомой обложкой.

Павел Спицын. «Ландскрона и Ингерманландия под российским игом». Открыл и прочитал наугад несколько страниц. Вот гадость — такого я никогда не мог бы написать, за такое автору в бубен давать надо.

Я — не Спицын! Я — Рождественский. И я действительно знаю Елену Дмитриевну с тех времен, как она работала в штабе Ленинградской военно-морской базы, в подразделении, заведующем научно-исследовательскими организациями. Должность у нее была, в самом деле никакая, но, может, это так, для виду. Почему-то вспомнилось, как однажды попал в штабе на «посиделки» накануне Первого мая. Под конец, угодив в бутерброд между мной и шкафом, она сказала, что замужем…

Компьютер надолго стух, но можно открыть ящик письменного стола. Там — вырезки из газет, листочки разного калибра, исписанные торопливой небрежной рукой, прыгающие буквы. У меня никогда такого почерка не была. Вот вырезка со статьей о том, что с яхты «Миранда» упало в море и, очевидно утонуло два человека, ее хозяин издатель Адмани и малоизвестный писатель Павел Спицын. Вырезка уже пожелтевшая.

Я — не Спицын. Но у меня ключи от его квартиры.

Меня сорвало с резьбы, я начал шарить по всем полкам, под ними и над ними — вот, в ковре из пыли на шкафу лежит наглядная иллюстрация. Павел с супругой, наверное. За окном марево, в квартире полумрак, глаза слезятся. На фотографии изображен не я. А женщина, похоже, та самая брюнеточка, что ушла к Адмани за деньгами и скрылась в тумане. Кого-то она мне напоминает. Да нет, не может быть, эта — брюнетка, а Елена — светло-рыжая.

Меня словно болтает волной у берега — туда-сюда. Паша — есть. Паши — нет. А я поселился в его квартире, потому что за мной шла охота. В этом доме живет сто тысяч разных народов и всем друг на друга плевать, а домохозяин ничего не будет выяснять, пока к нему исправно течет квартплата.

Но, получается, что я жил в квартире Паши и считал себя Пашей — не таков ли итог эксперимента доброго доктора Ваджрасаттвы? Возможно, благодаря имплантированному нейроинтерфейсу я смотрел на лицо Павла, изображенное на фотографиях, и считал его своим.

Спицын ушел мстить Адмани и больше уже не вернулся. Доктор Ваджрасаттва, еще тот жук, он мне пересадил Пашину память и передал ключи от его квартиры. Было сделано всё, чтобы сбить со следа ищеек — мои адвокаты подсуетились… я теперь вспомнил, в какую это сумму обошлось; Елена Дмитриевна, кстати, помогла с деньгами. В какой-то момент внесенная в мою голову память стала трескаться и сползать — ничто не вечно под луной. Из этого ухода появилась фантастическая встреча меня в виде Павла, меня в виде меня — да еще я смотрел на себя глазами Спицына…

Где-то грохнул взрыв, затряслись стекла и в этот момент я понял, как у меня мало времени. Пашина память окончательно слезла с меня, как старая кожа со змеи.

Я вышел из дома, прошел мимо развалин супермаркета и нашел такси, раздавленное бульдозером. Таксиста и след простыл, зачем ему искалеченная машина? А вот про бульдозер он и не подумал…

От остова грузовой станции тянутся широкой полосой железнодорожные пути. И хотя на них стоит с десяток разбитых цистерн и обгоревших платформ, похоже, что пути пострадали меньше всего. Однако заканчиваются они цветиком-семицветиком из скрученных рельсов. Это, похоже, торговый порт в районе Турухтанных островов. На темной поверхности воды горят нефтяные пятна. Из неё торчат какие-то апокалипсические шпили и башни — сразу и не догадаешься, что это надстройки покоящихся на дне судов.

Воюющих бойцов-удальцов не видно, зато у берега клубится облако — это либо труха, поднятая предыдущими взрывами, либо аэрозольная маскировка. Судя по серебристому окрасу, последнее более верно.

Всё вдруг оказывается расчерчено трассами зенитных выстрелов, видны и факелы ракет, которые оставляют за собой серые немного извилистые дорожки. Вот одна долбанула стелс-геликоптер «Дэймон», который стал видимым только после попадания. Не выйдя из виража, он вспыхнул где-то ближе к хвосту, затем разом переломился на две части, словно им стукнули об колено. Обломки, вальсируя, потянулись к земле, более крупный из них по дороге взорвался и превратился в рой красных и оранжевых конфетти.

Из серой с желтыми пятнами пелены, затянувшей небо, выскочило что-то похожее на сигарету.

Линзопроектор создал виртуальное окно телеприсутствия: познакомимся поближе, дрон проекта Flying genious, напоминающий на самом деле пиявку с крылышками переменной геометрии. Вот от него направились к земле лазерные лучи, похожие на золотые спицы, уткнулись в прибрежное облако. Спустя мгновение облако из серебристого превратилось в ярко-красное, напомнив по цвету и очертаниям губы кабацкой красотки. Какая-то цель была накрыта вакуумно-вихревыми боезарядами, маскировка не помогла.

Виртуальное окно телеприсутствия показывает крупным планом, как из-под развороченного автомобильного путепровода, что предсмертно оседает на опорах, изгрызанных взрывами, выползает около десятка единиц бронетехники. В реале они были едва приметны из-за маскировочных покрытий, напоминая ползущее марево. Ага, помимо ЗРК[16] на гусеничном ходу, там еще и пара танков. Вскоре один из них ненадолго украсился огненным тюльпаном — в его правый борт нырнул стремительный факел ПТУР[17] — и замер. Остальные поползли дальше, не желая маячить на открытой местности.

Здесь неуютно. Но пора и мне выполнить задачу. Ради нее я скрывался под личиной Павла Спицына, убитого охранником Адмани. Два события, ликвидация Мокрецкого и отправка в сеть стайного искина, который смог захватить эскадрилью дронов «Flying Genius», включили отсчет времени и маска сползла. Очевидно, Елена Дмитриевна знала больше меня, но вряд ли в ближайшее время я ее увижу.

Что я должен натворить? Надо вспомнить, потому что никаких инструкций и маршрутных карт у меня нет, я не мог их хранить, ни на бумаге, ни на электронных носителях, ни даже на инкопорпорированных в мое тело вет-чипах[18]. Но чужая память слезла и это не было случайностью — процесс запущен извне…

Мне показалось, что где-то лопнул огромный пузырь. Меня как будто закачало — по крайней мере так показалось — затем потащило невидимой волной и даже закружило водоворотом. Когда успокоилось и перестало тошнить, я понял, где был укрыт «Сирин» — внутри того самого причала с козловым краном. С достаточной вероятностью мой воздушный корабль и сейчас находится там. Если до него не добрался Мокрецкий, то, скорее всего, его не вычислили и западные «друзья».

Я побежал навстречу, все более в наклонку и ускоряя ход, ведь стрельба усиливалась, да и по-прежнему было непонятно, кто и откуда лупит. А преодолеть надо двести метров по открытой местности…

Когда я поровнялся с подбитым танком, башенный люк открылся и оттуда выпорхнул человек в дымящемся комбинезоне. Не замечая меня и хрипя на шведском, что ли, языке, он рванул куда-то. Хороший танк с бронекапсулой для экипажа, да и боеприпас, похоже, уже не рванет. В три прыжка я оказался на башне и соскочил внутрь.

Механик-водитель был трупом, струя расплавленного металла прошила ему шлем вместе с черепом — пахло сгоревшими мозгами. Двигаться машина уже не могла, трансмиссия точно накрылась, но вот заряжающий аппарат еще функционировал. Я положил руки на троды управления пушкой и скин-коннектор выдал на мои линзопроекторы картину местности, с захватом всех потенциальных целей. Второе виртуальное окно контролировало автомат заряжания: выбрал простым мановением пальца тип заряда и вот уже бронебойный подкалиберный снаряд лег в пушку.

Из пушки я еще ни разу не стрелял — а в меня бывало да, этим занимались те парни, что захватили Питер семь лет назад. Огонь! Танк ощутимо подпрыгнул, долбанув по моим изношенным позвонкам. А пробитая снарядом причальная стенка рухнула, козловой кран накренился, как пьяный моряк («спасайте женщин и детей, а я как нибудь сам доплыву») и показался нос «Сирина».

Я выпрыгнул из танка, потом несся как кенгуру и плыл вдоль причала как антилопа гну от крокодила. Сирин-сиринушка опознал и принял меня, спустив трап.

Когда вокруг меня ожили экраны кокпита, а виртуальные окна телеприсутствия сделали борта и верх прозрачными, я испытал прилив счастья. А когда мотор вытолкнул меня на водяную гладь… это было сравнимо с первым поцелуем любимой девушки.

Я рассекал мимо наноплантовых небоскребов питерской лагуны, окунающих подошвы в ее волны, картинно-голубые и слизистые и-за избытка ПАВ, я обдавал водяной пылью ничего не ведающих обитателей Петронезии — страны погибших, но не утонувших кораблей, где копошатся искатели мелкого счастья со всей планеты. Перепрыгнул через дамбу, ровно между двух батарей ветрогенераторов, похожих на кактусы-переростки, только у охранника кепку сдуло.

За Котлином надо мной баражировала пара истребителей-бомбардировщиков и несколько вертолетов морской разведки НАТО. Борт-искин визуализировал информационные потоки — натовский БДК был прикрыт системой раннего обнаружения, базирующейся на спутниковой группировке и тарелкообразных дронах модели UFO.

Прошел на траверзе Красную горку и оказался в толчее — вокруг выписывали круги натовские корветы последних проектов, похожие на здоровенные утюги, и мультикорпусные противолодочные корабли, смахивающие на огромные грабли. Но все эти силы и средства пока не видели меня. Зато я видел их. Стайный интеллект «Flying Genius», снабжающий меня информацией, все еще не был отключен от натовской системы ISR[19].

Борт-искин проложил курс на атаку, я шел со сумасшедшей скоростью под триста узлов, через две минуты «Сирин» должен был выпустить ракетоторпеды.

До цели они б проплыли, огибая донный рельеф, быстрее, чем всплыли пузырьки от их двигателей.

Но тут на курсе атаки оказался стометровый круизный лайнер «Принсес Дайана», направляющийся из Стокгольма в наш пассажирский порт. С вероятностью двадцать процентов одна из ракетоторпед должна была угодить в него, с вероятностью пять процентов его могли поразить оба «Базальта». С одной стороны — положить с прибором на тысячу шведских ебланов, ехавших проветриться в покоренный ими град Петров, с другой — утопить их, как-то не по-православному…

Я вдвое снизил скорость для совершения маневра и когда снова лег на курс атаки, мой кораблик был обнаружен — очевидно спутниковой группировкой, способной сканировать альбедо водной поверхности — погодка, увы, была идеальной. На всё про всё оставалось несколько секунд.

Стрелять «Базальтом» было поздно, его боеголовки не успели б ухватить цель, но в меню имелось еще два блюда. Одно: активизировать боеголовки и вперед — курсом на столкновение; другое: заложить резкий поворот и выйти из игры…

5. В семь часов вечера после войны

Я очухался в воде, на языке была кисловатая влага — всё пространство надо мной было затянуто дымной пеленой, которая пахла паленым пластиком и какой-то гнилью. Кое-где по воде расходились радужные топливные пятна, но оставлены ли они утонувшим судном, пойди пойми.

В спасательный жилет встроено несколько гаджетов, но ничего не работало, включая систему глобального позиционирования. Работал лишь простой компас и это внушало оптимизм, значит магнитные полюса на месте, а не приватизированы и не вывезены в офшор. Вода Финского залива, конечно, не для купания, но почему-то мне становилось все теплее, или, скажем, терпимее.

Ладно, поплыл по компасу на восток. Минут через десять сквозь туман стало пробиваться шлепанье, потом завиднелось что-то вопиюще желтое. И вот я обозрел плывущую конструкцию, напоминающую кита в том виде, в котором он изображался в сказках, с огромной пастью — принадлежала она судну-сборщику мусора. Никто не бросал спасательных кругов и концов. Забирался на борт сам. Мусорщик оказался полностью роботизированным, с нулевой командой. На роль матросов претендовали разве что спрутоподобные сортировщики, катающиеся на монорельсах вдоль бортов.

Через неопределенный кусок времени — я в это время сидел, прижимаясь к теплой двери, ведущей в машинное отделение — свет и ветер разогнали туман. Открылся вид на море — мусорщик, сделав свое дело, подходил к плавучему мусороперерабатывающему заводу. На палубах этой махины я тоже не увидел ни одного человека, хотя на таких «предприятиях» обычно кучами копошатся шоколадные братишки от мала до велика: роются в мусоре, что-то прямо варят и жарят, нагружают свои лодчонки барахлом, которое еще можно употребить в глобальной сети «секонд-хэнд».

Сейчас никто не рылся, не копошился. Я минут десять гулял по безлюдному заводу, затем подплыл катер веселой окраски и компания подростков предложила подбросить до города. Я знал, чем грозят поездки с хищными юнцами — но тут все оказалось до невероятия благопристойно.

Никаких попыток воткнуть мне «перо» под лопатку и вырезать мою печень, никто даже не предложил купить пакетики с дурью. Кажется, только у одного из молодцов был разъем для нейроинтерфейса, но другой сказал мне, что Колян творит на ходу виртуальные картины — он художник-маринист, под Айвазовского косит…

Город становится все ближе, но я никак не мог узнать хорошо знакомую набережную Васильевского острова. Пассажирский порт скоропостижно превратился в стоянку яхт, исчезли стоявшие к югу от него наноплантовые офисные вышки, сменившись гроздьями золотистых геодезиков. А к северу от него возник длинный пляж с белым песком, за ним, если в бинокль глянуть… смешные лавчонки в виде мультяшных персонажей. Далее к востоку — ступенчатые жилые дома, с зеленью, каждый второй этаж тянет на висячий сад Семирамиды… Слушайте, еще совсем недавно тут было несколько огороженных клубных участков с барами и ресторанам, вокруг них площадки по продаже подержанных автомобилей и автосвалки, а над этим хозяйством нависали облупленные коробкообразные махины, забитые гастерами. Так? И ничего не спишешь на дефекты зрения и коньюктивит, не получится — разница слишком внушительная.

Кажется, я недооценил тех ребятишек, что доставили меня к берегу. Похоже, они по дороге сделали мне инъекцию наркоинтерфейса — мономолекулярной иглой в мозг, хрен заметишь. Эй, Айвазовский, не намекнешь ли ты на что-нибудь? Нет, Айвазовский только лепечет что-то про «белеет парус одинокий».

Через несколько минут во всем подозреваемые парни высадили меня на берег. Я прошел мимо старичков, угнездившихся в «раковинках», защищающих их от ветра, мимо закаленной детворы, играющей с крылатым мячом, явным обладателем искина — солнце зашло за тучку и стало по-питерски зябко. Под ногами хрустел чистый песочек. Мусор собирали не пьяные бабки и не выходцы из более солнечных краев, а небольшие аппараты — на вид паучки. Как я заметил, столкнуться с ним невозможно, если даже попытаешься, он сразу прильнет к песку, и уже тарелка тарелкой.

Другие аппараты — напоминающие фламинго — разносили прохладительные и горячие напитки: жидкость лилась из «клюва», а стаканчики появлялись из-под «крыла».

Я прошел линию, где располагались будочки для продажи всякой снеди — роботизированные и легко трансформируемые — то это избушка яги, потчующая пирогами, то здоровенная печка, выдающая горшки со старорежимной кашей. И я, между прочим, не заметил, чтобы получатели пирогов и каши платили за еду.

Дальше была широкая улица, где катались машинки — было видно, что они относятся к одному проекту. Все круглые, с полупрозрачным корпусом, который одновременно является и единственным колесом. Диаметра и раскраски — разной, порой и откровенно безумной.

Водилы у них внутри не было. Соответственно, никто не ограбит задремавшего пассажира и не выбросит его голого на помойку. Мест для пассажиров — от одного до пяти. Сидения на гироскопической гондоле. Явно эти машинки-мячики и без двигателя внутреннего сгорания, энергия передается из-под дорожного покрытия.

Машины сновали по индивидуальным машрутам, однако на больших трассах катились цепочками.

Более всего меня удивило то, как они поднимались по подсвеченным дорожкам на стенах домах — по вертикали!

Я так понял, что это общественный транспорт. Блин, ничего такого вчера еще не было. Да и какой может быть общественный транспорт в городе, где правят желтобаксы? Но сейчас ВСЁ иначе. Я — в состоянии наркотического одурения… Или я был в состоянии наркотического одурения, а теперь вернулся к реальности?

Ко мне подъехала одноместная машинка с рожицей, нарисованной голографической краской, раскрылась как яичко, приглашая. Я сел, она закрылась и поинтересовалась: «Изменить раскраску?» Я буркнул что-то неразборчивое в ответ и мячик-машинка спросила: «Куда желаете, сударь?» «Пока никуда». «Все поняла, сударь мой, просто покатаемся по городу, я музычку включу, если не возражаете».

На борта-экраны сразу пошла информация о красотах города на Неве — это уже никакая не Ландскрона с долбанной Ингерманландией, а российская жемчужина Питер — в режиме «дополненной реальности». Вон за тем окном (стрелочка показывает, машинка рассказывает) живет старик-ученый, придумавший эффективную и безопасную беспроводную передачу энергии, благодаря которой мы так весело катаемся. Вот за той дверью — капитан с Северного морского пути, который освоил подводную транспортировку грузов в графеновых контейнерах. Вон там отважный полярник, который в одних трусах дошел до северного полюса, испытав клеточный антифриз — теперь готовится выйти без скафандра на поверхность русского Марса. А за этой скромной занавесочкой на десятом этаже пьет чай чиновник, действительный государственный советник. Он создал систему абсолютной честности для всего госаппарата, заменив 90 % персонала на компьютеры под управлением вечно строгого искина. Оставшимся бюрократам был имплантирован рефлекс чести и даже мысль о коррупционном акте немедленно вызывает у них рвоту и понос. Благодаря нашему герою, зарплату чиновники получают особыми деньгами, имеющими «цвет» и «запах», только такими и могут пользоваться — значит, уже не выйдет получить взятку и спрятать ее в офшоре.

— Что-то я не въезжаю, а почему такие люди не боятся указывать свое место проживания любому залетному уголовнику?

— Чем больше упоминаний о человеке в общественной сети, тем более к нему приковано внимание общественных систем безопасности, — стала охотно разъяснять машинка. — Вон посмотрите — на стене дома, где живет наш скромный герой, снуют туда-сюда такие роботы-гекконы, это бодигарды, так сказать. А над крышей словно мошкара вьется — это дроны-телохранители.

Гекконы, значит. Если это всё — не действие наркода на моего мозговые центры, то тогда я отсутствовал в городе гораздо дольше, чем мне кажется.

Я проехал через висячий сад на десятом этаже и оказался на широкой многоярусной улице — здесь тоже было зелено. Растения, пешеходы, машины, даже лошадки-пони — всё имелось в большом количестве — но не пересекалось, потому что располагалось на разных уровнях. Около памятника, напоминающего творения советских конструктивистов и представляющего что-то вроде торпеды в фуражке, я заметил название улицы. Имени и фамилии такого-то, голографический портрет его же — улыбается во весь рот, в парадной форме.

Это, по идее, я… Капитан III ранга Александр Антонович Рождественский. Год рождения указан и год отбытия в лучший мир. А судя по той справке, что нарисовала «дополненная реальность», Рождественский погиб три года назад при освобождении города от иностранных захватчиков и их агентов. Точее, пожертвовал собой во время атаки на вражеский БДК, на борту которого находилось до тысячи элитных бойцов атлантического блока. Подробности освобождения Петербурга — милости просим узнать, щелкните пальцем на ссылку, ведущую в Ноонет. Тут можно посмотреть про перепрограммирование дронов Flying Genius самой успешной хакерской атакой нашего столетия, а также о том, как включались в борьбу многочисленные «спящие» группы сопротивления — к членам одной из них, собственно, и относился наш герой… Имеется и видеозапись атаки капитана Рождественского. «Сирин» врезается в левый борт натовского БДК, в районе мидель-шпангоута, корпус лопается, плещет огнем, летят агрегаты, механизмы, обломки шпангоутов и обшивки; вражеский корабль резко кренится, с палубы сыпятся матросы… И про переброску в город российского спецназа, который сломал врагу хребет, Ноонет вам тоже расскажет. И про финальную зачистку города от бандитов, мародеров, коррупционеров и кривозащитников, с чем блестяще справилась пятая казачья дивизия атамана Перельмана, применившего к обнаружению антинародных элементов самые передовые математические методы… Математика математикой, но виноватых пороли нагайками — рецидивов антиобщественного поведения больше не было.

— Слушай, машинка, отвези-ка меня срочно к психиатру — и не к любому, а к доброму доктору Ваджрасаттве.

— Сделаем, — бойко отозвалась круглая машинка, — только почему-то его нет в базе данных.

— Не волнуйся, я тебе и так его адрес скажу.

По указанному адресу она меня, конечно, доставила. И, что интересно, в кармане у меня еще нашлась десятка желтодолларов — а машинка не взяла. От чип-валюты тоже отказалась. У нее даже ящичка для денег не было и прорези для дебитных-кредитных карточек. «Городская община оплачивает транспорт и другие общественные сети из фонда «Труд в пользу города»», — объяснила машинка напоследок и бойко срулила. Это, что ли, коммунизм вдруг нагрянул?

Дом с практикой Ваджрасаттвы остался на месте, разве что стал повеселее за счет новой облицовки фасада, представлявшей сюжеты из разных сказок с рельефными фигурками маш и медведей, серых волков и иванушек; гладкие стены нынче были явно не в моде. Только вот исчезли прежние соседи вместе с зазывными вывесками. Испарились и специалисты «Элизиума» по утилизации тех, кто не вписался в рынок, и поставщики искусственных сексуальных услуг из фирмы «Надуй себе сам». Сейчас слева был гимнастический зал «для тех, кому за шестьдесят», а справа клуб знакомств «для тех, кому за тридцать, но они стесняются».

Посредине не было ничего. Возможно, когда-то был вход, но потом его заделали. А возле несуществующего входа стоял робозаяц с корзинкой, совсем как настоящий, только из биополимеров, большой и толстый — и угощал морковкой.

— Спасибо, не надо. Я еще не привык к здоровому образу жизни.

Я был без наушников, но в мои уши вливалась узким звуковым пучком песня, которую не слышал более никто — мне под настроение. «Есть море, в котором я плыл и тонул и на берег был выброшен к счастью. Есть воздух, который я в детстве вздохнул и вдоволь не мог надышаться…» Похоже, почти со всем происшедшим мне придется разбираться самому…

На противоположной стороне улицы стояла женщина, чем-то похожая на… То ли я ее уже встречал, то ли встречу еще. Похожая на таинственную Елену Дмитриевну…

У женщины были такие же суровые серые глаза и светло-рыжие жесткие волосы, как у пропавшей Лены. Аж слезы навернулись.

Я сделал несколько шагов навстречу.

— Вы бы не могли подсказать, где я живу?

Она неожиданно легко улыбнулась, видимо люди стали меньше опасаться друг друга.

— А не хотите ли вы сообщать, что прилетели со звезд? Насчет «где я живу» номер не пройдет, молодой человек. Но, похоже, вы прилично расстроены, даже глаза мокрые. «Ведь ты моряк, Мишка, а моряк не плачет и не теряет бодрость духа никогда.» Идите и слушайте правильные песни.

— А как насчет… кино? Вместе сходим.

— Это уже лучше, пошли. Чего тут такого? Можно вас под руку взять?

— Нужно.

— Да вы и в самом деле моряк.

Она своми тонкими, но крепкими пальцами покрутила мою ладонь. С тыльной стороны около большого пальца имелась татуировка — якорь и четыре буквы «ДКБФ».

— А у вас зеркальце есть?

— Да, любуйтесь. Только не думайте, что я в таком же восторге от вашей наружности.

Она провела по воздуху косметическим спреем и гель моментально превратился в зеркальный пузырь.

Я знал это лицо. Я его когда-то знал. Это было мое лицо. Значит, я… Павел Спицын. Татуировка с изображением якоря осталась после срочной службы на флоте.

Я поднял глаза к небу, которое теперь не портила реклама прокладок для мужчин от Д.М. Бессен. Там выкатывались первые крупные звезды…

6. На приеме у врача

— Как вы себя чувствуете?

Я резко сел. Дурнота, перелив вязкой боли из затылка в лоб.

Не отставая от моей спины, лежанка превратилась в кресло. Заработали встроенные в него массажеры.

Доктор Ваджрассатва, не мигая, смотрел не меня. Лишь посверкивание на свету шоколадной лысины выдавало его дыхание.

— Как я себя чувствую? Как обычно чувствуют, проснувшись в луже. Простите, а «я» — это кто?

— А кем бы вы хотели быть?

На секунду мне захотелось взять увесистый том Юнга с полки и приложить к смуглой лысинке врача.

— Господин Ваджрасаттва, вы же из Калькутты, а не из Одессы, или у вас тоже принято отвечать вопросом на вопрос?

— Носителем структурограммы памяти является абсолютно стандартный носитель FMD — на десять ментобайт — вон они в той коробке лежат. Внешний интерфейс втыкается в разъем над пятым шейным позвонком. Принятый орально внутренний нейроинтерфейс активизирует так называемые «зоны M» в теменном отделе. Он и преобразовывает цифровые сигналы в электрохимические, понятные мозгу. Его зоны, ответственные за память, перестраиваются, записывая информацию… Однажды мне принесли структурограмму памяти Александра Рождественского.

— И… Павел Спицын, то есть я, стал рецепиентом.

— Вы выразили согласие в письменной форме. Достать папку с документами?

— Да какая уж теперь разница, в письменной, в устной… Вы ничего не сказали, как «приживляется» чужая память, почему пациент, или как там его… рецепиент, начинает воспринимать её как свою.

— Тут у нас более эмпирики, чем теории. Ощущение «самости» — того, что я именно такой и вообще существую — на самом деле не является результатом фиксации Настоящего. Сознание не успевает его ухватить, так сказать сфокусироваться на нём, и имеет дело только с прошедшим, записанным в памяти. По сути, наше «настоящее» и прилагающаяся к нему таблица решений, находятся в Прошлом. Хотя и не очень удаленном — всего на несколько долей секунды. Однако нейроинтерфейс может перенести фокус сознания на записи весьма давних событий. По сути, в ходе экспериментов удается перенести «настоящее» в Прошлое на дни, потом на месяцы и даже годы.

— Вы ведь говорите только о психологическом «настоящем»?

— Не только… М-м, друг мой, как известно, любая открытая система должна двигаться к термодинамической смерти, к энтропии, к наиболее вероятному состоянию. Но ведь этого не происходит.

— На то они и открытые, чтобы поддерживать свою устойчивость за счет внешней среды.

— Система А живет за счет системы B, система B за счет системы C, развитые страны за счет неразвитых, и так далее. В масштабах мира круг так и или иначе замкнется и всё закончится энтропийной смертью. А не заканчивается, потому что вселенная потребляет время, как материальную субстанцию — ту, что дает потенциал для организации.

— Ага, въезжаю… Грубо говоря, если система для поддержания своей жизнедеятельности превращает килограмм колбасы в килограмм экскрементов, то потенциал организации, даруемый временем, позволяет превратить килограмм экскрементов в килограмм колбасы.

— Можем вместе измерить, — предложил доктор.

— Спасибо — не надо. Если время — материально, то получается, Прошлое — вполне ощутимо и реально?

— И да, и нет. Поток психологического времени течет из Прошлого в Будущее, делая Прошлое недоступным. Поток материального времени течет из Будущего в Прошлое, создавая по пути физическое Настоящее, собирая объекты. Этот поток, так сказать, все более компактифицируется, сжимая многовариантность в одновариантость…

Ваджрасаттва говорил легко и непринужденно, ну как в фантастических фильмах, где чудак профессор (там он, правда, со всклокоченной седой шевелюрой) подводит главного героя (этот, конечно, мускулист и красив как Аполлон) к машине времени (на вид кривошипно-шатунный механизм со вставленными кое-где кнопками и пробирками) и начинает заливать словно по-писанному без слов-паразитов «э-э», «ну» и «блин»… Что ж, мне остается только подыгрывать.

— Насколько я понимаю, доктор, суть эксперимента в том, что фокус психологического времени перемещается в Прошлое и как бы «размораживает» его.

Ваджрасаттва подошел растению в горшке — несколько практически совместно растущих стеблей, кажется Galathea, потом стал отклонять один из них в сторону.

— Смотрите, друг мой, я взялся рукой за стебель где-то посредине. Я, так сказать, оказал, воздействие в Прошлом и создал его новый вариант. Притом, чем выше к верхушке, тем отклонение больше…

Теперь мне кажется, что я немного понимаю. Или кажется, что кажется. Десять лет назад натовцы с кривозащитной ордой берут город, Рождественский погибает в уличных боях. Спустя десять лет мне пересаживают эту самую структурограмму… Да, фактически в меня пересаживают не только память, но и задания, которые должен был исполнить боевой офицер. Далее начинаются шутки со временем…

— Давайте предметнее, доктор: один господин, назовем его «S», получил структурограмму памяти от господина «R». Началось ее приживление, постепенное и глубокое. Господин «S» еще не ощущал себя господином «R», но уже вёл себя как «R», решительно, по-боевому. «S» сфокусировал психологическое время на точке «минус пять лет», оживил время и, скажем, грохнул одного издателя. Соответственно отклонился и стебель этой самой Галатеи. Господин «S» на том не успокоился; чувствуя себя господином «R» он нырнул в точку «минус три года» и там, допустим ликвидировал одного банкира. В этой же точке ему удалось найти корабль-невидимку. Стебель нашей Галатеи совсем ушел в сторону.

— Вы мыслите в правильном направлении.

— Но два варианта Настоящего существовать не могут, это, так сказать, неэкономно.

Доктор вздохнул и, как мне показалось, на какое-то время отстранился от реальности.

— Правильно, пациент, верное слово. «Неэкономно.» Я все больше думаю, что время не просто материя, оно обладает своего рода разумом или целевой функцией — для подержания гомеостаза. Оно выбирает по какому руслу течь.

— И оно выбрало?

— Не знаю. Это очень серьезный выбор, а не тот игрушечный между двумя оттенками кала, который, например, происходит во время так называемых выборов в ингерманландский сенат — между Дашей Мишей Бессен и еще более нетрадиционной Пусей Мусей Штаттдессен.

— Погодите… Я сейчас выйду из вашей практики на улицу, в реальный мир. И в этом мире живы Адмани и Мокрецкий. Я выйду в город, который уже десять лет обзывается Ландскроной, где по поручению Европы правит Михаил Андреевич Бесенков, он же Даша Миша Бессен, и куда съезжаются извращенцы всего мира. Меня ждет Ингерманландия, где «совков» отправляют на эвтаназию и расчленение, а ордена деда спускают в сортир. Где этот ваш второй вариант и другое русло?

Доктор вытащил из ящика стола две газеты и бросил мне на колени. Знакомые лица, кричащие заголовки.

— Да, Павел, вы еще выйдете в Ландскрону и Ингерманландию, но тот второй вариант уже живет. Адмани пропал без вести, Мокрецкий найден трупом. На месте людей, можно сказать, образовались дырки, — сказал Ваджрасаттва таким равнодушным голосом, как будто олигархи были для него не более чем мотыльки. — Но у полиции ничего на вас нет, я в курсе, у меня ведь там имеется информатор. Алиби железное. Все дома фирмы Sahle оснащены дотошной системой наблюдения, которые во время предполагаемого совершения преступлений фиксировали вас в вашей собственной квартире.

— Доктор, а кто все-таки попросил пересадить мне структурограмму памяти Рождественского? Ведь этому человеку не смогли отказать ни вы, ни я, судя по моему где-то валяющемуся письменному согласию.

— Вы знаете этого человека, господин Спицын… Да, я понимаю ваше недоумение, но, со временем, вы и это вспомните.

Ваджрасаттва посмотрел на большие старомодные часы, намекая, что время разговора заканчивается.

— Извините, доктор, но вынужден задать практический вопрос. Вы можете снова переместить мое «настоящее» в Прошлое?

Ваджрасаттва принялся долго и нудно протирать очки, хотя, как известно, у них имеется грязеотталкивающее мономолекулярное покрытие.

— Дорогой пациент, у меня частная практика, иначе говоря, волка ноги кормят — я не могу так долго заниматься экспериментами.

— Но если я когда-нибудь смогу вам возместить несколько потерянных часов…

— Это звучит заманчиво, хотя и неправдоподобно…

Почувствовав, как штеккер нейроинтерфейса входит в разъем над пятым шейным позвонком, я закрыл глаза…

7. Капитан завершает атаку

И увидел БДК, всего в двух кабельтовых!

Стрелять «Базальтом» поздно, его боеголовки бы не успели ухватить цель. Ну что ж, я выбираю то Прошлое, которое мне нравится. Осталось только активизировать боеголовки и вперед — курсом на столкновение.

А теперь, реви адреналин в жилах. «А волны и стонут и плачут и плещут на борт корабля», жаль, что мне этого не слышно.

Внезапно передо мной возникает огромный серый борт, в открытом бортовом лацпорте я успеваю заметить обреченные глаза матросов. «Обратно вернусь я не скоро, но хватит для битвы огня.» Потом был тот самый огонь и сразу — игра ярких, но ласковых цветов. И я почувствовал, что мама гладит меня по голове…

Я очнулся в воде от ощущения удушья — однако, надо было только вздохнуть, под шлем исправно поступал воздух, да и пара трубочек питания уходила прямо под кожу. Немного еще полежав на спине, поплыл по компасу на восток. Через пару минут всё немного улеглось и устаканилось в моей голове.

Я тот, в котором ожил капитан III ранга Рождественский.

Александр погиб еще тогда, когда натовцы брали на щит город святого Петра. Пал в бою против многократно превосходящего противника, героически — так что улицу своего имени полностью заслужил. Но осталось много того, что мог сделать только капитан Рождественский. Он один знал, где спрятан «Сирин» и как использовать этот секретный корабль для нашей победы.

Елена Дмитриевна, которая формально была секретаршей в штабе базы, передала структурограмму его памяти доктору Ваджрасаттве. Вот, я и это вспомнил… Ах, Елена Дмитриевна, интересно, какое у тебя звание в московской внешней разведке? Пардон, не московской уже, столицу-то российскую перенесли в Новосибирск, а в помощь ему дали еще шесть городов Поволжья, Урала и Сибири; все они страной управляют и ее единство блюдут. Так это и называется — Семь Столиц… Майор Лена, должно быть, её зовут… Саша Рождественский жил в моем мозгу, даже «выделялся» в самостоятельный персонаж, когда я побывал в его квартире, а, когда надо было, получал управление над моим телом. Да и я — не хиляк, два года в морской пехоте на срочной оттрубил.

Трупы Адмани и Мокрецкого — на мне. И я как бы не причем. Все происходило не в доступном каждому Настоящем, а в ожившем Прошлом… Пятилетней давности — ситуация с Адмани. Трехлетней давности — финал Мокрецкого. Они своё заслужили.

Ликвидация Адмани — не совсем дело личной мести, скорее приведение приговора человеку, который обеспечивал информационную поддержку для захвата города натовцами. Да и далось оно нелегко. Хорошо, хоть пуля охранника пройдя сквозь жилет, застряла в арамидной фуфайке. Потом я, контуженный, плыл еще час в море.

А Мокрецкий искал «Сирина» и мог найти его в любой момент…

На экранолете была система катапультирования похожая на ту, что ставится на военных самолетах, только более мощная. Меня, перед самым столкновением с «Бжезинским», швырнуло на 100 метров назад — оттого и сознание надолго потерял.

Я знаю, какой мир меня ждет, светлый, будущий… Только есть ли Лена в этом мире? И как я подумал об этом, почти сразу же бибикнул мобильник, встроенный как пломба в зуб моей мудрости. По костям и плоти потекли ее слова.

— А я ведь действительно скучала по тебе. Такого придурка как ты еще поискать надо. Так и не вспомнил, что твою жену звали Лена и она работала в штабе ЛВМБ. Хотя ты и не виноват, против структурограммы памяти не попрешь… но все же немножко виноват.

— Лена, погоди, ты где?

— Передача голосового сообщения закончена, — бот мобильной связи отключился.

Я доплыву до берега, доберусь до Ваджрасаттвы… и если ее здесь нет, то пойду за ней обратно в Прошлое, хоть в ад. Бог милостив, он дал нам власть над временем и я найду ее… Минут через десять сквозь туман стало пробиваться какое-то шлепанье…

Александр Владимирович Тюрин

Май-июнь 2012 г.

1

Сатори — в буддийской практике состояние «просветления»

2

Массовое лишение крестьян общинной земельной собственности; кровавое законодательство «против бродяжничества» загоняло пролетариев в шахты и на фабрики

3

Новое ваххабитское государство с центром в Мекке, созданное после разрушения светских режимов Ближнего Востока

4

Наноплант (tm) — саморастущий, самовосстанавливающийся самопрограммирующийся метаматериал фирмы Plastic Forest Inc.

5

УНТ — углеродные нанотрубки

6

ОВ — отравляющие вещества

7

«Вторая кожа» — биополимерное покрытие на коллагеновой основе.

8

ЛВМБ — Ленинградская военно-морская база ДКБФ

9

Выдающуюся роль России в победе оседлого производящего хозяйства над набеговым хозяйством кочевых орд признавали и выдающиеся западные историки такие, как Арнольд Тойнби.

10

БДК — большой десантный корабль или корабль-док.

11

Линкор Кригсмарине пришедший в Данциг в связи с Праздником Цветов и неделю спустя начавший атаку на польскую базу на п-ве Вестерплятте.

12

Искусственный интеллект, самопрограммирующееся и самообучающееся программное обеспечение.

13

Пластуны — пешие казачьи подразделения, отличившиеся в Кавказских войнах.

14

Одно из оскорбительных наименований для русских, употребляемых польскими и западно-украинскими русофобами.

15

Здесь — реактивные штурмовики с изменяемым вектором тяги, предназначенные для атак на цели в мегаполисе.

16

ЗРК — зенитный ракетный комплекс.

17

ПТУР — противотанковая управляемая ракета.

18

Вет-чипы — интегральные микросхемы на органических квазиживых носителях, питающихся от человеческого организма.

19

ISR — Intelligence, Surveillance and Reconnaissance