# Здравый смысл

фантЛабораторная работа

Здравый смысл


— Да, он сперва сел на диван, а потом закричал во всё горло: «Как ты посмела связаться с этим драным гуманитарием!..»

— Лида, ты снова перепутала. Гуманитарии — это вы с ним, а я — рационалист.

— Ой... Ну ты ведь понял... Стою и дрожу, а он: «Не дочь ты мне больше, уходи к своему...»

— Лида, я устал слушать эту историю. Ты повторяешь её раз восьмой, наверное, И каждый раз ошибаешься в том же месте, и каждый раз всё слово в слово. Уши вянут, давай поговорим о другом.

— Ну милый, извини... Меня до сих пор трясёт... Фух... Не говорила тебе раньше. Знаешь, что он потом сказал? Что у рационалистов нет души.

— Что??? Тьфу, какой бред! Вообще, не доказано, что душа у кого-то есть или что её у кого-то нет. Смешно! Откуда он сделал вывод, а?

— Не знаю. Вообще, это не он придумал, про вас что только не услышишь в западной Москве.

— А что, например?

— Например, что вы без нас не проживёте, а мы можем и без вас, но просто жалеем.

— Пхаха!.. Это почему мы без вас не можем?

— Потому что гуманитарии создают то, ради чего стоит жить: стихи, песни, книги. А бытовое само собой сделается.

— Ахаха, вот это да! Интересно, а водопровод кто построил, а электричество кто провёл? Или гуманитарии настолько одухотворены, что не пользуются презренными достижениями прогресса? Или нет! Наверное, они считают, что вода сама к ним приходит, а свет сам загорается при виде гуманитарской... шеи.

— Почему шеи?

— Не знаю, подвернулось слово... Так вот... А кто бы вас лечил?

— Саша, у нас есть доктора...

— Да какие у вас там доктора! Шарлатаны какие—то. Тут наука нужна и логика, а у вас какая логика? Чувствами нельзя человека вылечить.

— Саша, ты ошибаешься...

— Нет, Лида, это вы без нас не можете, и мы вас жалеем. Даже в футбол обыгрываем не сильно. Терпим и надеемся, что научитесь здравому смыслу...

— Тьфу, лучше бы я не говорила...

— Ох, Лида... Ну не отворачивайся, прости, занесло. Это же не тебе, это тем, кто сочиняет...

— Всё равно, мне противно. Ты говоришь, как они! Отойди!

— Прости, пожалуйста, Лида, не плачь... Лида, ну...


***


— Саша, расскажи мне про свою работу. Ты целыми днями сидишь, а я ничего не знаю.

— Да что рассказывать. Сейчас вот работаем над совместимостью протоколов... Хочешь расскажу, что это? Вкратце, конечно.

— Ну, наверное.

— Протоколы описывают, как будут передаваться данные между разными устройствами. Вот, например, компьютер и плеер. Ты передаёшь какую-нибудь песню...

— Здорово, понятно, больше не надо! Лучше расскажи что-нибудь про своих друзей или коллег.

— Что рассказать... Ну, есть Фил. Он у нас начальник, но хороший парень.

— У него большая голова?

— Хм, нет, а с чего ты взяла?

— Отлично звучит: «Фил – большая голова».

— Бред какой-то.

— Забавно же. Нет, ты продолжай. Кто ещё? Помню, Эндрю звонил. Эндрю – руки, как у краба.

— С тобой всё в порядке?

— Ну это тоже шутка...

— Странные у тебя шутки. Мне неприятно слышать их про друзей.

— Да я по-доброму же, не хочу никого обижать! Просто ассоциации. В голову приходят слова, а я их говорю. Давай если не с друзьями, то просто с вещами. Назови какую-нибудь вещь.

— Лида, ты меня пугаешь.

— Лида, окей. Лида играет в пинг-понг. У неё наряд из апельсиновых корочек, на голове шапка-пулёмёт, а в желудке — сковорода. Она ездит на сломаном велосипеде в Анадырь и в четверг. Она косит траву на лужайке у Бозона Хиггса и ест унылые помидоры. Удивляет вся гигроскопичность этой ситуации.

— Ты знаешь, что такое бозон Хиггса?

— Хм, думала, это не «что», а «кто» — человек какой-то. Бозон Хиггс.

— Да уж...

— Что, я не права? Только не смейся, дорогой, расскажи лучше! Я хочу образовываться!

— Бозон Хиггса — это такая элементарная частица. У неё название «бозон», а названа она в честь Хиггса. Ты ведь знаешь другие частицы: электрон, протон?

— Знаю, знаю. А кто такой Хиггс?

— Ну, учёный какой-то был, наверное. Всех не упомнишь.

— Понятно всё с тобой.

— Что это со мной понятно?

— Ладно, ничего особенного. А история тебе как?

— Эм... Честно говоря, прослушал. Только на бозоне включил внимание. Повторишь? И, кстати, откуда ты про него узнала?

— Не помню. Может, на рекламном щите мелькнул... Гигроскопичность точно оттуда. Вообще, у вас забавная реклама, много смешных слов. А такую историю я сейчас не повторю, жди. И ответь на звонок уже, совсем заработался.


***


— Саш, какой сегодня день?

— Вторник.

— А знаешь, почему он так называется?

— Очевидно, потому что он второй в неделе.

— Неееет! Во вторник изобрели фтор.

— Что??? Ты знаешь, как «фтор» пишется? И... И ты понимаешь, чем «изобрести» отличается от «открыть»?

— Фу, ну ладно-ладно... Это же шутка.

— Извини, Лида, но это не шутка, а ерунда. Ни разу не смешно.

— Хорошо, постараюсь так больше не шутить при тебе.

— Ты так сказала, будто я какой-то чопорный.

— Хе, ну есть немного.

— Ну всё, я теперь виноват. Ладно, можешь шутить и при мне, так и быть. Ты же не кто-то, а Лида.

— Саша...

— Да?

— Знаешь, я всё-таки люблю отца и скучаю по нему.


***


— Слушай, Саша. Если у нас будет ребёнок, как мы его назовём?

— Как хочешь, только не паровозом. Слышал, один парень...

— Ааа, ты тоже видел этого человека?

— Да все видели, наверное. Правда, я удивлён, что у вас — гуманитариев — его показывали.

— А что тут странного? Это же рацик.

— Что?

— Ой, ну рационалист.

— Да я не о том... Он ведь художник, гуманитарий. Его картины показывали даже.

— Нет-нет, он программист. Так и сказали. А потом показали его за компьютером, он что-то писал с серьёзным лицом, как у тебя...

— Ох, ты смеёшься? Может, он в чатике общался на серьёзные темы?

— Не думаю. А картины любой может рисовать пальцем на телефоне, ты ведь знаешь.

— У него красивые картины были.

— Ты разбираешься в живописи? Давай, расскажи, чем отличается импрессионизм от экспрессионизма? Съел?

— Не знаю, чем отличается, но профессиональную картину от непрофессиональной отличу.

— Ага, отличишь, конечно. Кстати, картины могли подсунуть ваши журналисты. И вообще, отчего гуманитарию называть сына — Паровоз? Понимаю, Букварь. А тут совсем не годится.

— А программисту зачем? Понимаю, если бы Процессор, а тут совсем не годится.

— Ладно тебе. Представляю: «Букварь, ты не забыл букварь?»

— Или: «Процессор, что ты так медленно считаешь?»

— Ужас. Вообще, кто-то наврал: либо наши, либо ваши.

— А может и те и другие.

— А может быть, что и те и другие сказали правду?

— Хм. Для этого тот человек должен быть гуманитарием, рационалистом, программистом и художником одновременно. Это вряд ли возможно. Кстати, слово «рацик» будто из детского сада, не произноси его при мне, пожалуйста.

— Окей.


***


— Лида, вот замечательная задачка. Слушаешь?

— Да, милый.

— Докажи, что все котятки у нас холодильнике жёлтого цвета.

— Ужас какой. Милый, у нас в холодильнике нет котяток.

— Подумай.

— Ты меня за кого принимаешь, дорогой?

— Всё в порядке, это не шутка. Доказывай, жду через пять минут.

— Саша, через пять минут котятки в холодильнике не появятся. Эта фраза неверна.

— Нет же, Лида, верна, включай воображение! Или давай я тебе объясню по-научному. Что значит, все котятки жёлтого цвета?

— То и значит, разве можно по-другому сказать?

— Да, можно. Давай идти от противного.

— Да, давай пойдём. Хотя против котяток я ничего не имею.

— Погоди, так вот... Если не все котятки жёлтого цвета, то есть какой-то котёнок не жёлтого цвета, так? Синий или зелёный, например. Понятно?

— Вроде как да.

— Но разве он есть? Его же нет. Значит, все котятки жёлтые.

— Стой... Ты меня пугаешь... Тут что-то не так. Их же нет!

— Вот, Лида, в этом вся суть. Котяток в холодильнике нет, и слово «все» означает пустоту.

— Котятки и пустота. Мило.

— Слушай, это же интересно. Все котятки из пустого множества могут быть любыми: синими, жёлтыми, белыми. Но если мы спросим: «Есть ли хотя бы один котёнок жёлтого цвета?», ответ будет: «Нет». Это парадоксально, но это логично. Думаю, в этом и есть свобода математики, свобода логики.

— Как-то непонятно. Если у нас ничего нет...

— То у нас есть пустое множество чего-то. В нём ноль предметов. И если мы говорим: «Все предметы в этом множестве жёлтые», это означает: «Ноль предметов из этого множества — жёлтые». И это правда.

— Да, похоже я поняла. И правда забавно, хотя поначалу странно и сложно.

— Ну, ты ведь гуманитарий...

— Фу, Саша, не говори в таком тоне!

— Хех!.. Ну ладно, извини.


***


— Саша, знаешь, отчего коты боятся пылесосов?

— Отчего?

— Оттого, что раньше на Земле жили существа, похожие на пылесосы, и они воевали с котами. Коты проиграли и скрылись в подземельях (отсюда их отличное зрение в темноте), а потом пылесосов убило метеоритом, и коты вышли наверх. Сейчас же при звуке пылесоса в них просыпается генетическая память.

— Ерунда, Лида. Каким образом коты могли проиграть?


***


— Саш, у тебя проблемы какие-то? Ты целый вечер хмурый. На работе что-то случилось?

— Да, Лида, неприятность одна...

— Расскажи, пожалуйста.

— Да ладно, Лида...

— Нет уж, расскажи!

— Хорошо. Помнишь, ты решала задачку про котят? Так вот, я дал похожую своим знакомым по работе. И они сказали, что это — бред.

— Наверное, их смутили котята.

— Нет же, я заменил котят на мониторы.

— Тогда, может, они хотели именно котят?

— Лида, ирония тут ни к чему. Это логика, а они говорят, что это бред. Они — рационалисты! Что они вообще думают?

— Зачем им думать обо всём, у них есть работа, где им не нужно решать задачи про котяток.

— Но они же рационалисты! Им нужно думать логично, а они используют какой-то...

— Здравый смысл. Это обычный здравый смысл, Саш. То, что мне не нужно — бред.

— Если и так, то здравый смысл — бред. Кому он нужен, если есть логика?

— Скорей наоборот, логика никому не нужна, потому что она сложная. А здравый смысл простой. Он нужен всем, с ним легко. Вот у нас, гуманитариев, о чём пишут стихи и песни? О любви. Нельзя сочинять про что-нибудь другое, про бедных людей или войну — никто не будет слушать. А любовь всем нужна. Хотя, какая там любовь... Ещё надо сочинять стихи так, чтобы каждая строчка была понятна. Если у читателя сомнения, стих никому не нужен, его не примут. Вот так, это обычно, нечему удивляться.

— Может, у вас обычно, но...

— И у вас тоже.

— ...ведь мы стремимся к истине, хотим, чтобы разум был чист от мыслей, которые противоречат логике. Но в ответ на суждение, которое лежит в её основе, говорят: «Это бред». Как так? Кто вообще эти люди?

— Эх, они обычные люди.

— Может, я стал параноиком, но после сегодняшнего между мной и приятелями... или знакомыми... будто возникла пропасть. Теперь я не вижу в глазах людей желания искать что-то новое, восторгаться красотой математики. Все забыли, кто мы такие, ради чего существуем. Всем здорово оттого, что технологии дали нам триста шестьдесят шесть способов развлечься, и мы можем чередовать их каждый день. Вот что я вижу. И это не только у нас на работе, а вообще!

— Мм, милый, не принимай это так близко. Просто работай. Не обращай внимания на других, в крайнем случае, у тебя есть я. Да ведь?

— Да, Лида, конечно. Но мне скверно. И, похоже, я где-то подхватил простуду...

— Саш, ой, у тебя горло болит? Температура? Подожди, я сейчас...


***


— А потом он закричал во всё горло: «Как ты посмела...»

— Лида, один из моих преподавателей ненавидел теорию вероятностей.

— Хм. К чему это?

— Представь, по ней может случиться событие, вероятность которого равна нулю. А это, наверное, нехорошо. Получается, нулевая вероятность ни о чём не говорит.

— Не поняла. Как может случиться событие с нулевой вероятностью?

— Вот я смотрю в потолок. Моё зрение направлено в какую-то одну точку, я выбрал её произвольно. А всего точек — бесконечность. Один делить на бесконечность — это ноль, и вероятность, что я смотрю в свою точку — нулевая.

— А почему на потолке бесконечность точек?

— Потому что точка очень мала, у неё нет длины и ширины. А у потолка — есть. Нужна бесконечность точек, чтобы заполнить потолок.

— Ладно, а к чему всё это?

— Лида, шанс остаться на работе больше вероятности того, что я смотрю в ту точку, в которую смотрю. Это радует.

— Что? Дорогой, что это значит? Тебя могут уволить?

— Уже уволили.

— За что?

— За то, что я высказался Филу, как тебе вчера. Он ответил, что я не смогу работать в команде с таким настроением и посоветовал мне забыть эту «чушь». Представь, он сказал «чушь»! Ну я ему слегка нагрубил... Эх, зачем...

— Милый, и что теперь?

— Теперь придётся надеяться, что я всё-таки останусь. Может, Фил позвонит и скажет, что поспешил... Верить, когда вероятность больше нуля, очень просто. Хотя, не знаю, что лучше... Как работать дальше, если смешные котята из форумной задачки перевернули весь мир? Уже не существует ни рационалистов, ни гуманитариев — есть только люди, живущие здравым смыслом. Он всем нравится, он скрывает всех от парадоксов, от неизвестного и непонятного. Если логика допускает событие даже с нулевой вероятностью, то здравый смысл призывает всех расслабиться и не верить в то, во что можно не верить. Так людям проще, так людям приятней... Лида, как это противно! Хочется выйти на улицу и закричать: «Просыпайтесь, мир интересней, чем вы думаете!», но это же... Фух...

— Дорогой, телефон! Фил!

— Ох! Алло... Лидию? Лида, это... тебя...

— Боже, кто?

— Твой отец.