# Unknown

Alexey Efremov

Олег Кожин

ГОРОД ТЫСЯЧИ БОГОВ


I


В новостях передали, что начался троллий гон, поэтому вечером я остался дома. Тролли всегда идут по проспекту Якова Брюса. Здесь шестиполосная проезжая часть и широкие тротуары. Семнадцать лет назад, когда люди, напуганные первым гоном, сбрасывали квартиры за бесценок, я приобрел шикарный пентхаус в жилом комплексе по нечетной стороне проспекта. Люблю нечетные числа, и смотреть на троллей.

Сегодня квадратный метр жилья в этом районе уверенно пробивает потолок в семьдесят тысяч драхм. Как только народ смекнул, что эти твердокожие гиганты относительно безобидны, цены на рынке недвижимости сразу рванули вверх. Сделка по продаже моей берлоги займет едва ли часа два, со всеми формальностями, а вырученных денег вполне хватит, на приличный остров в Карибском бассейне. Потенциальные покупатели только что под дверью у меня не спят, а мировой курс драхмы, как никогда высок… но я купил квартиру не ради инвестиций. Если у тебя есть жилье в таком городе, как наш, значит тебе это для чего-то нужно – случайные люди в Бограде не приживаются. К тому же, мне действительно нравятся тролли.

Первые всегда появляются по весне, ближе к маю. Одиночки, таких я называю разведчиками. Позже пойдут небольшие стаи, три-четыре особи, но в начале гона правило простое: один день – один тролль. Не знаю, с чем это связано, да и никто не знает. Даже местные светила науки, в лучшем случае мямлят что-то про нестабильность портала. Может так оно и есть. А может сначала действительно идут разведчики - для троллей прогулка не всегда заканчивается успешно.

Как-то мне довелось наблюдать стаю из восьми голов – фееричное зрелище. Стекла тряслись и дребезжали, ломкими серыми льдинами вскрывался асфальт, визжало сминаемое железо неубранных машин и фонарных столбов. Громыхая, молчаливо толкаясь и походя проламывая стены, стая перла на север, к вертикали алого зарева, вспоровшего ночь на окраине города. Проспект корежило от ужаса все пять часов, до самого рассвета, а утром, на радость горнодобывающим компаниям, оказалось, что до портала добралось только трое.

Нынешний тролль оказался подростком – угольные пласты на морде чернели назревшими угрями. С годами внутренние процессы превратят их в морщины алмазных нитей, но и без них любая особь, это кладезь редкоземельных металлов. Ростом едва ли выше шестидесяти метров: острая, похожая на сломанный пень голова как раз проплывала в моем окне. Тяжелые грубые лапы тролля по-обезьяньи свешивались ниже колен, безвольно колыхались из стороны в сторону. От мерной поступи великана испуганно вздрагивали стены домов, и стонало дорожное полотно. Непритертые суставы яростно скрежетали, засыпая шоссе раскрошенной породой.

С началом гона Боград спешно гасит огни на проспекте Якова Брюса. Электростанция, питающая район, просто обесточивает всю ветку, во избежание случайностей. Люди поняли, насколько тролли не любят свет, только после череды смертей и разрушений. На пересечении с Лесной улицей стоит девятиэтажный дом с фактурной дырой от многотонного кулака. Ее не заделывают на радость туристам и в назидание потомкам.

К счастью, я прекрасно вижу в темноте. Скрывая ладонью огонек сигареты, я любуюсь угловатыми контурами разведчика. Когда идут тролли, я могу не спать ночи напролет. Тролль идет из неведомого ниоткуда, в неведомое никуда, старательно перенося чудовищный вес с одной ноги на другую. Живая скала, ходячая шахта, напичканная драгметаллами. Их безудержная миграция, улиточно-медленная, неотвратимая, как горный камнепад, приводит меня в состояние медитативной расслабленности.

Туристов на это событие не пускают уже лет восемь, с того памятного случая на Лесной, когда один идиот протащил с собой камеру с профессиональной фотовспышкой. Проспект пуст. Большинство жильцов на время гона съезжают из квартир. Остальные прячутся в дальних комнатах, опустив жалюзи и задернув плотные шторы.

Виски в бокале позвякивает охлажденными камнями. Сигарета прячется в кулаке. Даже сквозь мягкий диван я чувствую, как трясутся перекрытия. Нереальное каменное создание тяжело вышагивает по проспекту имени мертвого мага. Из глубины комнаты, скрытый темнотой, я слежу за троллем, но мне кажется, что минуя окна, он смотрит мне прямо в глаза.


II

Сколько Гор помнил, мать никогда не злилась. Попросту не умела. Она была самым кротким человеком из всех, что он знал. Самым кротким из всех, что знали его друзья. На ее фоне даже уличные проповедницы учения Христова казались злобными желчными тварями. Мать не пререкалась, не бранилась и никогда не повышала голос. Кроме трех случаев. Каждый из них Гор запомнил на всю жизнь.

Первый, подернутый дымкой забвения, сохранился нечетко, как и все детские воспоминания. Я хожу, я говорю. Я рисую. Я боюсь своей матери. Воспоминание напоминало рдяный пульсирующий ком, мечущий гнутые стрелы электрических разрядов. В нем в равной степени перемешались ужас перед единственным родным человеком и тихое в нем разочарование. Спустя годы детали отказывались проясняться, зато причина по-прежнему горела сигнальным флажком – опасная тема, табу! Так Гор узнал, что об отце говорить нельзя.

Случай второй оставался в памяти ярким и свежим, и грозился оставаться таковым до конца дней. В конце концов, это случилось какие-то пять лет назад. Гору тогда стукнуло тринадцать, и, как всякий мальчишка, проходящий через этот глупый упертый возраст, он решил зайти за флажки, просто, чтобы проверить, что будет. Он не совался туда десять лет. Десять лет держал язык за зубами, хотя желание знать сводило его с ума. Он просто захотел проверить пределы материнского терпения и окончательно уяснил, что оно не безгранично.

В тот день в их доме звенела битая посуда и с грохотом переворачивалась мебель. Мать – обычно хрупкая, бледная, словно выточенная из куска сахара, превратилась в растрепанное чудовище, пунцовое от прилившей к щекам крови, трясущееся от гнева. Дважды в их дверь колотились соседи снизу, ломкими перепуганными голосами угрожая вызвать полицию. Правда угрозы свои они так и не выполнили.

К тому времени, как мать закончила, ни одна вещь, которую можно было разбить, не осталась целой. Даже оконные стекла ощетинились тонкими иглами осколков. На кухонной двери остались глубокие шрамы от мясницкого тесака, а на бескровных щеках Гора багровели отпечатки тонких женских ладоней. Так Гор закрепил знания о том, что об отце говорить нельзя. Совсем.

Третий случай происходил прямо сейчас, отпечатываясь в памяти, как отпечатываются в мокрой глине рифленые подошвы туристических ботинок. Глубоко, четко, на века. Глина высохнет, и след сохранится, долгие годы спустя напоминая о том, кто его оставил. С той лишь разницей, что глине не больно.

Мать безумствовала уже больше часа. За это время чахлое мартовское солнце утомленно скатилось за глухую стену сросшихся многоэтажек. Гор стоял в центре бушующей стихии, безмятежно следя, как искусственный электрический свет вытесняет из окон последние блики жидких оранжевых плетей. Зажатый между стекол колыхался его прозрачный двойник – худощавый, на самом излете старшего подросткового возраста. Прямой нос, резко очерченные скулы и переброшенная через плечо коса, заплетенная цветными шнурками, делали его похожим на индейца.

Спокойствие давалось непросто, детское воспоминание об извергающем молнии облаке ярости то и дело вспыхивало в его голове, и тогда нервно дергалась щека, а ноги лишались костей. Крепкий, широкоплечий, на две головы выше матери, Гор едва сдерживался, чтобы трусливо не сбежать в свою комнату. Хотелось спрятаться в шкаф, или забиться под кровать, или оказаться на другом краю планеты, лишь бы не видеть, как раздуваются тонкие бледные крылья ноздрей, на красном от гнева лице. Он держался на одном лишь упрямстве, потому что еще с начальной школы воспитывал себя сам, и раз решив – стоял на своем до конца.

Под мягкой подошвой маминых тапочек скрипел рассыпанный сахар и черепки битой посуды, а в голове Гора вертелась одна мысль – только бы не порезалась. С радиатора, отчаянно цепляясь корнями за комья земли, свисала умирающая герань. По окошку духовки, через температурный датчик, пролегла широкая трещина. Перевернутые шкафы, выпотрошенные ящики, сорванные дверцы, ложки и вилки, разбросанные по полу, вместе с пакетами крупы и едой из холодильника. Высокие табуретки валялись ногами кверху, унижено прося пощады. В кухне будто прошел обыск, или пьяный дебош. Один лишь стол твердо впечатывал в линолеум гнутые ножки, – бетонный волнолом посреди бушующего шторма. Лист бумаги, самый обычный лист, припечатал его к полу, сделав неподъемным.

- Ты! Никуда! Не поедешь!

Маленький Гор, прячущийся среди стеллажей с воспоминаниями, трясся от страха перед грозовым облаком, но Гор совершеннолетний больше переживал, что мать сорвет голос, и будет сипеть всю неделю, виновато пряча глаза, когда кто-нибудь спросит ее, почему она молчит. Он не просто все для себя решил. Он все сделал.

- Поеду, - ответил Гор, сжимая бескровные губы в нитку.

- Яссссказала непоедешшшь! – сквозь зубы прошипела мать.

Дьявольские фонари вместо глаз, прожигающие до самой души. В желтой блузе с широкими рукавами она напоминала разгневанную бабочку-лимонницу. Острые кулачки сжимались, белея натянутыми костяшками, на висках пульсировали фиолетовые вены. Руки ее вдруг метнулись к столу, к ненавистной бумажке с мертвенно-синей печатью. Разорвать, изничтожить!

- Ты же знаешь, что это ничего не изменит, да? – все еще глядя мимо нее, спросил Гор. – Они просто дадут мне новое разрешение, прямо на вокзале.

Пальцы все же потянули мятые уголки в разные стороны, разорвали, скомкали, и бросили под ноги, вымещая бессильную злобу на клочке бумаги. Мать разрыдалась, в одно мгновение превратившись из богини разрушения в немолодую зареванную тетку. По стенке она сползла на пол, поджала колени, да так и осталась, шмыгая распухшим носом, со свистом втягивая воздух дрожащими губами.

Гор никак не мог поверить, что буря улеглась. Каким-то чудом он угодил в самое око шторма и теперь с удивлением глядел по сторонам, ужасаясь разрушениям, целый и относительно невредимый. Все еще подмывало робко проблеять «ну, я пойду?», - и сбежать, поджав хвост, - вид плачущей матери приносил ему не меньше страданий, чем матери разгневанной, - но Гор чувствовал, если дать слабину сейчас, все вернется на круги своя. К восемнадцати годам эти нехитрые приемы манипуляции распознал бы и тупой. Гор тупым не был.

- Я позвоню, когда доберусь, - солгал он.

Спрятав кривящийся рот за молитвенно сложенными ладонями, мать беспомощно смотрела, как ее сын выходит из кухни. Поле боя осталось за ней, но битву она проиграла. Обрывки разрешения с синей печатью мокли в лужице чая.

Гор чувствовал жгучий взгляд, снайперским прицелом скользящий между его лопаток. Это казалось неправильным и даже ужасным, но Гор не смог ответить на вопрос, чувствовал бы он себя в безопасности, будь у матери настоящее заряженное ружье. В прихожей, забрасывая за спину собранный загодя рюкзак, он едва не вскрикнул, когда вместе с лямкой на плечо ему опустились тонкие птичьи пальцы.

- Егорка, пожалуйста, не надо! Если с тобой что-то случится… - мать протяжно всхлипнула, проглотив окончание фразы. – Не уезжай!

- Нет мам, - твердо ответил Гор, осторожно, точно ядовитого паука, стряхивая с плеча ее руку.

Уже на лестничной клетке тихо повторил для себя, как заученный урок.

– Нет. Поздно.

Замок щелкнул, как ножницы, что, наконец, перерезали пуповину, связывающую его с матерью. Он все-таки сделал это, все-таки настоял на своем и покинул родной дом, этот невыносимый симбиоз музея, склепа и тюрьмы. Оставил за спиной пропахшие миррой и сандалом комнаты, с распятиями над дверьми и тотемами Запрещенных богов в потайных нишах, с книгами на мертвых языках, черно-белыми фотографиями родственников, про которых мать никогда не рассказывала, с рунной вязью на дверных косяках и арабскими печатями под половиками.

Призрачные крылья несли невесомого Гора по лестнице, ему казалось, что ботинки едва задевают ступени. Улица оглушила тишиной, и он помотал головой, в надежде вытрясти из ушей несуществующие ватные пробки. Из далекого далека донесся пронзительный писк домофона. Сверху, из разбитого окна, камнем упал скраденный расстоянием злобный выкрик:

- …катись куда хочешь! Сдохнешь, ну и черт с тобой!

Мир внезапно раздался вширь и ввысь, стал необъятнее и глубже, чем когда-либо. Далекие горы перестали быть фоновым рисунком, а облачное небо наполнилось суетливыми самолетами, и выше – спутниками, космическими станциями, планетами. Гор затопил легкие выхолощенным, безвкусным воздухом города, с наслаждением выдохнул и, выполняя напутствие матери, покатился, куда глядели глаза. Вылет в пять утра. Есть время попрощаться с городом, людьми и прежней жизнью.


***

Стихийные проводы выплеснулись в посиделки в «Киллфиш» на Молокова. Народу прибилось неожиданно много, под сотню человек. Оккупировали все столы и липкую стойку, звенели посудой и хлопали о доски пустыми донышками. В спертом воздухе висел гул возбужденной, разогретой алкоголем толпы, а из туалета отчетливо тянуло травкой. В нездоровом бледном свете кабака, лица провожающих неузнаваемо менялись, превращаясь в застывшие маски покойников. Впрочем, в лицо Гор знал здесь едва ли половину. По именам, или, хотя бы, прозвищам – хорошо, если с десяток. Другом считал только одного – Лизу.

Вряд ли проболталась она. Виза в Боград – событие не рядовое, список счастливчиков, выбивших заветное разрешение, вывешивали на сайте городской администрации, а уже оттуда он гангреной расползался по новостным ресурсам и соцсетям. Среди Красноярских неформалов были люди, подающие запрос на визу второй десяток лет подряд, - эти изучали список с лупой и пузырьком корвалола. Каждые три месяца, с началом нового цикла, когда Городской совет Бограда отбирал счастливчиков, миллионы идиотов по всему миру вели себя точно так же. Закон больших чисел как всегда работал на китайцев. Следом, вовсю разыгрывая карту общей территории, шла Россия. Потом все остальные. В России роль Китая играла Москва, Красноярск играл роль всех остальных, из самого конца списка. Пять тысяч одноразовых виз в квартал на девять миллиардов человек. Сказать, что Гору чертовски повезло, значило ничего не сказать.

Кондиционеры морозили, словно лето уже наступило. Лиза лежала на диване, зябко завернувшись в короткую косуху. Ноги в драных кедах на продавленной спинке, голова на коленях у Гора, – большая мечтательная кошка с вычерненной шерстью и железками в ушах. Другие девчонки, знакомые и не очень, поглядывали на нее, задумчиво кусая губы, или нервно крутя пальцами завитые локоны. Их ярко накрашенные глаза излучали ревность и зависть. Во всем Красноярске не наберется и пяти человек, побывавших в Бограде. Из обычного подростка, Гор внезапно стал вожделенным трофеем.

От этих голодных взглядов, Гор чувствовал себя липким. Знал, стоит бровью повести, и любая, не задумываясь, потащит его в туалет. А вон та троица у стойки, с кровавыми пентаграммами, вытатуированными на ладонях, может и прямо здесь, на столе, во славу Сатане, или кому там молятся эти повернутые? Даже Лиза, обычно подчеркнуто равнодушная к сексу, сегодня смотрела на Гора иначе. С вызовом смотрела. И касалась иначе. Не по-дружески. Гор старался не обращать внимания, но когда ее коротко стриженный затылок терся о его бедра, получалось не очень.

Человеческое море, жмущееся к столику Гора, заволновалось, раздаваясь в разные стороны. Морщась от запаха травы, брезгливо поглядывая на поспешно отходящих с его пути неформалов, по залу прошел Саня Крест, в сопровождении свиты из трех квадратных бычков. Крест был православным до мозга костей, и всех неформалов считал нечистью. Пожалуй, в сегодняшней толпе бородатых татуированных хипстеров, не нашлось бы ни одной рожи, не разбитой Саней Крестом или его дружками, а вот, поди ж ты, пришел и он.

Крест остановился у столика Гора, протянул жесткую, намозоленную в качалке ладонь. Они росли в одном дворе, учились в одной школе и даже какое-то время дружили. За последний год они с Гором дрались пять раз, и счет был три-два в пользу Креста. Гор хотел подняться, но придавленный Лизиным затылком остался сидеть, хлопнул по протянутой ладони. Крест проглотил, кивнул понимающе.

- Слышал, ты в Боград намылился? – вместо приветствия спросил он.

- Через семь часов самолет на Москву, - Гор кивнул. – Там до ночи чалиться. А оттуда поездом, до самого конца.

Вокруг них вновь начала смыкаться толпа. Все покивали со знанием дела. От Красноярска до Бограда – подать рукой, но реально попасть туда можно только из Москвы, и это давно уже никому не казалось странным. Поговаривали еще, что китайцы наладили теневой маршрут через Монголию, но в это мало кто верил. Упрямцев, что в обход официальных квот пытались пробиться в Боград на внедорожниках, а то и просто пешком, водило по местности, покуда не кончался бензин, еда и силы. Обезвоженных, голодных, балансирующих на самой грани рассудка, их каждый год сотнями вытаскивает МЧС. Тех, кто продолжает упорствовать, находят в таком виде, что опытные патологоанатомы бросают работу, наплевав на пенсию и выслугу лет. Чаще не находят вовсе. Зато единственный экспресс, курсирующий между Москвой и Боградом, идет без остановок, покрывая огромное расстояние менее чем за сутки. Объяснить это чем-то кроме магии не представлялось возможным.

- Мамка без тебя истоскуется, да?! – гыгыкнул один из бычков, многозначительно подмигнув.

Гор помрачнел, потянулся было встать, но Крест опередил, не глядя двинул шутнику локтем под дых. Покачал головой, предостерегая – не сегодня, мол. Шутки про мать, были гарантированным способом быстро вывести Гора из себя.

Во дворе, в школе, друзья, соседи, - все знали, что до тринадцати лет Гора мучили кошмары. Шли годы, дети становились взрослее и острее на язык, а Гор все так же спал с матерью в одной постели. Это были не просто страшные сны, а удушающие, полные невыносимого ужаса реальности, после которых его колотило крупной дрожью, и не кричал он только потому, что горло стискивали невидимые темные щупальца. После тринадцатилетия кошмары никуда не делись, просто однажды устав от насмешек, Гор решил бороться с проблемой самостоятельно, выбив у шуток почву из-под ног.

Хуже всего, что он и сам чувствовал ту волнующую, совершенно не материнскую нежность, с которой мать порой гладила его волосы, целовала в висок или касалась плеч. Стыд, чудовищный стыд заставлял его раз за разом бросаться в драку, даже в заведомо проигрышную. Гор и сейчас покраснел, тихо радуясь, что в мертвяцком свете фонарей этого никто не заметит. Лиза схватила его за руку, крепко стиснула холодными пальцами.

- Будешь на Храмовой площади, в Вознесенский собор зайди, - Крест невозмутимо вещал о своем. – Ты ж русский пацан, хоть и выглядишь, как папуас, и кликуха у тебя папуасовская. Если просто так не захочешь, то зайди, когда прижмет. Вот почувствуешь, что все, край, вспомни, что русский человек всегда в храме помощь найдет. Серьезно.

- С чего ты взял, что прижмет? – спросил Гор.

- В дьявольское логово едешь, братуха. Конечно прижмет.

Крест очень серьезно покачал головой, и, не прощаясь, пошел обратно. Бычки потянулись следом. Вскоре, с другого берега человеческого моря донеслось приглушенное, «с дороги, лять!».

- А он прав, - Лиза приподнялась на локте, заглянула Гору в лицо. – Баран безмозглый, а прав. Ты реально осознаешь, что можешь не вернуться?

- Осознаю, - буркнул Гор. – Что вы все заладили, блин? Комендант, мать, даже Крест! Теперь ты еще!

- Это потому, что мы все тебе завидуем, и надеемся, что ты передумаешь, – очень честно ответила Лиза. – Но при этом мы о тебе еще и беспокоимся.

- Это Крест обо мне беспокоится? - Гор усмехнулся, тряхнул косой.

- Не цепляйся к словам. Мама твоя, я – этого разве мало? – Лиза понизила голос. - Слушай, Гор, поправь меня, но ты ведь так ни с кем и не…?

- Тебе-то что? А может с кем-то и успел уже?

- Если не со мной, значит ни с кем. Ты красивый мужик, Гор. И умный. С юмором, опять же. Редкое сочетание. Психованный немного, ну так сейчас кто не психованный? Жалко будет, если такой генофонд пропадет. Может, пойдем?

Лиза кивнула в сторону уборной, из которой как раз вывалилась хохочущая стайка малолетних панкушек. На миг стало горько, что и она, друг с молочных зубов, видит в нем шикарный трофей, но глядя в ее голубые глаза, Гор понял, насколько убийственно серьезны ее слова про генофонд. Лиза уже тянулась к нему губами, неживыми, синими, то ли от освещения, то ли от холода, но Гор умудрился извернуться и звонко чмокнул ее в лоб.

- Прости. Прости, Лиз, правда, я не могу.

- Почему? – спросила так, словно ничего и не случилось, но глаза полнились обидой и непониманием.

- Я боюсь, - прошептал Гор, пряча взгляд среди провожающих его знакомых, малознакомых, и вовсе незнакомых людей. – Я все думаю, а вдруг они меня только ради этого и позвали, понимаешь? На Третьем круге девственники в цене, все знают… И если что-то изменится… ну…

- Визы не аннулируют, дурак ты этакий, - Лиза усмехнулась.

- Ты поняла, о чем я.

- Поняла.

Лиза помолчала, неловко выуживая из кармана пачку «Парламента». Подозрительно долго возилась с зажигалкой, чиркая колесико негнущимся пальцем.

- И ты все равно едешь?

- Да?

Лиза выдула ему в лицо тонкую струю дыма, пожала плечами, и сказала:

- Дурак.


III

Экспресс на Боград неприятно разочаровал. Обычная электричка, класса «Сапсан», коих тьма на любой региональной ветке. Серо-стальная голова, с красной полосой вдоль окон, убегающей по стенкам вагонов до куцего хвоста – ни малейшего намека на тайну, обещанную окружающими Боград слухами. Даже проводница оказалась обычной миловидной блондинкой в фирменном сером жакете и шапочке в тон. Она бегло осмотрела документы, просветила сетчатку глаза портативным сканнером, и с улыбкой попросила занять любое свободное место, а Гор все пытался разглядеть в ней что-нибудь, ну хоть что-то нечеловеческое: змеиный разрез зрачков, заостренные уши, клыки, на худой конец! Все впустую.

Вспомнился Арлекин, тощий очкарик в клубах дыма от электронной сигареты, что упился на проводах до зеленых чертей. Утирая перепачканные блевотиной губы, он совал Гору вытертую ассирийскую драхму и велел непременно отдать ее Харону, в оплату за провоз. Пьяно икая, Арлекин хлопал Гора по плечу, не понимая, что отделен от перелома пальцев лишь тонкой черноволосой девчонкой, разлегшейся на коленях собеседника.

- Я с Лоскутиным общался, вот как сейчас с тобой! Он первым от нас в Боград поехал, еще когда китайцы на границе бузили. Первым, прикинь?! Тогда еще даже квоты не ввели! Тетка моя техничкой работает в той психушке, где он лечится, я ее уломал меня к нему провести. Он же легенда, чувак, реально легенда! Он мне лично сказал, что Харону надо дать монету, иначе труба…

Пряча усмешку, Гор прошел мимо проводницы, у которой не было ни змей в волосах, ни когтей на пальцах, ни поясного ожерелья из черепов, про которые спятивший Лоскутин лично рассказал полудурку Арлекину.

После перрона, на котором даже голуби не ходили, вагон показался многолюдным, Гор насчитал четыре человека, включая себя. Слева, у самого тамбура, в окружении трех неподъемных рюкзаков, расположился пожилой китаец в черном плаще и очках-фишках, похожий на мафиозного босса из старых гонконгских боевиков. Конечно, куда без китайцев! Он суетливо проверял застежки сумок, подтягивал ремни, перевязывал тесемки, то вдруг вынимал разрешение из нагрудного кармана, и бережно разглаживал его на столе.

Ближе к выходу рыжая девица лет двадцати пяти погрузилась в планшет, закинув ногу в кожаном сапоге на стол. Носок сапога нервно покачивался. Все, начиная с одежды и фигуры, и заканчивая манерой держаться, выдавало в ней недорогую проститутку, или стриптизершу провинциального ночного клуба. Эта, судя по нашлепкам на рюкзаке, прибыла откуда-то из Европы.

Поколебавшись, Гор двинулся на правую половину, где, медитативно сложив руки на стол и прикрыв глаза, сидел крупный бритоголовый мужчина. От сломанной переносицы, огибая правую скулу, через весь череп тянулась многоцветная татуировка, знак одного из Запрещенных, Гор не сумел разобрать, которого. Хвост узора терялся где-то на затылке, или, вероятнее всего, по шее скатывался на спину. Тоже европеец, или, что скорее всего, из Штатов. В Старом свете мужчины такой брутальной породы почти полностью вымерли.

Не то, чтобы ярый адепт Запрещенных богов выглядел безопаснее старика и женщины, но от него хотя бы понятно, чего ожидать. Девушку Гор, как ни старался, просчитать не мог. Старик-китаец так и вовсе выглядел настоящей загадкой. Зачем ему столько сумок? Переезжает он, что ли? Культист же, судя по татуировке – посвященный. Не дергается, не елозит по креслу задом, знай себе медитирует – значит не в первый раз в Боград. Скорее всего, по долгу службы, а может даже живет там. Такой с расспросами к новичку приставать не будет.

Для верности Гор миновал еще пару рядов кресел. Бросил к окну полупустой рюкзак, плюхнулся сам, с наслаждением вытянув ноги. Мобильник показывал двенадцать минут первого – три минуты до отправления. Гор зевнул, с хрустом, потянулся, устраиваясь поудобнее, и понял, что ошибся. В первую очередь, в выборе стороны. Возле столика, держа на отлете легкую дорожную сумку, стоял лысый культист.

- Вы позволите?

Голос у незнакомца оказался глубокий, дикторский, его русский был чистым, а сумку он пристроил раньше, чем Гор кивнул. Гор и сам не понял, почему согласился. От пиетета перед старшими он избавился задолго до совершеннолетия, угрожающая внешность здоровяка-культиста его не пугала, да и свободных мест в салоне было полно. Скорее всего, разыгралось любопытство. Вблизи Гор разглядел руки своего соседа – руки матерого уголовника старой формации. Перстни на фалангах, розы ветров на тыльных сторонах ладоней, аббревиатуры у больших пальцев – все нарочито грубое, примитивное, того тошнотного бледно-синего оттенка, что, подобно плесени, заводится на человеческом теле от сырости тюремных стен. Тем разительнее был контраст с многоцветным сложным узором, покрывающим гладкую лысину.

- Утром откинулся, - заметив взгляд Гора, усмехнулся культист. – Вот, домой еду. Тридцать лет воли не видел.

Он не назвался, хотя явно был настроен поболтать. Гор решил держаться в той же манере.

- Тридцать лет? Не многовато для сто сорок восьмой? – Гор глазами указал на череп культиста.

Изрытые шрамами тонкие губы растянулись, обнажая крепкие желтые зубы, искусственно заточенные, словно в рот две пилы вставили. Мало того, что культист, так еще и людоед. Гор прислушался к себе – нет, ничего не екнуло. Он читал в сети, что на Дальнем Востоке в некоторых тюрьмах каннибализм если не норма, то уже очень близко к тому, - сказывалась близость Китая. Но готовясь к поездке Гор переворошил тонны информации о Бограде, и хотя большая ее часть оказалась мусором, из оставшихся крох, понял, что там его ждут вещи гораздо хуже.

- А ты в теме, я погляжу? Не зря я к тебе подсел! - культист рассмеялся. – Только, по этой статье уже давно никого не закрывают. Тут ведь как? Само существование Бограда – ежедневное оскорбление чувств верующих любой конфессии, но при этом каждое государство мечтает с ним дружить, да?

- Пожалуй, да, - подумав, кивнул Гор. – А если не за религию, тогда за что?

- Да нееет, за нее, родимую, - протянул культист, с любопытством изучая Гора. – Только не по детским игрушкам, а по реальной жести.

В молчаливой задумчивости тронулся поезд. Гор прикинул в уме список подходящих статей. Еще раз внимательно вгляделся в татуировку собеседника, отметив характерные для североамериканских индейцев уголки и лесенки. Наконец пролистал в памяти хронику двадцатилетней давности и мысленно присвистнул.

- Двести восемьдесят вторая? – недоверчиво спросил он. – Вы из Детей Вендиго?!

- В точку, дружище! – культист засмеялся, стуча ладонью по столу. – В самое яблочко!

Его заразительному смеху хотелось вторить, если бы не зубы, эти проклятые зубы, неестественно ровные, острые костяные пилы. Можно было не обращать на это внимания, считая дешевым понтом откинувшегося урки, но Дети Вендиго… Среди Запрещенных богов без усилий можно отыскать более мерзких, более уродливых, более равнодушных. Даже более жестоких. Но перещеголять вечно голодного Вендиго в кровожадности могли немногие. Заляпанные бордовым кадры хроники похождений его Детей замелькали перед глазами с тошнотворной быстротой.

- Тогда давайте так: тридцать лет – не маловато ли для двести восемьдесят второй? – Гор бесстрашно встретил насмешливый взгляд культиста. – Почему вы еще живы?

- Соскочил по малолетке, - здоровяк пожал плечами. – Мне ведь на судебном процессе только-только пятнадцать стукнуло. Из всей ячейки мимо вышки двое проскочили – я, и Длинная Тень. Только он срока не выдержал, удавился, а я – видишь, - за хорошее поведение, досрочно.

Гор скривился.

- Длинная Тень? Серьезно?

Понимающая улыбка растянула щеки культиста. Глаза его, блеклые, словно выцветшие, на мгновение полыхнули яркой радужкой воспоминаний.

- Ну да, ну да… Длинная Тень, Окровавленный Клык, Северный Ветер… Молодые были, глупые. Хотелось, чтобы все как у них, у настоящих, раскраска, перья, имена. Я ведь только в тюрьме понял, что нет никаких настоящих, нет никакого у них, и у нас. Есть Голод, дружище, понимаешь? Извечный, единственный Голод. И он одинаково терзает индейца племени сиу, и рус…

- Мне не интересно, - перебил Гор. – Честно говоря, мне вообще неприятно с вами общаться.

Культист подался вперед, навалился на стол, и тот заскрипел, невероятным усилием удерживая вес груды развитых мышц и тяжелых костей.

- Ну так пересядь? А?

- Не могу. Я занял это место первый, значит оно мое. А я не привык отдавать то, что считаю своим.

- А ты парень прямой, да?! – уже без тени улыбки спросил культист. – Резкий такой, уу-ух! Аж оторопь берет!

Он поглощал ответное молчание долго, как человек, знающий ему цену, привыкший к нему за долгие годы одиночного заключения. Пил без эмоций, как безвкусное, но необходимое лекарство, а напившись, откинулся в кресле, удовлетворенно потирая костяшки в синих наколках.

- Боград не любит прямых и резких, дружище. Ты, наверное, слышал, что это место Силы, место, где сокрыта великая мощь. Вот только тут, у вас, никогда не говорят, что сила эта скрытная, ползучая. Сила ядовитой змеи, перед которой пасует даже царственный лев. Москва и Пекин, Вашингтон и Париж – каждый из них больше и сильнее Бограда, но все они терпят его, потому что знают, - если дойдет до настоящей драки, подохнут оба. В лучшем случае – победителя добьют остальные крупные звери. Поэтому никто не хочет быть первым, парень. Поэтому все терпят змею в своих охотничьих угодьях, и делают вид, что это их выбор. На деле же у них просто нет выбора.

Гор мотнул головой, принимая игру.

- А если не так?! Если придет не лев, не медведь, не китайский дракон, а человек с мешком и палкой? Прижмет змеиную башку к земле, сцедит яд, съест мясо, а шкуру пустит на ремень. Ну, или на кошелек для своей скво. Что тогда, индеец?

Культист навел на Гора дуло указательного пальца.

- Ты этот человек с палкой?

- Почему нет? Кто-то ведь должен привести ваш городишко в чувство?

Раскатистый смех горной лавиной прокатился по вагону. Рыжая девица оторвалась от планшета, с недоумением поглядела на странно веселого пассажира. Пожилой китаец вновь принялся нервно перебирать застежки рюкзаков. Культист захлебнулся смехом, закашлялся, ожесточенно стуча себя по груди пудовым кулаком.

- Ты, двуногий, трехмерный, живущий чуть дольше мотылька, будешь учить Город-тысячи-богов, как жить правильно? – утирая слезы, недоверчиво переспросил он.

- Вот именно – тысячи. Боград наплодил богов и сущностей сверх всякой меры.

- Странный ты, парень. Говоришь, как христанутый паладин, хотя явно не из этих. Выглядишь, как индеец, но не разделяешь мою веру. Добровольно едешь в место, в котором такие как ты не живут дольше двух дней. И, самое странное, я в чем-то даже согласен с тобой. Богов действительно многовато. Правда, в главном ты неправ. Сущность всего одна, и такая шизофрения для нее – норма.

- Если у Вселенной шизофрения, кто-то должен назначить ей лечение, так? – упрямо гнул свое Гор.

Культист покачал головой, вновь широко растягивая свою жутенькую улыбку.

- Знаешь, дружище, у тебя ведь тоже нет выбора. Либо ты перестанешь быть прямым и резким, либо город сожрет тебя. Может быть даже моими зубами. Внешний мир зовет богов Запрещенными, легализуя только самых удобных, как Россия со своим Христом, но в Бограде нет ничего запрещенного.

Внешне Гор не подал виду, но внутренности его на мгновение свернулись клубком. Живот заныл, будто его уже вспарывали улыбчивые зубы-пилы. Тон культиста оставался спокойным, но именно это спокойствие, будничность, с которой говорил бывший зэк, заставили Гора поверить, что все всерьез. Он действительно едет в самое страшное, самое странное и самое притягательное место на планете, едет добровольно, и, как сказала Лиза, может не вернуться.

- Я ведь в самом деле сожру тебя, парень, - в унисон его мыслям, доверительно сообщил культист. – Как только мы прибудем в Боград, начинай обратный отсчет.

Гор усмехнулся самой гадкой из своих улыбок и демонстративно растянулся на сиденьях, подложив под голову рюкзак. Лежа заметил под столом полку с пледами, вынул один и накрылся с головой. Запоздало подумал, что очень уж это похоже на детскую попытку спрятаться от кошмара, но решил, что мнение культиста волнует его не так уж и сильно. Очень подмывало, но он все же не стал разочаровывать его правдой о том, что поехал в Боград только для того, чтобы сбежать из дома. Всего лишь разведка, говорил он себе так долго, что уже и сам почти поверил в это.

Спать Гор не собирался – заснешь тут, когда напротив сидит здоровенный бугай, угрожающий убить тебя, не далее, как завтра утром. Но под пледом оказалось тепло и мягко, а вымотанные ссорой с матерью нервы требовали отдохновения. Гор не заметил, как задремал, а уже оттуда соскользнул на самый нижний, самый темный уровень сна.


***

Под утро, перед рассветом, отчаянно скрипя и лязгая сочленениями как дореволюционный паровоз, «Сапсан» остановился. Кондиционер работал в режиме холодильника, гоняя по вагону пахнущий озоном воздух. Натянув на нос колючий шерстяной плед, Гор спал, но при этом, вроде бы и нет. В странной полудреме он видел капли конденсата, с улиточной медлительностью ползущие по толстым стеклам, и дымное марево за ними, в котором прятались бетонные стены, увешанные коммуникациями, как елка новогодними гирляндами. Видел притихший салон, погруженный в утреннюю дремоту, и лежащий на столе телефон, показывающий ноль-два ноль-ноль. Ядовитым курсором мигал индикатор пути над дверью, застрявший между отметками Абакан и Иркутск. Красная точка Бограда светилась ровно посередине, и до нее не хватало каких-то пары миллиметров.

За два часа домчать до Абакана – мыслимое ли дело? Но в состоянии бодрствующей дремы Гора это ни капельки не удивляло. Как и тоннель на рельсах, в месте, где никаких тоннелей быть не должно. Он даже не был уверен, что это ему не снится. Кто-то включил дымовую машину, медленно погружая салон в удушливое облако, похожее на пары вейперской трубки. Оно поглотило пол, жадно слизнуло ноги старика китайца, белой кошкой вскочило ему на колени. Там покачалось, устраиваясь, и, видно не найдя удобного места, потекло дальше. Старик исчез, стертый белым дымом.

Стало нечем дышать. В пелене, сквозь закрытые веки, Гор разглядел силуэт, что склонился над китайцем. Тонкие паучьи конечности замелькали, ощупывая неподвижное тело, и Гору казалось, что он видит липкие нити паутины, сплетаемой в тугой кокон, где сбрызнутая желудочным соком начнет перевариваться живая пища

все еще живая все еще чувствующая способная выразить всю боль и отчаяние только глазами одними лишь глазами выкричаться и чтобы лишить его и этого глаза можно выпить выпить прямо сейчас

Гор заворочался, силясь проснуться, взбрыкнул ногами, пытаясь сбросить неподъемный плед. Слишком реалистичный сон не нравился ему, казался опасным. Но проснуться не получалось, он прочно застрял на границе пробуждения, в самый страшный час – Час Быка, демоническое время, когда силы зла в своем полном праве. Легкое зефирное облако катилось вперед, и Гор видел, что сплетено оно из тончайших белесых жгутиков, трепещущих под рвущимся из кондиционеров воздухом.

Тонконогий силуэт оторвался от китайца, вытянулся в рост, глухо стукнулся в потолок не по размеру большой головой. Сгорбившись, на полусогнутых, касаясь пола длинными руками, прополз по салону и взобрался на спинку кресла. Рыжеволосая спала на спине, запрокинув голову, по-рыбьи раскрыв рот. Она не могла видеть, как отростки тумана ползут к ее губам, как впитывают остатки розовой помады тончайшие жгутики, но Гору казалось, что она всеми силами пытается откатиться в сторону, забиться в щель между столом и креслом, спрятаться от щупалец, проникающих в самое нутро

в самую глубь еще глубже туда где что-то есть что-то есть что-то живое есть что там у тебя для меня есть есть есть хочу есть

Гор всхлипнул, борясь с параличом. Мышцы напрягались под кожей, жилы вытягивались в струну, но тело будто придавило скрещенными на груди руками. Застелило могильным холмиком шерстяного пледа. Напротив, по-турецки скрестив ноги, восседал культист, неподвижный, как деревянный истукан. Глаза его были широко открыты, и светилось в них, плескалось в них злое веселье, яростная радость, а где-то за ними тряслась от смеха безумная гнилая душонка.

Облако незаметно поднялось до сидений. Взобралось, цепляясь жгутиками за обивку. Гор захлебывался воем, чувствуя, как перебирая тысячами конечностей, по его ботинкам, джинсам, куртке, ползет живой туман. Когда же над ним склонилось тощее, нечеловеческое, непропорциональное, он понял, что был прав, и Лоскутин – псих, и Арлекин – дурак, и все гораздо, гораздо страшнее, чем какие-то убогие черепа, и когти, и змеи в волосах. Осталась только одна мысль, одно желание, оказаться отсюда, как можно дальше. Потому что в отличие от китайца и рыжей потаскухи, Гору нечего было предложить в оплату за проезд, кроме своей жизни.

Кроме своей жизни и… Нечеловечески тонкие, почти прозрачные пальцы, совершенно лишенные ногтей, крутили перед его закрытыми глазами вытертую ассирийскую драхму.

Драхма! Арлекинова монета! Откуда она здесь? Ведь не брал, вроде… Или брал? Жалобно скуля, Гор замер, следя, как перекатывается меж бесчисленных пальцев старая металлическая лепешка. Самым краем зрения вновь увидел культиста, его глаза, в которых веселье потихоньку сменялось недоумением, и уже скакал вслед за ним, мчался, размахивая горящим рукавами панический ужас.

Довольно проглотив драхму, туман метнулся к последнему пассажиру вагона. Отчаянным усилием воли культист разорвал паралич и взревел, как раненный медведь:

- Нее-еее-ееет!

Взметнулся туман, пеленая мощное татуированное тело. Мелькнула ломанная тень, и в доли секунды все втянулось в те двери, откуда пришло. Словно какой-то гигант вдохнул воздух огромными легкими. Гор развел плечи, выбросил вверх онемевшие руки, и с криком

проснулся. Поезд едва заметно покачивался на рельсах. Рыжая причесывалась, не отрываясь от планшета, напевая под нос что-то бравурное. Индикатор пути над дверью указывал красным курсором прямехонко на Боград. Гор проморгался, потер воспаленные глаза, отбросил мятый плед и впервые, со страхом, посмотрел на соседа.

Против ожидания, тот оказался на месте. Скрестив могучие руки на груди, культист привалился к окну, глядя на пролетающий пейзаж со странной смесью недоумения и брезгливости. Не похоже было, что он рад возвращению домой. Гор хотел обратиться к нему, но не успел. Поезд бесшумно сбросил ход.

Как ни мягка оказалась остановка, инерции хватило, чтобы грузное тело культиста завалилось вперед. Лоб с глухим стуком ударился о столешницу, голова безжизненно подпрыгнула и шлепнулась на щеку. В обращенном к Гору глазу застыло все то же недоумение пополам с брезгливостью. Проверять не было нужды, но перед выходом Гор приложил пальцы под широкую индейскую челюсть, проверяя пульс. Пульса не было, не было тепла, не было жизни. Кто-то унес все, оставив пустую оболочку, похожую на выпитую пауком муху. Гор повел плечами, сбрасывая липкую дрожь.

- Эй, красавчик, твоему другу нехорошо?

Рыжеволосая попутчица стояла в проходе, прислонясь к креслу так, чтобы выгоднее подчеркнуть и без того крупную грудь. Волосы собраны в два хвоста, на затылке ковбойская шляпа, клетчатая рубашка повязана высоко, открывая аккуратное колечко пирсинга в пупке. Вряд ли флиртовала, скорее всего, привычно обрабатывала вероятного клиента. По-русски она говорила неплохо, хоть и с сильным акцентом. Это не удивляло, - с появлением Бограда, русский стал чертовски популярным языком.

- Он мне не друг, - буркнул Гор. – И, кажется, он мертв.

- Ты собираешься его похоронить? Съесть? Сообщить семье? – рыжая смотрела так, будто одинаково верила во все три версии.

- Пожалуй, нет, - Гор помотал головой. – Точно нет. Ничего из этого.

- Тогда какого дьявола ты уставился на него, как Ромео на Джульетту? Оставь тело здесь, о нем позаботятся, я уверена. Это же Боград, так, красавчик? Пошли совершать безумства!

Глядя в ее шальные от счастья глаза, Гор не смог не улыбнуться в ответ. От нее веяло зноем и похотью, диким весельем и опасными приключениями. С ней хотелось совершать безумства, Гор чувствовал, стоит только начать, и он не пожалеет… но вместо этого, поддавшись внезапному порыву, он протянул руку к шее мертвеца и сорвал висящий на простом шнурке амулет – запаянный в металлическую гильзу тяжелый черный коготь, размером с указательный палец. В память о враге, поверженном без боя.

Аура рыжей вмиг померкла, стала тусклой, цвета грязного стекла. Огорченно поджав пухлые губки, девушка фыркнула:

- Красавчик, а такой скучный!

Она легко выпрыгнула на перрон, и радостно заголосила во все горло. Старичок китаец, в сотый раз проверяющий надежность своих рюкзаков, подскочил от неожиданности, и посильнее надвинул очки на переносицу. На миг Гору показалось, будто за дымчатыми стеклами в самом деле нет глаз.

Мимо вагона шли сосредоточенные люди, люди веселые, люди напуганные. С рюкзаками, фотоаппаратами, телефонами, кейсами, видеокамерами, защитными амулетами, священными книгами, ружьями, сумками.

Туристы.

Гор сунул амулет в карман и поспешил влиться в это разношерстное, разноязыкое стадо. Было семь утра, и возле самого порога Боград встречал гостей чудесами. Впереди стояло изрытое арками двухэтажное здание Вокзала, а за ним… накрытая паранджой утреннего тумана, за ним угадывалась титаническая фигура застывшего тролля.


IV

Глупо ждать добрых вестей от утреннего звонка, и все же, снимая трубку, я в тайне надеялся услышать что-то хорошее. Номер не определился, и само это уже должно было насторожить. Зубы стучали от холода, экран телефона не реагировал на прикосновения озябших пальцев – термостат не работал с начала гона. В комнате только что пар изо рта не валил, но я старался глядеть на вещи позитивно. Знали бы вы, какие счета приходят за отопление моей берлоги!

Я покопался в настройках, поднимая температуру тела на три градуса, и блаженно упал в кресло. Стоило бы еще вывести из организма излишки спирта, чтобы прогнать утреннюю слабость, но потом, потом, все потом. Не для того я пил, чтобы с утра чувствовать себя бодрым и свежим.

- Да? – каркнул я трубке.

Я совершенно не ожидал, что трубка заговорит голосом Охранителя.

- Влад, где ты был вчера ночью?

Вкрадчивый, тихий, спокойный, он моментально выдул из меня остатки хмеля. Когда тебе по защищенной линии звонит Охранитель, волей-неволей почувствуешь себя виноватым.

- Здравствуй, Абусалам. Нормальные люди сперва здороваются, особенно в такую рань…

- В Бограде нет нормальных людей, Влад, сам знаешь. Так где, говоришь, ты был вчера ночью?

- Абусалам, что за детский сад? – я, наконец, проснулся, и понял, чего от меня добиваются. – Звонишь ни свет, ни заря, будишь, устраиваешь какой-то допрос. Ты перед сном Агату Кристи читал, или детектив какой смотрел?

- Вадим, скажи…

- Хрена с два я тебе что-то скажу, пока ты не объяснишь, какого дьявола случилось!

Тишину трубки не разбавлял ни треск помех, ни дыхание собеседника. Я даже проверил, включен ли телефон – да, порядок, горит зеленая иконка. Охранитель как никто умел угнетать молчанием, но даже для него это было слишком – я вдруг почувствовал, как лезут по рукам мурашки, выползают прямо из кожи, почуяв мой страх. Будто на том конце линии распахнулась форточка в Космос, и в нее со свистом улетает воздух, проваливаются здания и машины, и я вот-вот провалюсь тоже.

- Кто-то умер, да? - спросил я, когда страх оформился в конкретное предчувствие. – Кто умер, Абу?

Охранитель по-прежнему молчал, но в этот раз я различил его дыхание, усталое, чуть сиплое от сигарет. Слышал даже, как стучит надсаженное кофеином сердце. Пусть так. Это лучше, чем ощущать, как тебя засасывает жадная Пустота. Он молчал так долго, что я совсем было уверовал, что пронесло, и ничего страшного не случилось, и если кто и умер, так это

- Старик Юнксу.

Как со стороны я услышал собственный выдох, бесконечно долгий, будто я сдерживал дыхание сотню лет. В некотором смысле так и было. Я всегда знал, что когда-нибудь это случится. Мы все знали, каждый из нас. Делали вид, что все на века, поздравляли друг друга и пили «Кристалл», и били бокалы на счастье. А теперь это произошло, и хотя от перспективы тряслись поджилки, я почувствовал облегчение – ожидание закончилось.

Есть вещи, которые не могут подождать до обеда. Смерть Старика Юнксу именно из таких. Охранитель знал свое дело, и был в нем хорош, потому-то он сразу позвонил мне. Далеко не каждый ом способен убить Старика Юнксу. Я способен.

- Я всю ночь пробыл дома, Абу. Пил, смотрел троллий гон, спал, ничего интересного. Я не убивал Юнксу, веришь?

Сквозь решето динамика я чувствовал, как Охранитель сканирует мои слова. Взвешивает их, разбирает на составные, выискивая части покрытые скользким серым налетом лжи.

- Верю. Спасибо, Влад, - голос его не потеплел ни на градус. – Сможешь подъехать?

Я устало вздохнул, мысленно посылая Охранителя на три буквы.

- Нет, Абу. Мне надо собраться с мыслями. Переварить ново…

- Федор Семенович тебя подвезет, - перебил Абусалам, и отключился.

Одновременно запиликал вызов домофона. Я в голос высказал все, что думаю про Охранителя и его методы работы. Ведь знал, все знал, где я был, что делал, даже шофера прислал заранее! Но все же полез с проверкой, сволочь! Я отключил домофон и поплелся в душ. Верный пес Охранителя подождет, не устанет, а мне действительно стоит собраться с мыслями.

В зеркало старался не смотреть. Старик Юнксу был ом первого порядка, каких на весь мир меньше трех десятков. Смерть для них не всегда означает конец, а зеркала в таких делах – первейший проводник. К тому же, что нового покажет мне отражение? Резкие скулы, римский нос, впалые щеки, черные волосы, на которые время насыпало изрядно соли. Я был бы похож на киношного вампира, если б не борода – киношные вампиры отчего-то предпочитают гладкие щеки. В общем, еще меньше, чем Старика Юнксу, я хотел увидеть в зеркале свои усталые глаза, похожие на застиранную голубую тряпку, и темные мешки под ними, полные пьянства и недосыпа.

По пути в ванную, я прихватил недопитую бутылку виски. День намечался дерьмовый. Почему бы не сделать его чуточку лучше?


***

На пересечении Брюса и Железнодорожников мы влетели в пробку. Посреди проезжей части, вынеся далеко вперед объеденную временем лапу, застыл погибший тролль. Старый, - ветра и дожди проточили в нем каверны, прорезали шахты, в которых взрослый человек мог ходить не пригибаясь. Похоже, выполз под самое утро, успел отойти едва ли на полкилометра. Спрашивается, чего не сиделось дома старому дураку?!

Вокруг окаменевшего исполина уже выросли строительные леса, и похожие на гномов работники горнодобывающих компаний умело разбирали мертвеца на составные части. Тонны золота, серебра, платины, драгоценные камни, за которыми не нужно нырять в недра земли, рыть тоннели. Которые нужно просто разобрать, рассортировать и развезти. Три Р-слагаемых горнодобывающего бизнеса Бограда.

Вереница машин двигалась медленно, поочередно просачиваясь в узкое бутылочное горлышко правой полосы. Пять регулировщиков сбивались с ног, направляя потоки. Я нервно крутил сигаретную пачку – Федор Семенович курение в машине не одобрял, а я предпочитал с ним не спорить.

Верная шестерка Охранителя словно вырезан из крепкого дерева, возможно дуба. У Федора Семеновича неприметный серый костюм, седые усы, сползающие к подбородку и идеальный пробор на правую сторону. Я подозреваю, что он голем. Прямой, как палка, с виду такой прочный, что копьем не проткнешь, бесстрастный, бесстрашный, и невероятно сильный. Лично видел, как он раскидал два десятка адептов Ареса-Марса, повернутых на боевых искусствах и холодном оружии качков. Хотя, конечно, голем такого уровня жизни – это нонсенс. Голем на службе Охранителя – нонсенс вдвойне. Искусственные формы жизни попадают под запрет даже местных, крайне либеральных законов.

Когда я, спустя полчаса, выкатился из подъезда, освеженный душем и виски, Федор Семенович невозмутимо стоял, плечом опираясь на бронированного «Мономаха» с лоснящейся глянцевой шкурой – личную машину Охранителя. В России на таких разъезжают президент и министры. Казалось, Федор Семенович ничуть не удивился, точно вышел я секунда в секунду. Выспрашивать у него подробности – дело глухое, и в этот раз это было даже к лучшему, у меня появилось немного времени для раздумий. Нет, я точно знаю, что Федор Семенович умеет говорить, но за годы нашего знакомства он сказал, должно быть, слов двадцать.

Мы ехали в частный сектор, метко прозванный в народе Могильником. Три улочки, тупичок, да два переулка одноэтажных деревянных домов и бараков, что остались еще с тех времен, когда Боград был крохотным поселком. Из удобств только электричество: отопление из печки, вода из колодца, сортир на улице. Здесь доживали свой век омы самого низшего десятого порядка, подрастерявшие силы, или не сумевшие наработать на обеспеченную старость. Почему Старик Юнксу осел именно здесь, оставалось только догадываться. Когда наши пути окончательно разошлись, я основал эскорт-фирму, а он председательствовал в совете директоров крупной горнодобывающей компании, но с тех пор прошли годы. Я не видел его лет десять, и знать не знал, где он, и что с ним сейчас. Да и, честно говоря, не хотел знать.

Ни разу не видев жилище Старика Юнксу, я, тем не менее, узнал его безошибочно. От этого старого сарая, обитого рассохшейся дранкой, за километр тянуло бедой. Как брошенный в колодец чумной труп отравляет воду, так место убийства ома первого порядка отравляет воздух, ауру, самую жизнь вокруг. Почувствовав, что еще немного, и желание взрезать себе вены станет необоримым, я поспешно активировал щиты, накрылся Эгидой и Анкилом. Стало полегче, и я добавил щит Кавииля. Федор Семенович почувствовал, стрельнул в меня глазами через зеркало заднего вида. Да и плевать, пусть считает меня перестраховщиком, но на место гибели ома первого порядка неплохо бы заходить в бронескафандре.

У дома стояли три оперативника и судмедэксперт, ом четвертого порядка. Абдусалам собственной персоной, вытянув длинные ноги, сидел на пустой собачьей будке. В полном составе убойный отдел Бограда, не считая секретарши. Когда все городское население вооружено круче любой армии мира, волей-неволей задумаешься об эффективности большого штата полицейских. Город-тысячи-богов жил в режиме саморегуляции, и Абусалам с его бойцами были нужны только в особых случаях.

За руку здороваться не стал, поберег щиты, только кивнул каждому. Ребята с пониманием кивнули в ответ.

- Зайдешь? – разглаживая пальцами тонкие усики, Абусалам указал головой на высокий порожек. – Интересно твое мнение.

Я с сомнением оглядел двор, убогий даже по местным меркам. Жухлая прошлогодняя трава полегла под собственным весом. Косить ее никто не думал, ржавые косы, грабли и лопаты свалены под окном. Из травы торчат засохшие кусты борщевика, похожие на укроп-переросток. У сарая с провалившейся крышей, из которой выглядывают ветви мертвой яблони, гниет куча мусора – листья, газеты, разбитые банки, бутылки, перевитые серпантином картофельных очистков. Возле крыльца красный трехколесный велосипед без руля и сиденья. Лопнувшие покрышки, как черепа, увешивали косой штакетник. В прохладном воздухе тянуло печным дымом, весенней прелью, мокрой, едва отогретой землей. Отчетливо несло мертвецом. Этот запах чуешь не носом, его чуешь разумом. От него хочется нервно прядать ушами, встать в стойку, ощетинив загривок иглами шерсти, как охотничий пес.

- Вы не волнуйтесь, Владислав Арнольдович, - извиняющимся тоном пролепетал судмедэксперт. – Наши ребята все охранные растяжки сняли.

Я раздраженно отмахнулся. Двор давно просканирован, здесь действительно чисто, хотя остаточный след особо мощных растяжек еще сохранился. Мне не хочется заходить в этот дом, весь в ошметках голубой краски, будто обгоревший на солнце. Мне даже на порог наступать не хочется, но я должен узнать, что случилось со Стариком Юнксу.

Удивленно охаю, понимая, что уже стою у двери, вытягивая на себя тяжеленную створку. Петли не скрипнули, скользнули бесшумно и легко. Из сеней дохнуло пылью, сухим разложением, как в египетских гробницах. Я бывал под пирамидами, я знаю, о чем говорю.

Перебарывая себя, я шагнул через порог. Тугая пружина тут же притянула дверь обратно, погружая крохотные сени в полумрак. С торопливой нервозностью я толкнул вторую дверь, и вошел внутрь. Вернее, попытался войти.

Я провалился вперед, растянулся на полу – пальцы передали в мозг рисунок холодного, отполированного миллионами ног, камня. Колени отозвались болью, я зашипел, но тут же замолк, похолодев от затылка до копчика. Пустотелое эхо громадного зала зашипело в ответ со всех сторон. Волны густой темноты омывали мое лицо, я силился и не мог разглядеть собственные пальцы. Еле сдерживаясь, чтобы не заорать, я попятился. Вот сейчас мои туфли упрутся в дверь. Вот сейчас. Сейчас.

Дрожь пробежала по плечам, перекинулась на шею, затылок. Громко клацнули зубы. Дверь исчезла, растворилась во мраке, а шипящее эхо напротив, становилось все реальнее, объемнее. Абусалам, мразь, что ты натворил?! Куда ты меня забросил, гнида?!

Паника топила мозг, как слепого котенка. Невидимые руки сжимали мое горло, погружая в глубокую темноту, и она заливалась мне в глотку, заполняла легкие, захлестывала шею жгучими щупальцами. Я хотел кричать, и не мог. Хотел бежать, но застыл, точно ноги приколотили к полу гвоздями. Не хватало концентрации, чтобы сотворить простейшее заклятие. Осталось одно желание – сжаться, и по-рачьи ползти на выход, надеясь, что шипящее трескучее эхо не заметит, не услышит, не нападет.

Оно все же напало. Я только и успел почувствовать на лице поток воздуха, как нечто врезалось в меня, сминая, отбрасывая, пронзая. И все же я устоял на ногах. Почувствовал, как трещит, разлетаясь щепками, Эгида, как зеркальными осколками осыпается Анкил, а потом полыхнуло так, что темнота с визгом откатилась, проворно втягивая обожженные отростки. Огненный щит Кавииля, моя дурацкая, ненужная перестраховка, спасла мне жизнь.

Страха как небывало. Я вскочил на ноги, увеличивая яркость огня. Гори, чертова тварь! Слепни! Рукой замкнув круг, я обернулся, пытаясь понять, куда меня занесло. Даже в свете ревущего пламени не появилось ни стен, ни потолка – один лишь пол, ровно такой, каким ощутили его мои пальцы.

За стеной пламени верещало, стонало и корчилось. Что бы там ни было, оно не собиралось сдаваться. Я с ужасом увидел, как истончается мой щит. Попытки подпитать его ни к чему не привели – я вдруг почувствовал, как тяжело дышать, и горько рассмеялся. Умная зверушка! Нет кислорода – нет огня! И будто этого было мало, я понял, что из этого места не могу дотянуться до своего Луча!

Темнота сжималась, жадно откусывая потрескивающие оранжевые языки, как сахарного петушка на палочке. Огненная стена опала, и я понял, что все это время она мешала мне разглядеть главное. Шагах в десяти передо мной, в старом кресле с протертой обивкой сидел Старик Юнксу. Я не сразу признал его без глаз и кожи на лице. Он почти тут же исчез, проглоченный голодной тьмой, но успел напоследок улыбнуться пустыми кровоточащими деснами.

Взявшая разгон темнота полетела вперед, на меня, и я понял, что еле живой щит Кавииля на этот раз ее не остановит. В ее черной утробе орал от боли Старик Юнксу, звал меня – помочь, добить, или присоединиться. Я заорал в ответ, от ужаса и безысходности

и выпал наружу.

Ослепший, оглохший, потерянный в пространстве, я болтался в железных руках, безвольно позволяя тащить себя, куда придется. Меня усаживали на мягкое, и руки с извиняющимся голосом судмедэксперта совали фляжку, пахнущую коньяком. Зубы стучали о металл, в горло лилось жгучее, а я все еще был там, во мраке, один на один с мертвым Юнксу.

- Прости. Прости, Влад. Я должен был удостовериться.

Вытянутые контуры лица Охранителя проплыли передо мной. Длинные тени оперативников маячили на заднем плане. Зрение восстанавливалось. Кажется, в голосе Абусалама действительно слышалось извинение. Я потянулся врезать по этой мерзкой размытой физиономии, но не смог даже поднять руку.

- Абууу… - промычал я, лязгая зубами. – С-сука… тварь…

Он кивнул – так, все так, - но я чувствовал, он не сожалеет. Случись надобность, повторит не раздумывая. За это упрямство и верность делу мы его и выбрали. Я бессильно откинулся на спину, ожидая, когда вернутся силы, потихоньку тянул энергию из земли, из воздуха, из гудящих высоковольтных линий.

- Это Душегуб, - сказал Охранитель.

- Я з-заметил, - пробормотал я, содрогаясь.

- Душегуб не нападает на своего создателя.

- Я з-знаю, Абу. З-заткнись, п-пожалуйста.

Охранитель послушно заткнулся и отошел, а я, через силу прокручивал вновь и вновь эти короткие мгновения быстротечной схватки с чужеродным разумом. Если осквернить человеческое тело темным воскрешением, получится зомби, или умертвие, или упырь. Агрессивный живой мертвец, ненавидящий все живое. Если осквернить человеческую душу… Омов первого порядка чертовски сложно убить, но иногда с ними случаются вещи похуже.

- Абу, его пытали…

Я вспомнил ладони Старика Юнксу, гвоздями прибитые к подлокотникам, глаза, вырезанные вместе с веками, снятую на живую кожу.

– Что за чушь? – озадаченный голос Охранителя пронзил весенний воздух. – Пытать ома такого уровня… ну, ладно, допускаю, хотя ему достаточно было сбросить настройки на ноль... Но… Влад, ты что-то путаешь, это же Старик Юнксу!

- Он не сумел. Или ему не дали.

Я и сам понял, как страшно, неправдоподобно дико это звучит. Сильнейший ом запытан до смерти, превращен в посмертное пугало, погибель для случайных путников.

- Что станешь делать с домом? – спросил я.

Охранитель пожал плечами.

- Залью бетоном. Бригада уже выехала.

- Разумно, - кивнул я. – Самая разумная вещь за сегодня.

Угадав мое желание, Охранитель вставил сигарету в мои трясущиеся губы. Я даже не почувствовал, как он обыскивал меня в поисках пачки, не услышал щелчка зажигалки. Просто затянулся до боли в легких, закашлялся. Охранитель заботливо придержал сигарету двумя пальцами.

Он не хуже меня понимал, что случилось нечто из ряда вон. Это могло оказаться случайностью, глупейшим совпадением, на которые так богата Вселенная. Старик Юнксу не был святым, имел немало врагов и еще больше недругов. С привычкой вечно встревать не в свое дело, он мог разгневать кого-нибудь из богов. Но я не верю в совпадения. Я верю в злой умысел. Кто-то сломал Печать, и сделал это нарочно. Вопрос, как скоро этот кто-то доберется до остальных трех?


***

Когда я окончательно пришел в себя, Охранитель уже уехал, избежав заслуженного удара по морде. Заботливые оперативники погрузили меня в такси, назвали адрес, и даже заплатили водителю. Но после пережитого меньше всего мне хотелось возвращаться в пустую квартиру, где даже зеркала не занавешены.

Больше года я не появлялся в конторе раньше обеда, - одна из многочисленных директорских привилегий. Делами рулит мой зам, Сережа Кротов – по части магии слабоват, пятый порядок его потолок, зато в том, что касается маркетинга, настоящий бог.

Я ввалился в офис в одиннадцать утра, бледный как полотно, с бешеными глазами и растрепанной бородой. Персонал озадачено выглядывал из-за ширм, наблюдая, как их начальник опустошает кулер. Один Кротов невозмутимо вышел из своего стеклянного кабинета с папкой на сгибе локтя.

- Доброе утро, Владислав Арнольдович, - он кивнул, тряхнув зализанной челкой. – Из Министерства иностранных дел прислали списки.

Я глядел на него, как баран на новые ворота. Какие, к дьяволу, списки? Старик Юнксу, безглазый, приколоченный к креслу Старик Юнксу, чье обезумевшее сознание скоро зальют сотнями тонн бетона, вот что важно, а не какие-то идиотские списки.

- Туристический сезон начался, - подсказал Кротов. – Наши заказчики выделены желтым цветом. Агентов в сопровождение я уже выделил. Потенциальные клиенты выделены красным. Они в разработке.

Чтобы отвлечься, я принял у него папку, вынул первый листок. Про себя отметил, что рука почти не дрожит. Бегло проглядел список, особо отмечая красные строчки. Споткнулся в самом конце.

Перечитал раз.

Перечитал два.

Ничего не изменилось. Не может быть. Этого не может быть.

- Когда прибыл поезд из Москвы? – глухо спросил я, хотя знал расписание московского экспресса наизусть.

- В семь пятнадцать. Четыре с четвертью часа назад, - с готовностью отрапортовал Кротов.

- Да что за сраный день такой, а? – рявкнул я так, что любопытные сотрудники тут же попрятались за перегородками.

Страница в моих руках вспыхнула и осыпалась пеплом.


V

Вокзал Бограда мало чем отличался от Ярославского, - но теперь сам Гор глядел на мир иначе. Происшествие на границе что-то изменило в восприятии. Даже само слово обрело иной, режущий острой кромкой, смысл. Не пунктирная линия на карте, не полосатый столб, а тонкая грань, упав с которой можно оказаться где угодно.

Лихорадочно раздувались ноздри, фильтруя привокзальные ароматы – дизельного топлива, дезодорантов, пота и фастфуда. Все теперь казалось непривычным, новым, странным и чуточку опасным. Гор глазами поедал прохожих, в надежде увидеть нелюдей, но попадались только дворники, носильщики и таксисты. Последние были такими же назойливыми, как в Москве.

На счет нелюдей источники расходились во мнениях. Одни утверждали, что в Бограде на каждом перекрестке пасутся кентавры, а вампиры, все как один, работают в кредитных организациях. Другие же говорили, что и в обычном мире в банках работают сплошь упыри, а кентавры не могут существовать, в силу физиологических причин. Серьезные исследования этой темы были, разве что, у китайцев, но те не торопились делиться сведениями с остальным миром.

В ближайшем банкомате Гор впервые проверил карточку, полученную в визовом центре. Кредитный лимит в тысячу драхм – не абы какие деньги в Бограде, и кругленькая сумма в любой точке мира. Жаль, тратить ее можно только здесь, и только пока действует виза. Гор вспомнил свое недоумение, когда усталый клерк выложил перед ним гладкий черный кусок пластика, без каких либо цифр и надписей.

- Нас посещают люди из разных социальных страт, и каждый из них может принести Городу пользу. В идеале даже стать одним из жителей, - резиново улыбаясь, говорил клерк. – Считайте это подъемными…

Он так произносил это слово – Город, с заглавной буквы. Этот вертлявый сукин сын даже не обмолвился, что каждый будет приносить пользу на свой манер. Кто-то на самом деле пополнит шестимиллионные ряды его жителей, особенно если имеет задатки ома. Большинство по окончанию срока вернется домой, сохранив о невероятном приключении лишь самые смутные воспоминания. А некоторые… их немного, едва ли десять процентов… эти сойдут с ума, с молчаливого согласия властей пропадут без вести, или окончат жизнь на окровавленном алтаре Храмового квартала. За вторым кругом полно таких алтарей. Эти немногие и принесут самую большую пользу городу. Ради них все и затевается. Тысяча драхм на человека еженедельно – ничтожная цена за то, чтобы голодающий бог не покидал стены своего святилища.

В передвижном ларьке Гор купил шаурму и бутылку «Тархуна», цветом напоминающего ведьмовское зелье. Жевал на ходу, запивая приторно-сладкой газировкой, глазел по сторонам, в общем, вел себя как настоящий турист. Возле экскурсионных ульев, завешенных рекламой от брусчатки до крыш, он, наконец, нашел искомое. В камуфляже и берцах, покрикивая в мегафон, собирал группу длинноволосый остроухий эльф.

Шаурма встала поперек глотки. Гор встал неподалеку, делая вид, что читает объявления. Эльф вышагивал по брусчатке – загорелый, скуластый, торчащие из борцовки руки перевиты мышцами и кельтскими узорами. Платиновые волосы тяжело рассыпались по широким плечам, острые уши пробиты костяными серьгами, широкий тесак в кожаных ножнах хлопает по камуфляжному бедру. Весь он был, как персонаж компьютерной игры, нереальный, сказочный. Но вот ведь – ходит, живой, орет в мегафон немелодичным высоким голосом, как ярмарочный зазывала!

- Уникальная экскурсия в Левиафанову падь! Первобытная флора и фауна! Всего четыре человека! Осталось одно место!

Он остановился, набрал в грудь побольше воздуха и затараторил с новой силой.

- Последнее место на уникальную экскурсию в Левиафанову падь!…

Около старенькой «субару», с надеждой заглядывая в лица прохожих, топталась троица приезжих: зубастый китаец в расстегнутой зеленой ветровке, из-под которой выглядывала футболка с надписью «Я был в Бограде и ВЫЖИЛ», жизнерадостная пухлая брюнетка в очках, и…

- Красавчик! Эй, красавчик! – замахала рукой давешняя попутчица. – Давай к нам!

Цокая каблуками она налетела на Гора, обвила, потащила к машине. Ее мягкие пальцы держали железной хваткой, а слова со смешным акцентом патокой лились в уши. Вплотную, рука к руке, Гор почувствовал ее аромат – терпкий, с едва заметной ноткой горечи, и вновь подумал, что он уже приехал, он на месте, и можно поддаться… но все же не удержался от укола.

- Ты же сказала, что я скучный? – он язвительно ухмыльнулся.

- Сказала, да, - она и не думала отпираться. – Это не важно. Там будет весело, даже с таким букой, как ты!

- И что же там такого, в этой… пади?

Рыжая отмолчалась, подтолкнула Гора к эльфу, что с интересом оценивал его небесно-голубыми глазами. Гор споткнулся, неловко выровнялся и застыл, не зная, как поступить. Перед ним стояло иное существо, не человек, но так похожее на человека. Крохотный осколок иной жизни, иного мира, живое доказательство того, что планета не спятила, и Боград действительно полон тайн и чудес. Эльф открыл рот, сверкнув белоснежными зубами, среди которых выделялись небольшие острия клыков, и сказал:

- Двести пятьдесят драхм.

- А? – опешил Гор.

Он почувствовал себя донельзя глупо. Вблизи стало заметно, что нос у эльфа обгорел и облупился, а волосы не мешало бы помыть. От него пахло костром и бензином, и это было как-то неправильно. Хотя… откуда ему знать, чем пахнут эльфы?

- Стоимость экскурсии двести пятьдесят драхм, - терпеливо повторил эльф.

- Ого! Это за что?

- За самый экстремальный тур, который ты не забудешь до конца жизни, - эльфийская улыбка вновь блеснула клыками.

- Ну не знаю, - Гор с сомнением покачал головой. - Я в Чернобыль нелегалом ходил.

- Ты серьезно? – презрительно скривился эльф. – Это все равно, что хвастаться походом в супермаркет. Я предлагаю тебе настоящие впечатления. За вшивые двести пятьдесят драхм. Не, блин, серьезно, ты меня зацепил! Давай так – если по возвращению ты не скажешь, что это круче твоего занюханного Чернобыля в миллион раз, я верну тебе деньги! По рукам?

- Давааай! – прошептала рыжая, подталкивая Гора под локоть.

Исходящее от нее сияние, неуемная жажда жизни затягивала, как водоворот. В своем ковбойском наряде она теперь выглядела не стриптизершей, а покорительницей фронтира, готовая сутки напролет скакать по прериям, отстреливая команчей.

- По рукам!

Черная пластиковая кредитка перекочевала к эльфу. Тот проворно считал ее портативным сканнером и довольно потер узкие ладони. Гор и рыжая втиснулись на заднее сиденье «субару», с трудом отвоевав место у толстушки. С переднего кресла глуповато скалился китаец.

- Можно вопрос, красавчик? – рыжая шепнула прямо в ухо, отчего по шее Гора забегали теплые мурашки. – Ты гей?

- Что? Нет! – Гор попытался замахать руками, но не позволила теснота салона.

- Ты с Пинты глаз не сводишь…

- С кого?

- Пинта! Этот остроухий ублюдок! Я подумала…

- А ты не подумала, что я не каждый день встречаю живого эльфа?! – яростно зашипел Гор.

Ему казалось, что водитель все слышит, но не вмешивается из вежливости. Лишь поглядывает в зеркало, осуждающе. Рыжая тихонько прыснула в ладошку.

- Эльф?! Он?! Да у него даже шрамы еще не зажили! – она приятельски пихнула Гора в бок, словно не веря, что он купился на такой дешевый трюк. – Эльфов не существует, красавчик. Есть только пластика, и косплееры-идиоты, которым не жаль собственных ушей.

Рыжая еще долго что-то щебетала, шутила в голос, сама же смеялась над своими шутками, вертелась, как пчелка у цветка, но Гор погрузился в себя. Он недоверчиво смотрел на тонкие, не поддающиеся загару рубцы на остроконечных ушах и мысленно обзывал себя кретином. В зеркале заднего вида псевдоэльф Пинта поймал его взгляд, подмигнул залихватски, и нажал на газ. Никогда еще Гор не чувствовал себя таким обманутым.


***

На выезде из города пересели в заляпанный грязью «грэйт уолл», с забралом кенгурятника и катушкой лебедки на крыше. Стало просторней, но рыжая ковбойша, чьего имени Гор так и не узнал, все равно старалась сеть так, чтобы их бедра соприкасались. Ехали долго, почти четыре часа и по такой тряской дороге, что вскоре кончился запал даже у невозмутимого китайца. Он с тоской скалил кривые зубы на однообразный пейзаж, вздыхая так тяжело, точно вот-вот умрет.

Рыжая голова давно покоилась у Гора на плече, щекоча шею пружинками локонов. Он и сам придремал, убаюканный тряской и теплым женским дыханием. Снилась мать, яростная, безумная, - она металась по квартире, как пичуга в электрической клетке, обжигаясь о жалящие током прутья. Во сне Гору было почти стыдно перед ней, но о своем решении он не жалел. Смотри! – хотелось закричать ему. – Мне не нужна твоя опека! Я всегда справлялся сам, и сейчас справлюсь! Он промолчал, но мать все равно понимающе кивнула. Узкие ладони легли ему на плечи, и мать нежно поцеловала его в шею. Гор отскочил, как ужаленный, больно треснулся затылком о стекло, и проснулся. Рыжая ковбойша невинно зевала, терла спросонья глаза, но Гор не дал себя обмануть, - влажный след ее губ жег ему шею.

- Подъем, сонные мухи! – закричал Пинта, подкрепляя призыв вывернутой до упора рукояткой громкости радио.

Салон наполнился треньканьем банджо, хрустом стиральной доски и гнусавыми скороговорками на английском. Пинта в такт колотил по рулю грязными ладонями, подвывал дурным голосом. Пассажиры потягивались, стряхивая сон с липких ресниц. Гор опустил стекло, высунул наружу голову, с наслаждением глотая свежий весенний воздух. Здесь обрывался редкий лес, и начиналась степь, королева пейзажей. Омертвевшая шкура ее разрасталась зелеными проплешинами, омолаживалась после зимней спячки. В перепадах высот и мшистых холмах угадывались натоптанные звериные тропы. Боград совершенно скрылся из виду, зато на горизонте, поблескивала тонкая нитка реки. Большой Тесь, крупный приток Енисея, тянул свои воды, надежно замыкая границу Бограда. Чуть ближе, заслонив изрядный кусок лазурного неба, высилась черная гора, напоминающая…

- Ох, это потрясаюче! Ты видеть? Эта гора… wie ein Drache! Как дракон, ja?!

Толстушка возбужденно подалась вперед, сверкая очками. Пухлые ладошки колдовали с настройками фотоаппарата.

- Скорее, как Левиафан! - перекрикивая кантри, заорал Пинта.

Закрываясь от солнца козырьком ладони, Гор прищурился. То, что казалось игрой природы, причудливыми изломами горных пород, на деле оказалось тушей гигантского существа. Левиафан напоминал, скорее, гибрид огромной креветки и пиявки. Черное тело лоснилось на солнце, угловатые лапы живописно подломились, суставчатый хвост безжизненно вытянулся. Не было сомнений в том, что существо мертво.

- Mein Gott, es ist so enorm!

Сквозь забрызганную грязью лобовуху толстушка защелкала камерой.

- С ума сойти! – выдохнула рыжая. – В нем же километров десять?!

- У страха глаза велики! – снисходительно осклабился Пинта. – Три километра в длину, и чуть меньше половины километра в ширину.

- Ну да, всего лишь, - кивнул потрясенный Гор.

Пинта остановил машину возле каменного уступа, рогом выпирающего из покрытой кедровым стлаником и оленьим мхом степи. Здесь, кругом обступив крохотное кострище, хлопали открытыми пологами палатки. Двое мужчин, сплошь состоящие из камуфляжа, бород, винтовок и вскрытых бутылок пива, подрумянивали хлеб на тонких металлических прутьях. Поодаль грелся на солнце еще один «грэйт уолл», с кузовом, накрытым мелкоячеистой клеткой.

При виде мужчин, китаец засуетился, замахал руками, что-то требовательно спрашивая у Пинты. Тот, неожиданно бодро, ответил на китайском. С минуту они о чем-то разговаривали, отчаянно жестикулируя. Наконец Пинта обернулся.

- Я говорю – это наша страховка, на случай непредвиденных обстоятельств.

- И какие тут могут быть непредвиденные обстоятельства? – с сомнением выгнула брови ковбойша.

- Детка, это Боград! – осклабился Пинта. – Здесь все обстоятельства непредвиденные!

Он выпрыгнул наружу, с наслаждением потянулся, играя мышцами. Сходил к палаткам, поковырялся там пару минут и вернулся с двумя рюкзаками.

- Упаковывайтесь, сухопутные кр-р-р-рысы! – наигранно кричал Пинта. – Наша посудина идет брать Левиафана!

В рюкзаках оказались ботинки на высокой шнуровке, охотничьи комбинезоны и разный туристический скарб.

- А это еще зачем?

Гор подбросил на ладони большой, на пол-лица респиратор с двумя фильтрами.

- У тебя когда-нибудь портилась еда? Что-нибудь мясное? – Пинта усмехнулся снисходительно. – Падь, мой юный друг что-ходил-в-чернобыль-нелегалом, это не только ландшафт. Это еще и падаль.

Гор понимающе кивнул, беспрекословно просунул голову, регулируя тугой ремень на затылке. Глаз у Пинты оказался наметанным, - одежда и обувь пришлись впору. Только на китайце комбинезон болтался, как на вешалке, но он, казалось, не унывал, беспрестанно скаля безобразные зубы.

- Левиафан, как он здесь оказался? – спросил Гор, шнуруя ботинки.

- Упал. Прямо с неба.

Пинта воздел кверху палец с длинным грязным ногтем. Понять, шутит он, или говорит серьезно, не представлялось возможным. На любое недоверие у него был один ответ – это Боград, детка!

Пока туристы переодевались, бородачи заканчивали приготовления, устанавливали на джипы турели с широкими лезвиями гарпунов. Жужжал шуруповерт, рычал, подгоняя помощников, Пинта, возбужденно хихикала толстушка. Гор поглядывал на мертвого гиганта, сравнивая, были ли у него в жизни приключение хоть чуточку интереснее, и сам же себе отвечал – нет, не было. Он чувствовал, что начинает проникаться восхищением к этому месту, и ненавидел себя за это.


***

Позади остались полкилометра желтых зубов, выглядывающих из-под черно-розовой губы, и широкие пещеры ноздрей, в которые могла свободно заехать фура. Вблизи Левиафан потерял монолитность, растратил собственное величие. Огромное тело глубоко врылось в землю, куски дерна налипли со всех сторон, в складках росли кусты стланика, мох облеплял глянцевую шкуру. Лишь тонкие ноги, отбрасывая угловатые тени, напоминали, что это не просто гора, а гора мяса, да еще сладковатый запах падали проникал сквозь фильтры.

Гор бродил около исполина, впитывая впечатления, как губка, пытаясь угадать, как такое диковинное создание могло существовать в реальности. К черту фальшивых эльфов, к черту Город-тысячи-богов со всеми его тайнами! Перед ним лежал погибший Левиафан, обосновать которого не могла ни одна человеческая наука. Только магия, чертова ненавистная магия, пугающая и непонятная.

- Забирайтесь выше, на плавник! Там есть на что посмотреть! – прокричал Пинта, и Гор с изумлением понял, что пологий уступ на самом деле есть огромный плавник, плотно прижатый к туше.

Они карабкались вверх, оскальзываясь на мертвой плоти, и хохотали, и позировали толстощекой немке, а зубастый китаец, взопрев на подъеме, стянул куртку и размахивал ей, как флагом. Веселье продолжалось, пока в груде каменеющей плоти не открылась ровная выпуклая линза, голубая по краям, черная в центре – как маленький островок посреди озера. Она влажно блестела, переливалась, стоило взглянуть под другим углом. По краям ее густо росли тонкие острые растения без веток и листьев, у основания гнойно желтели липкие сгустки. Среди черных провалов и рваных пещер из гнилого мяса, эта штука выглядела фантастически красиво, как нарисованная.

- О, mein Gott! – пропищала из-под респиратора толстуха. – Прелесть какой!

Тонущий в пухлых ладошках фотоаппарат, отчаянно защелкал со скоростью пулемета.

- Пинта! Пин-таааа! – сложив руки рупором, закричала ковбойша. – Это что за красота?! Что это такое?!

- Это глаз! – донеслось снизу. – Последний уцелевший! Остальные сожрали…

Девушки брезгливо застонали, когда китаец с интересом сунул руку в черный зрачок. Гор перегнулся через край, заглядывая Пинте в запрокинутое лицо. Почему-то ему страшно не понравилось это будничное «сожрали».

- Кто сожрал?

Ехидная улыбка растянула треугольное лицо Пинты. Псевдоэльф вытянул руку, указывая куда-то выше Гора, и сказал:

- Он.

Сперва Гор не понял, о чем речь. Завертел головой, увидел, как пятятся девушки, как застыл китаец, так и не стряхнув с пальцев глазную слизь. Гор проследил за их взглядами, и ничего не увидел. Только когда впереди защелкало, заклокотало, он вдруг ясно различил покатый силуэт, слитый с землисто-серой плотью Левиафановой туши. В его стойке было что-то от крупных приматов, в облике – от медведя, а в морде нечто слоновье. Гор никак не мог взять в толк, что, пока существо не щелкнуло пастью, блеснув толстыми бивнями.

- Бегооом! – заорал Пинта.

И все понеслись. Быстрее всех сообразил китаец – с размаху плюхнулся на живот, звездочкой соскользнув к подножью. Как только ботинки стукнулись о твердую землю, он подпрыгнул, и побежал так, что лопатки под мешковатой курткой вздымались акульими плавниками. Девушки отставали от него самую малость. Тогда-то Гор понял, что замер, как испуганный заяц в свете фар, один на один с неведомой тварью.

Он неловко отпрыгнул к спуску, поскользнулся, и кувырком покатился вниз. Это его и спасло. Загнутая, как ковш экскаватора, грабля, с чавканьем воткнулась в то место, где он только что стоял. Существо не рычало, не выло – молчаливо преследовало жертву, и от этого становилось еще страшнее. Оборачиваться не было времени, но по шуму тяжелого дыхания, Гор понял, оно приближается.

Спасительный джип стоял шагах в тридцати, но у него не было этих тридцати шагов. В последнем рывке он рванул так, что ветер засвистел в ушах, а коса затрепетала воздушным змеем. Он спиной почувствовал прыжок, попытался выжать еще немного, но понял, что не сумеет. Ботинок зацепился за кочку, и Гор растянулся, оцарапав ладони о стланик. Он почти почувствовал горячее дыхание на шее, когда в воздухе тренькнуло, и над ним, блестя остро отточенным плавником, просвистела металлическая рыба.

Бородач на «грэйт уолле» заулюлюкал, стуча кулаком по кабине. Тренькнуло второй раз, и Гор понял назначение лебедок на крыше. Крутя веревочным хвостом пролетел еще один зазубренный гарпун. За спиной чавкнуло, заскребло, затопотало, как стадо слонов. Заорав «с доррроги!» пробежал Пинта, размахивающий двухметровым электрическим стрекалом. Синие молнии переливались на острие.

- Мать честная, здоровый какой! – приплясывая за пустой турелью, восхищенно орал бородач.

Гор отжался на руках и обернулся. Надрываясь жужжали лебедки, подтягивая к машинам упирающееся чудовище. Слюнявые клыки со звоном стукались о гарпун, силясь перекусить металлическое древко. Вокруг скакал Пинта, охаживая впалые бока монстра электрическим шестом. Он целил в шишковатую голову, но всякий раз попадал то в плечо, то в грудь. Монстр вздрагивал, отмахивался ковшеобразной лапой, но молчал.

Наконец Пинта изловчился, и всадил острие чуть ниже лба, где бугрились бородавчатые наросты, в то место, где у нормальных животных находятся глаза. Огромное тело взвилось на дыбы, нависнув над Пинтой на добрых полтора метра. Не выдержав, со струнным звоном лопнул один трос. Но монстр уже зарылся мордой в мох.

Гор не спеша поднялся на ноги, отряхнулся. Огляделся вокруг, оценил толстые болты на турелях, джип, предусмотрительно повернутый клеткой вперед, лежащую на капоте винтовку и чемоданчик с дротиками. Отметил умелость, с которой троица затаскивала поверженного монстра в клетку. На негнущихся ногах подошел к Пинте.

- Ты знал, что оно там?

К удивлению, голос не дрожал. Слова ледяными кирпичиками складывались в ровную промерзлую стену. Остальные туристы высыпали из салона, настороженно поглядывая на монстра, но близко не подходили – боялись.

- Пинта, это что за тварь? – крикнула ковбойша.

- Сангуизуга нигрум, - эльф обтер руки о майку. – Черный вурдалак. Отличается повышенной регенерацией и невосприимчивостью к боли. Очень крупный экземпляр! Он, вообще-то, трупоед, но может и…

- Я задал тебе вопрос, - с нажимом повторил Гор.

Пинта откинул со лба мокрые от пота волосы и посмотрел на Гора так, словно увидел впервые.

- Ну знал, да. Мы его две недели выслеживали. И что?

Гор дернул уголком рта, но сдержался.

- Вы его убили?

- Убили? Не, зачем?! Живьем они втрое дороже идут, – пропыхтел один из бородачей.

- И долго он в отключке будет?

- Я ему в мозг зарядил. Он у них крохотный, хрен попадешь. Но уж если попал… - Пинта горделиво подбоченился. – Думаю, минут пять е…

От удара в солнечное сплетение Пинта подавился словами и упал на колени. Цепляясь за грудь, он хватал воздух ртом, васильковые глаза покраснели, налились слезами. Сухо щелкнули предохранители, и два пистолета в упор посмотрели на Гора. Испуганно вскрикнула ковбойша. Толстушка немка прижала пухлые ладошки ко рту. Но Пинта, неожиданно поднял руку, прокашлялся и сказал:

- Остыньте, мужики! Пацан в своем праве…

Не отводя глаз от напряженных бородачей, Гор с чувством сплюнул под ноги.

- Вяжите свою сангвизигу, пока не очнулась, - прошипел он.

Те, как будто очнулись, принялись суетливо заталкивать в клетку короткие задние лапы вурдалака. Гор круто развернулся и направился к стоящим столбиками туристам. Массируя грудь, Пинта поднялся на ноги и ехидно бросил ему в спину:

- Ну что, пацан, правда это в миллион раз круче твоего детского Чернобыля?!

Не оборачиваясь, Гор показал ему средний палец.


***

Ночевать решили в лагере. Когда добрались назад, уже вечерело, и тащиться в обратный путь не было ни сил, ни желания. В темноте раскладывали еще одну палатку, для девочек, разводили костер, грели ужин. У бородачей, как нельзя кстати, нашлась бутылка сомнительного самогона, и бесконечные запасы сосисок.

Жидкость в бутылке явно обладала магическими свойствами, потому что обида на Пинту и его дружков быстро отступила на задний план. Это Боград, детка! – кричали они хором. Рыжая ковбойша вновь норовила прижаться, шепча что-то на ухо и глупо хихикая. Пинта, не стесняясь, сворачивал самокрутку с травой, приговаривая, что такого кайфа не даст даже самая лучшая афганка. Пухлая немка зарозовела, купаясь в лучах внимания китайца и бородатых охотников. Было весело и уютно.

Было бы, если б не вурдалак.

Цепляясь за решетку черными когтями, он не отрываясь следил за Гором. Только за ним. Гор чувствовал его липкий взгляд, хотя не мог объяснить, как можно чувствовать взгляд безглазого существа. Тупое рыло целило в него, стоило лишь сдвинуться с места, водило следом, принюхиваясь. От такого внимания становилось не по себе, но Гор не подавал вида, вместе со всеми смеялся, грел над костром руки, жарил сосиски, передавал пустеющую бутыль. Пока из клетки не раздался пронзительный свист.

Тонкая, почти птичья трель плыла в сладковатом воздухе степи, разносясь далеко по округе. От нее ползли мурашки по спине, и шевелились волосы на предплечьях. Гор сквозь темноту улавливал невидящий взгляд заросших глазниц, нацеленный ему в спину. Щелкнул фонарь, высвечивая уродливую шишковатую голову. Сжав мясистые губы, насколько позволяли бивни, вурдалак тянул легкими воздух, ноздрями выдыхая свистящие переливы. Казалось невероятным, что подобное страшилище способно производить нечто столь музыкальное.

- Чего это он?

Пинта повел фонарем, разбрызгивая уродливые тени. Охотники синхронно помотали нечесаными головами.

- Никогда такого не слышал, – пробормотал тот, что постарше.

- Серьезно? – притворно удивился Гор. – А я думал, вы давно этим промышляете…

Толстушка рассмеялась было, но укололась о встревоженные взгляды, стихла.

- Вот за семь лет ни разу такого и не слышал. Они, вообще-то, немые. Даже от боли не орут, - бородач задумчиво почесал кончик носа. – Пинта, а ты такое слышал когда-нибудь?

Псевдоэльф покачал головой. Происходящее ему очевидно не нравилось. Беспокойство, густое, как сироп от кашля, разливалось над лагерем. Подхватив стрекало, Пинта подошел к клетке, шваркнул по прутьям, для острастки.

- Ну, че распелся, опера?!

Вурдалак вжался в противоположную стену, насколько позволяло теснота клетки, и засвистел еще громче. От новых обертонов заныли пломбы в зубах, и кровь молоточками заколотила в виски Гора. Что-то громко залопотал китаец, Пинта ответил резко, раздраженно, и ткнул вурдалака в тощий живот.

- Просит, чтобы он прекратил, - бородач кивнул на китайца.

- Да уж лучше бы его заткнуть, - поежился его коллега. – Мурашки по коже, мать…

- Может, он на помощь зовет? – рыжая поежилась, вглядываясь в темноту.

- Какую, нахрен, помощь? – бородач недовольно поковырял в ухе мизинцем, словно пытаясь вытрясти назойливый свист. – Они одиночки, как медведи. Терпеть друг друга не могут.

Размахивая стрекалом Пинта ярился у клетки. Вурдалак, закрыв лоб толстыми ладонями, стоически сносил болезненные укусы электрошокера. Свист становился все громче, сложнее. Хотелось зажать уши, но он проникал сквозь пальцы, просачивался прямо в мозг. Казалось, еще немного, и кости черепа взорвутся от резонанса. Клетка тряслась.

- Да зак-рой же ты рот! – пыхтел сквозь зубы Пинта.

Он размахнулся, собираясь вогнать стрекало, как можно глубже, может даже пробить толстые ладони, да так и замер, не закончив. Свист оборвался. Вурдалак расставил мускулистые лапы, опершись на костяшки. Пинта смотрел мимо него, на крышу клетки. Рука с фонарем неуверенно дернулась, поползла вверх. Под ярким лучом соткалось уже знакомая плечистая фигура. Еще одна. По широкой дуге она взмахнула лапой, так медведь выбрасывает на берег жирного лосося, и Пинта вдруг стал на голову ниже.

Его голова не отлетела, оторванная, не повисла на сломанных позвонках. Она превратилась в фарш из мозгов, глазных яблок и обломков костей. Разодранная шея салютовала красной струей. Обезглавленное тело нелепо взмахнуло руками, и рухнуло навзничь.

Ночь взорвалась. Бородачи вскочили, опрокидывая недопитую бутылку в костер. Взметнулось пламя, озаряя на мгновение лагерь, и замершие возле палаток черные глыбы, покрытые короткой лоснящейся шерстью. Десятка два, не меньше. Языки костра втянулись, словно испуганные увиденным, и тут же завизжали девушки.

Как по команде, черные тени метнулись вперед. Поддетый толстой лапой улетел в темноту китаец. Затрещало раздираемое мясо, раздался короткий не то всхлип, не то писк, и все стихло. Толстушка, спотыкаясь, бросилась бежать, она отчаянно визжала, и вопреки своему весу двигалась очень резво. Ей почти удалось добраться до машин, когда в невероятном прыжке на нее обрушилось монолитное тело. Даже сквозь булькающий вопль Гор расслышал хруст сломанных позвонков.

Он откатился в сторону, едва разминувшись с бивнем. Тот пронесся так близко, что Гор успел разглядеть острый скол на самом конце. Тренькнула гарпунная пушка, и в костер, извиваясь и царапая застрявшее в груди древко, молчаливо рухнул вурдалак. Бородач лихорадочно засовывал в ствол гарпун, когда с левого борта в джип ударились сразу две тяжелые туши. Под визг смятого железа машина опрокинулась на бок и покатилась по склону.

Кто-то заперхал, громко, часто. Гор не сразу сообразил, что это короткими очередями кашляет автомат в руках второго бородача. Выскочив в центр, он поливал наступающих тварей свинцом, и грохот стоял такой, что не слышно было крика из перекошенного ненавистью рта. Гор пополз к последней уцелевшей машине – драться он и не думал. Бой проигран, надо уносить ноги, пока еще есть, что уносить.

Держась за колесо, он поднялся на ноги и обернулся. Как раз, чтобы увидеть, как поднятый на бивни умирает бородатый стрелок. Широкая пасть закрылась, перекусывая тело пополам. Ноги в зеленых камуфляжных штанах упали на траву, следом мокро шлепнулся клубок внутренностей. Гор еще успевал запрыгнуть в машину, у него оставались шансы, чтобы выбраться из этой заварушки живым. Но уже поставив ботинок на подножку, он увидел ее.

Возле костра, каким-то чудом уцелев в самом центре побоища, стояла рыжая ковбойша. Плечи, обвитые тонкими руками, вздрагивали. Взгляд ее терялся среди вытоптанного щедро политого кровью мха, не смея подняться, увидеть, как неспешно бредут к ней горбатые чудовища.

Черный как смоль вурдалак остановился напротив, втянул ее страх вывернутыми ноздрями. Морщинистый лоб перекатывался, будто тварь глубоко задумалась, переваривая незнакомый запах. Вурдалак ударил внезапно, не выходя из задумчивого оцепенения. Будто тяжелая лапа-ковш жила своей жизнью. Рыжая качнулась, охнула испуганно. Выпирающие из ее дрожащей спины острия когтей сочились красным. Ноги в ковбойских сапожках поднялись над землей, забились от крупной дрожи. Вурдалак обхватил девушку второй лапой, почти бережно, и с силой рванул тело в разные стороны.

Гор отвернулся, пряча лицо в темноте. Разворошенный костер дотлевал, отбрасывая на борт джипа тусклое багровое зарево. Ночь, плотоядно облизываясь, подбиралась ближе. С нею, бесшумно ступая грубыми лапами, шла молчаливая смерть. Заскрипел кузов, и Гор услышал, как над ним сопит чернота.

Не так он себе это представлял. Не так. Все кувырком, все наперекосяк из-за беспечности, из-за глупости. За юбкой побежал, приключений искать, дур-рак! Гор устало сполз по холодному боку «грэйт уолла». Он закрыл глаза и расслабился, готовясь встретить смерть. Дрожащий палец вцепился в серьгу, натянул так, что сделалось больно. Ладони покалывало, в сердце кипело варево из злости пополам с обидой. Как все-таки глупо, как мелко…

Что-то свистнуло, заставив задрожать испуганный воздух. Над головой у Гора зашипело, будто кто-то растапливал на сковороде огромный кусок сала. Завоняло жженым волосом и горелым мясом. В кузов грохнулось тяжелое тело, так что джип подпрыгнул на рессорах.

Распахнув глаза, Гор чуть не ослеп. Лагерь секли молнии. Толстые, как канаты, они появлялись из темноты, безошибочно разя трупоедов. Гор тряхнул руками, сбрасывая напряжение. До рези в глазах он всматривался в убийственный мрак, исторгающий молнии, пока не различил бегущего мужчину. В коротких вспышках он успел разглядеть лишь осунувшееся бородатое лицо, да запавшие глаза. Хлеща поляну электрическими дугами, незнакомец насквозь прожигал вурдалаков, которые, Гор не верил своим глазам, не обращали на это никакого внимания. Обжигаясь, падая замертво, все они, вся стихийная стая, рвались к нему, и незнакомый ом опережал их лишь самую малость.

Он добежал до Гора, рукой придерживая бок, задыхаясь от быстрого бега. Не останавливаясь, налетел, сбил с ног, накрыл собственным телом. В руке его почему-то была зажата сандалия с картонными крыльями. Он только и успел выдохнуть

- Держись!

как мир тряхнуло, подбросило, хорошенько встряхнуло еще раз, и Гор оказался в незнакомой квартире. Словно вывалился из барменского шейкера, больно ударился локтями. Незнакомый ом стоял рядом, упираясь руками в колени, в попытке унять одышку.

- Не вставай, - просипел он. – Это очень… очень…

Но Гор упрямо встал. На ногах оказалось, что мир все еще трясется в шейкере. От рези в желудке Гор согнулся пополам, и его вывернуло наизнанку.

- …очень дорогой ковер, - грустно закончил ом.


VI

На вторые сутки, после того, как Егор ушел из дома, Ольга поймала себя на мысли, что подолгу простаивает возле статуэтки Седого Незрячего. Сложив широкие лапы на животе, Магьян Кербет недовольно щурил подслеповатые глазки на падающий из окна свет. Весь его вид, от звездообразного рыла, до атрофированных задних лап, лучился самодовольством. Никуда ты не денешься, говорил он. Бросишься к моему алтарю, как миленькая, еще и умолять будешь, чтобы я удостоил тебя милостью, глупая заносчивая крыса!

Ольга смахивала с него пыль, как делала изо дня в день, и уходила заниматься другими делами, чтобы через десять-пятнадцать минут, через полчаса, через час, вновь обнаружить себя у потайной ниши, с закушенной до крови губой. Рой шершней в ее голове терзал и жалил воспаленный мозг. Седой Незрячий не тот, кого стоит беспокоить по пустякам! Но Егор не пустяк! Нет, конечно, нет! Но Седого Незрячего лучше не беспокоить, даже если повод серьезен. Лучше вообще его не касаться, обходить десятой дорогой, чтобы, не приведи боги, эта звездорылая мерзость не привиделась во сне! Но ведь Егор там! Он! Там! Один!

Ольга чувствовала, еще немного, и она захлебнется в истерике, начнет вытворять глупости, забудет об осторожности, и годы труда, самоотречения, приспособления, постыдных пряток, пойдут коту под хвост. Она сорвется, она выкинет что-то такое, что не скроешь, и перепуганные соседи сообщат куда надо, телефон доверия висит в каждом подъезде, рядом с контактами Управляющей компании.

Один звонок, и за ней приедет специальная группа захвата, экипированная последними разработками ведущих оружейников Бограда. Или вооруженные кликуши из Господних Псов. Или бородатые бойцы Зеленого Знамени. Или радикальные буддисты. Или кого там еще не успели законодательно внести в список Запрещенных богов? Они придут за ней, с крестами и четками, автоматами и гранатами, с вилами и факелами. Это их мир, поэтому правда и закон будут на их стороне. Таким, как Ольга, место в Бограде.

Она заказывала телефонные переговоры и бесстрастный голос, чином не ниже майора, дотошно выпытывал у нее подробности, куда, кому, зачем. Да, у нее была железная причина – ведь ее сын уехал в Боград. Но ее звонок был крайне подозрительным – ведь ее сын уехал в Боград. Призрачный майор допрашивал Ольгу добрых полчаса, прежде чем согласовал десятиминутные переговоры с круглосуточной службой поддержки.

Сонный оператор, молоденький низкоуровневый ом, отвечал заученными фразами. Да, Егор Богданов прибыл экспрессом в семь пятнадцать, в составе группы из Москвы. Как будто могли быть группы откуда-то еще! Да, территорию Бограда не покидал, за услугами фирм-экскортов не обращался. Нет, прямая связь с господином Богдановым невозможна. Да, невозможна. Да, даже если вы мать. Но напоследок, видимо вняв скрытой мольбе ее взвинченного голоса, напоследок, он все же сказал ей – не волнуйтесь, он еще жив. И повесил трубку.

- Пока жив! – заорала она, брызжа слюной в экран мобильного. – Пока жив, тупой ты ублюдок!

Короткие гудки отвечали предельно однозначно – в Бограде никому нет дела до тебя и твоего упрямого сына. А Ольга еще долго кричала в никуда, угрожала, требовала, молила, звала. В этом был свой плюс – вынужденный прослушивать ее истерику шпик полностью уверовал в образ свихнувшейся матери, и донимать ее расспросами не стал. В конце концов, обессилев, Ольга упала на кровать Егора и отключилась на два долгих, тревожных часа. Сон напоминал теплые сухие пещеры, где ворочалось что-то большое, белое, ноздреватое, похожее на полную луну в черном небе. Такие сны не сулили ничего хорошего, особенно человеку, который в них разбирается.

Пробудившись, Ольга первым делом прошлась вдоль потайных ниш. Воскурила благовония, капнула жабьей крови из пробирки, а кое-кому пожертвовала своей, взрезав привычное незаметное место на внутренней стороне предплечья – каждому по его потребностям. И только черная статуэтка Седого Незрячего не получила ничего. Даже бесполезный Иваисепо, гигантский горный заяц айнов не остался обделенным. Но каждый раз минуя нишу Седого Незрячего, Ольге слышался издевательский клекот белоглазой чуди.

Она пыталась связаться с Владом, но этот говнюк… ай, что там! Если человек Бограда не желает, чтобы его беспокоили жители внешнего мира, они его попросту не найдут. Кем бы ни были, и какими бы навыками не обладали. Пробовала вызвать Мими, и даже, кажется, нащупала нужный канал, но связь сорвалась, как хитрая щука с крючка нетерпеливого рыбака-любителя. Черт с ней, они с Мими всегда недолюбливали друг дружку. Но когда не ответил Старик Юнксу, Ольга запаниковала, и преступные глупости начали твориться сами собой.

В ванной комнате, перед зеркалом, расчерченным под классическое окошко Скайпа, она пришла в себя, огляделась, и поняла, что пути назад нет. За ее спиной догорел вспыхнувший мост, и обугленные балки полетели вниз, в гремящую горную реку. В большинстве цивилизованных стран у полиции имелись четкие инструкции: застав человека за тем, чем сейчас занималась Ольга, стрелять без предупреждения. Впрочем, сейчас она куда сильнее боялась ошибиться в мелочах из-за долгого отсутствия практики.

Людмила Семеновна была еще жива, но уже не шевелилась, даже глаза не открывала. Соседка, зашла проведать подругу, когда узнала про Гора. Набивалась с ненужной помощью, вынюхивала тонким клювом, чтобы потом обсасывать косточки с такими же стервятницами на лавочке у подъезда… Дальше, как в тумане.

Ольга не понимала, что на нее нашло – Людмила Семеновна была приятной старушкой, сплетни не распускала, всегда старалась помочь. Боги, да она нередко оставалась с Гором, пока тому не исполнилось пять! А теперь сидит, прислонясь к борту ванны, бессильно уронив голову с аккуратным седым пучком на макушке. Ссохшаяся грудь резко вздымалась и опадала, да трепетали бесцветные ресницы – вот и все признаки жизни. Неудивительно. В семьдесят с хвостиком лишиться столько крови!

Ольга перегнулась через борт, сняла прищепку, подставила блюдце. Прозрачная трубка, торчащий из яремной вены, покраснела, высасывая из старческого тела последние капли жизни. Ольга макнула палец в густую, остро пахнущую кровь и начертала на зеркале недостающую иконку видеокамеры и диалоговое окно. Лучше всего мозг настраивается на знакомые повседневные образы.

Из ванны раздался протяжный вздох, и соседка упала лицом вперед, сложилась пополам. Ольга этого даже не заметила. Держа блюдце на отлете, как художник палитру с красками, она критично разглядывала дело рук своих. В целом вышло похоже, но чего-то недоставало. Она отступила на шаг, еще раз смерила перемазанное кровью зеркало оценивающим взглядом и чуть не хлопнула себя по лбу. Точно! Список контактов!

Не задумываясь, предоставляя пальцам свободу действия, Ольга быстро набросала штук шесть аватарок, и зубастый гребешок напротив каждой – визуально сойдет за имена и ники. Кровь стекала по амальгаме, рисунки смешивались, проникали друг в друга, соединялись в знакомые образы. Только нужных среди них не было. Разве что этот вот… Ольга с сомнением поглядела на подсохший потек, темно-красный, почти черный. Нгояма, шакал проклятый. Людоед с железным когтем.

Ольга со вздохом ткнула пальцем в иконку, превращая рисунок в бордовый отпечаток, как на листке дактилоскопии. Отклик пришел меньше, чем за секунду, вынырнул всплывающим окошком, словно собеседник на том конце только того и ждал. Нервничал, проверял связь, не спал ночи напролет, лишь бы услышать заветный вызов. Скорее всего так и было. Кому нужен презренный Нгояма? Кто вообще про него помнит?

Губастая физиономия Нгоямы заполнила зеркало темнотой. Чернокожий, но не шоколадный, а как головешка, с деревянными тоннелями в оттянутых мочках, с коротким курчавым волосом, жестким даже на вид, он казался самым обычным африканцем. Выдавали акульи зубы, что не умещались во рту, и глаза, сиреневые пятна, в которых потонул даже белок.

- Ого! Вот это да! Ну и ну! – заухал Нгояма. – Госпожа Ол-гаа вспомнила про бедного несчастного Нгояму! Какой день, какой день!

Он не говорил на русском. Он вообще не говорил, в общепринятом понимании этого слова. Но Ольга прекрасно понимала каждое слово, выпавшее из закрытого рта. Линии на зеркале начали светлеть. Бледные черви помех проскользнули по экрану. Ольге стало противно, словно к ней присосалась огромная пиявка.

- Прекрати паясничать! - она передернула плечами от омерзения. – И не смей жрать, когда со мной разговариваешь!

Вывернутые губы сложились трубочкой, как в поцелуе, издали сосущий звук – иконка с видеокамерой исчезла, будто языком слизали. Ногояма округлил глаза в притворном испуге. Знает расклад, мелкий дьявол! Ему терять нечего, кроме своей жалкой жизни, а тот, кто к нему обратился, стоит на грани.

- Почему белая госпожа вспомнила о никчемном Нгояме? – он довольно заплямкал языком, слизывая очередную иконку. – Госпожа Ол-гаа скучает по дому? Госпожа Ол-гаа хочет узнать последние новости? Например о том, что Старика Юнксу больше нет?

- Юнксу умер? – ахнула Ольга.

- Госпожа Ол-гаа хочет узнать об этом подробнее? – Нгояма с готовностью подался вперед.

- Нет! – Ольга вскрикнула, замахала руками. – Нет! Постой! Постой…

Акулья усмешка разошлась хищным полумесяцем. Нгояма терпеливо ждал, ковыряясь в зубах железным когтем. Поганый падальщик, отброс из отбросов, сейчас он чувствовал себя на коне и наслаждался этим.

- Мне нужно в Боград, - без обиняков сказала Ольга. – Срочно. Сегодня уходит последний экспресс с туристами.

- Помилуйте, добрейшая госпожа! Вы, должно быть, перепутали бедного Нгояму с Министром ту…

- Заткнись, мелкая дрянь! – Ольга взвизгнула так, что зазвенело в ушах. – Закрой свою вонючую пасть, или клянусь, я развешу твои кишки прямо на этом зеркале!

Она замолчала, шумно дыша, прожигая глазами Нгояму, который от испуга стал бледнее. Ей почти хотелось, чтобы этот идиот потерял чувство меры. Хотелось разнести в кровавые брызги его глупое рыло.

- Ну, давай! - тихонько подбодрила она. – Давай, пошути еще!

Нгояма спрятал фиолетовые кляксы за шторками век и проблеял виновато.

- Прошу простить меня, госпожа Ол-гаа. Но бедный Нго… - он осекся под ее бешенным взглядом. – Я и вправду не могу доставить вас в Боград. Мои силы скромны, а возможности еще скромнее.

- Мне плевать на тебя и твои возможности, - Ольга устало подвела рисунок остатками крови, напитывая линии глубоким красным цветом. – Скажи мне, кто может? Кто еще не подавал квоты?

- Вы позволите? – Нгояма осторожно коснулся экрана железным когтем.

- Пей, - милостиво разрешила Ольга. – Пей, говори и убирайся!

Пульсирующий, похожий на толстую раздвоенную змею, язык засновал по зеркалу, счищая с него кровавые линии. Изображение начало таять, дергаться от помех. Нервно постукивая пальцами по раковине, Ольга ждала, пока людоед насытится. Наконец, когда осталась только рамка, Нгояма сыто рыгнул.

- Квоты не заявил только один храм. Храм Седого Незрячего.

Нгояма проворно слизнул остатки крови и втянулся внутрь зеркала, как картинка на старых телевизорах. Как раз вовремя. Ольга в бешенстве воткнула кулак в самую середину, распустив стекло на множество ветвистых трещин.


***

Потом была отрезвляющая боль, перекись водорода, йод и бинты. Ольга шипела, с тоской вспоминая, что в другое время, заживляла такие раны не думая. Здесь приходилось жить обычной жизнью, что означало – страдать, как человек. Чертово захолустье! Весь мир после Бограда чертово захолустье!

Во внешнем мире магия была уделом очень узкого круга избранных. Большинство стран объявили омов вне закона, и любую магическую деятельность пресекали на корню. Африка еще как-то пыталась удержаться в правовом поле, но даже там открыто практиковали магию только в совсем уж глухих местах, вроде Сомали.

Боград существовал над законом, открыто торгуя артефактами и услугами. Вам нужна вещица, способная уберечь вас при взрыве бронеавтомобиля? Купите Эгиду! Вам нужна вещица, способная пробивать магическую защиту? Могу предложить Палицу Индры! Ни одна Эгида не устоит! Сам Папа Римский, не скрывая, носил на шее сделанный в Бограде Крест святого Петра, чем немало смущал паству.

Любой, самый захудалый ом первого порядка мог и умел больше, чем самый опытный его коллега из внешнего мира. Воплощенные боги поставляли чудеса на экспорт, взамен получая веру новых адептов. Для тех, кто не очень нуждался в вере, по единственной железнодорожной ветке, соединяющей Боград и Москву, ходил тюремный состав, в один конец перевозящий заключенных-смертников.

Шипя от боли, Ольга закончила перевязку. Чувствуя себя столетней старухой, поплелась на кухню, ставить чай. Настроение было – впору вешаться, и если бы это решило проблему, Ольга давно бы уже удавилась на дверной ручке, или… о, она знала массу способов отправить человека на тот свет! Подлец Нгояма вовремя унес ноги!

Сидя на кухне, она смотрела, как трепещет огненно-синий цветок. Голова стала пустой и гулкой, как подземная пещера, которые так любит… нет, не думать, не думать, об этом не думать! Это не стоит такого риска! Ничто в этом мире не стоит такого риска! Ничто в этом мире, подчеркнула она. А в том?

Мягко пиликнул дверной звонок, выводя Ольгу из прострации. Она удивленно огляделась. Кухня тонула в полумраке, за окном маячил подступающий вечер. На плите алел выкипевший чайник. Ольга поспешно отключила конфорку, бросив беглый взгляд на часы. Восемь вечера?! Откуда?!

Звонок не унимался, и Ольга поспешила в прихожую. По дороге плотно прикрыла дверь в ванную. Подумала, что неплохо было бы проветрить, пряный запах крови мерещился всюду, но времени не оставалось. Кто-то за дверью настойчиво требовал впустить его. Сердце Ольги колотилось у горла, воображение рисовало группу спецназа, вставшую в боевой порядок, или толпу соседей, обличающих ее в убийстве Людмилы Семеновны. От волнения Ольга даже забыла посмотреть в глазок.

На лестничной клетке стояла подружка Егора, та, черноволосая, со стрижкой под мальчика. Ольга напряглась, вспоминая. Она ненавидела всех их, а девушек особенно, и не запоминала имен.

- Ольга Артемовна, добрый вечер! Я Лиза, подруга Егора.

Девчонка кивнула. Ольга смотрела на нее, недоуменно приоткрыв рот. Ольга Артемовна. Да ведь это она Ольга Артемовна! Боги, почему ей досталось такое дурацкое отчество?! Титаническим усилием она выдавила из себя вежливую улыбку.

- Добрый вечер, Лизонька. А Егора нет дома. Он уехал…

- В Боград, я знаю. Я к вам.

- Ко мне? – опешила Ольга, и даже огляделась, точно в квартире мог быть кто-то еще.

- Ну да, - девчонка в замешательстве тряхнула челкой. – Вы звонили, сказали, что Го… Егору нужна помощь.

- Я звонила, - тупо повторила Ольга. – Сказала, что…

Тонкие брови Лизы удивленно изогнулись. Ольга взглянула на себя ее глазами – в тапках, в халате, всклокоченная тетка, с окровавленной повязкой на руке. Чего доброго девчонка подумает, что она решила свести счеты с жизнью. Хотя Ольге было плевать с высокой колокольни, что там подумает эта пигалица.

В комнате раздался грохот. Непонятно как Ольга почувствовала, что в потайной нише упала статуэтка Седого Незрячего, и все тут же встало на свои места. Беги отсюда, дурочка! – хотела сказать она. Но вместо этого, словно со стороны, увидела, как отходит в сторону, пропуская Лизу в квартиру. Руки сами собой повернули замок на три оборота, задвинули засов и накинули цепочку. Ольга похолодела. Она не пользовалась цепочкой, и никогда не запирала дверь на засов.


***

В этот раз все было проще и сложнее одновременно. Никаких манипуляций с зеркалами, никаких рисунков кровью, хотя крови было немало. Они с Лизой сидели за чайным столиком, лицом к лицу, как две закадычные подружки. Белая вязаная салфетка намокла и разбухла. На ней, задыхаясь, вяло бились лазурные рыбки Конго. Осколки амулета впивались в тонкие чешуйчатые тела, жизни в которых оставалось минут на пять.

Поглощающей звук Сферы едва хватало, чтобы накрыть столик и обеих женщин. Если ответа не будет с секунды на секунду, значит все впустую. Ольга намотала на руку лежащие на столе кишки, и с силой дернула, проверяя настройку. Лиза выгнулась дугой, замолотила ногами по полу. В ограниченном пространстве Сферы Тишины крик ее терзал барабанные перепонки сильнее, чем колонки крупного рок-фестиваля. Нужна боль, много боли, чтобы пробиться на ту сторону. Чтобы, потревоженный криком жертвы, под толщей земли заворочался Магьян Кербет, Седой Незрячий.

Лиза, наконец, выдохлась, уронила голову на развороченную грудь. В густых черных волосах торчал, отблескивая полированной костью, Велесов Гребень, лишающий воли. Из перекошенного рта капала густая слюна. Только бы девчонка не подохла раньше времени, обеспокоенно подумала Ольга. Ей ничуть не было жаль молоденькой дурочки, что на свою беду сунулась туда, куда не следовало. Ольге приходилось делать вещи и похуже.

Она уже было собралась вновь натянуть вожжи, когда Лиза захрипела и посмотрела ей в лицо. Глаза остались все теми же, небесно-голубыми, и черты лица не изменились, но в движениях проступило что-то хищное, хитрое. Ольга поспешно разломила маленький деревянный щит – одноразовую Эгиду. Запасы амулетов таяли с катастрофической скоростью.

- Мне нужно в Боград, Крыса, - выпалила Ольга, поняв, что ее слышат и слушают.

Связь оставляла желать лучшего, сеанс шел с задержкой в несколько секунд, потому передатчик иногда застывал, как мертвец, и от этого Ольге становилось по-настоящему жутко.

- Боград помнит тебя, - прохрипел передатчик голосом Лизы.

- Мне нужно в Боград, - повторила Ольга.

- Твое рвение похвально, но список уже составлен. Седой Незрячий может призвать тебя в следующий раз.

- Крыса, я не доживу до следующего раза. Сегодня.

- Хорошо… допустим…

Крыса задумчиво пожевал губы Лизы. По острому подбородку побежала кровь.

- Что дашь ты Седому Незрячему?

- Я дам ему жертву, - Ольга ответила не задумываясь. – Пять человек приведу.

- Нет, - Лиза тяжело замотала головой, раскидывая кровавые слюни.

- Десять? Двадцать?! Сколько?! – Ольга вскочила, опрокидывая стул, ударила кулаками по столу. – Сколько надо твоему ненасытному хозяину, тварь?!

- Неееет… Не это… - усмехнулись омертвевшие губы. – Боград помнит тебя. Седой Незрячий помнит тебя. Помнит, чьей женщиной ты была.

Ольга устало откинулась на спинку стула. В ладонях застряли осколки амулета тишины. Обреченные рыбки бились все тише.

- Чего он хочет? – смирилась Ольга.

- Ты отдашь ему Печать.

- Я никогда не пойду на это, Крыса, - каменным голосом сказала Ольга. – Я лучше сдохну здесь, но его не предам, понял?!

- Подожди, я не договорил, - усмехнулась Лиза. – Любую Печать.

Глядя в голубые глаза умирающей девчонки, Ольга видела за ними слепые бельма древнего божества. Одной Вселенной известно, для чего такому существу может понадобиться Печать. И все же она кивнула, почти не колеблясь. Ее ответ помчался в неведомое, сквозь синее глаза мертвеца, через Крысу, через белоглазую чудь, воющую в тоннелях под Боградом, прямо к Седому Незрячему, и он внял ее просьбе. Последняя рыбка взмахнула хвостом в последний раз. Лиза упала лицом в стол.


***

На выходе из подъезда Ольгу настиг звонок из Министерства туризма. Вежливый клерк пожелал ей доброго вечера, и сообщил, что ее имя стоит в списке последней туристической группы этого сезона под номером тысяча четыреста девяносто девять. Желает ли она…

- Да, она желает! - грубо оборвала Ольга. – Давайте без формальностей. Я прибуду на вокзал к отправлению поезда. Визу и прочие сопроводительные бумаги получу у проводника.

Клерк выслушал спокойно, вежливо поблагодарил, и ни словом не обмолвился о том, что запрос на получение визы Ольга не отправляла. В Бограде привыкли ко всякому. Не прощаясь, Ольга нажала отбой. На ходу вызвала такси. Пока недотепы из Отдела по борьбе с магическими преступлениями локализуют источник возмущения, пройдет не меньше суток, но береженного берегут боги. Лучше подождать такси у другого дома. В другом дворе. На другой улице.

В ожидании машины Ольга крутила в кармане древнюю ассирийскую драхму, точь-в-точь как та, что она тайком положила Егору в карман. Когда-то она думала, что еще не скоро воспользуется этими монетами. Что когда придет время, они с Гором вернутся в Боград королями, а не загнанными беглецами. Но здесь, за границами Города-Тысячи-Богов слишком многое зависело от слепого случая.